Рабочий уже приладил весло к статуе длинноногой девушки, собрал инструменты и ушел. А технический директор все еще сидел на скамейке у бездействующего фонтана.
«Материалы по магнетрону лежали в завязанной папке, — упорно вспоминал Константин Иванович. — Эту папку я опустил в портфель, не проверив предварительно ее содержимого. Были в тот момент искомые (он так и сказал мысленно — искомые) документы в этой папке или их уже и тогда не было на месте?»
Константин Иванович не мог ответить на такой вопрос. В этом-то и состоял весь конфуз создавшегося положения. Он встал и быстрой, упругой походкой сильного маленького гнома направился к своему автомобилю.
Он ехал по шоссе, глубоко задумавшись. Надо было подготовить ответы, если случится, что ему станут задавать вопросы.
«Я лично не считаю эти документы особо существенными», — отвечал технический директор завода воображаемому собеседнику.
«Заявка Муравейского и Веснина отказная. Такие заявки на непризнанные, неудачные изобретения тоннами выгребаются на свалку при чистке архивов бризов… Книжка, записная книжка покойного Мочалова? Ну, уж это, простите меня, это, мягко выражаясь, относится скорее к категории так называемого академического бреда, чем к реальным проблемам генерирования сантиметровых волн. Это такого же стиля материал, как приобщенные к описи записки о летучих мышах… Положим, не такой уж это, возможно, бред, эти его летучие мыши, — спохватывается Студенецкий. — Ориентация во тьме, ориентация по отраженным сигналам. — Он вспомнил свою беседу по этому поводу с академиком Зеленогоровым. Тот был в восторге от мочаловских этюдов об органах чувств у летучей мыши. — К черту мышей!»
Теперь Константин Иванович ведет в своем воображении беседу, исходя уже из новых, куда более остроумных посылок. Во время первой мировой войны англичане дали возможность немецким шпионам похитить ложные, специально для этой цели выполненные чертежи танков. Этим немцы были сбиты с толку, произвели напрасные затраты сил и средств на выполнение практически негодных машин.
Студенецкий улыбается. В самом деле, пример с танками звучит убедительно. Он развивает эту идею:
«Предположим худшее, предположим, что „магнетронные материалы“ попали к нашим зарубежным так называемым друзьям. Что ж! Пусть они попробуют разгрызть этот каменный орешек! Уверяю вас, это обойдется им значительно дороже расшифровки ложных чертежей английских танков».
Вдруг мысли Студенецкого принимают другой оборот. Руки его судорожно вцепляются в руль, машину встряхивает.
«Какие у вас основания полагать, что материалы по магнетрону были похищены?» — слышит он голос допрашивающего.
Голова начинает кружиться от пряного, назойливого запаха. Это цветы дяди Коли Мазурина.
«В самом деле, почему эти документы похищены? Их никто не похищал. Они просто затерялись где-нибудь в шкафу. Надо еще раз все перерыть в столе, пересмотреть все папки. Возможно, это вовсе не та папка! Нет, папка та самая, та самая… Но, — продолжает Студенецкий, — поскольку речь идет о бдительности, мой гражданский долг предупредить, довести до сведения, до всеобщего сведения свои сомнения… В чем сомнения и что именно довести? — прерывает он сам себя. — Фу, бред какой! Этак можно черт знает до чего додуматься. Несомненно, бумаги найдутся. Какой смысл имело бы похищение, когда их можно было просто сфотографировать?»
Последнее кажется ему весьма разумным. Он успокаивается. Машина идет тише.
Дорога переходит на подъем, и красные лучи уже низкого осеннего солнца бьют в глаза. Константин Иванович поднимает руку, чтобы отогнуть вниз щиток-козырек, укрепленный над ветровым стеклом. И оттуда сверху, из-за щитка, на его колени падает цветок. Четыре вложенных один в другой колокольчика, размером с большой бокал каждый. Цветок еще сохранил сочность и свежесть красок. Четыре колокольчика: красный, оранжевый, фиолетовый, синий. Но нежные бахромчатые края лепестков уже утончились, начали сворачиваться, чуть потемнели, или, быть может, это только кажется…
Константин Иванович левой рукой взял цветок. Золотые тычинки колыхались перед его глазами. Странное произведение тепличной атмосферы, искусственного опыления, результат многолетнего кропотливого труда.
Да, я смерть твоя,
Да, я съем тебя! —
мелькнули в памяти слова детской песенки.
Студенецкий опустил лицо к лепесткам. Вновь и вновь втягивал старик воздух, расширив ноздри и полузакрыв глаза, но запах все слабел, затихал. Теперь Студенецкий ощущал чуть кисловатый аромат пригретого солнцем лимона. Затем и это пропало, и остался только терпкий смоляной запах листьев и стебля.
Константин Иванович осмотрелся. Машина поднимается на Поклонную гору. Вот слева от дороги обрыв, справа дача тибетского знахаря Бадмаева. Здесь мистер Френсис предложил ему не ссориться. Не странно ли, что он выбрал маршрут, по которому его два дня назад возил Френсис?
И вдруг воспоминание, яркое и беспощадное, воссоздает всю картину. Воспоминание, от которого он так долго бессознательно убегал, соединяет в одну логическую цепь все разрозненные факты.
Копию статьи Веснина и Ронина и копию заявки на изобретение Константин Иванович сам, своей рукой, дал Френсису вскоре после своей беседы с Муравейским о «пережитках капитализма в сознании людей». Френсис, который читал по-русски, весьма заинтересовался номером журнала Новости радио, где была помещена фотография Муравейского с магнетроном. Френсису хотелось бы, если бы это было возможно, несколько подробнее ознакомиться с циклом магнетронных работ, ибо, как он говорил, «у нас тоже высказывались технические идеи этого рода».
Константин Иванович не счел возможным показать Френсису работы в лаборатории, но он охотно вручил своему гостю копию авторской заявки Муравейского и Веснина и статью, написанную Весниным совместно с Рониным. Константин Иванович надеялся таким путем получить сведения об аналогичных работах, если они велись или будут вестись фирмой «Радиокорпорейшн». Эти сведения могли пригодиться, если понадобилось бы доказать, что в трудах Веснина нет ничего нового, значительного, оригинального. Эти сведения могли пригодиться также в том случае, когда потребовалось бы доказать обратное, доказать, что завод, руководимый Студенецким, может дать нечто большее для науки, чем пресловутый ГЭРИ, что на заводе разрабатываются те же проблемы, как и в известной своими передовыми идеями американской фирме.
Позже Константин Иванович забыл спросить Френсиса об этих бумагах. Передача их состоялась без участия Аллы Кирилловны, и потому никто на заводе не мог своевременно напомнить о них техническому директору. Френсис мог бы сам вернуть материалы по магнетрону без напоминания. Почему же он их не вернул? Если предположить даже самое худшее, то разве Френсис не имел времени снять с этих документов копии? Или ему непременно нужен был оригинал? Для чего? Решительно невозможно было при помощи копии заявки и копии статьи кого-либо шантажировать. Эти материалы могли быть на руках у многих.
— Просчитались, мой маленький джинн, — улыбается Студенецкий, — просчитались…
Левой рукой Студенецкий достает из верхнего кармашка пиджака свой душистый носовой платок и вытирает лоб.
— Просчитались, мистер Френсис, — повторяет он, пряча платок в карман.
Однако, как это ни странно, память, которую невозможно было заставить работать раньше, теперь, когда Константин Иванович вовсе не хочет думать об этом, восстанавливает последовательно, миг за мигом, все детали его последнего путешествия с Френсисом.
Когда Студенецкий выходил из машины в образцовое ателье на Невском, 12, он не оставил портфеля в машине. Даже не думая об этом, просто по привычке, он взял портфель с собой. Френсис, следовательно, ничего не мог оттуда изъять. И в этом весь ужас создавшегося положения. Ужас в том, что неизвестно, кто именно взял синюю тетрадь, куда она была передана.
«Нет, нет! Никто не брал эту тетрадь. Она выскользнула, упала на пол…»
В том, что тетрадь выскользнула из портфеля именно в тот момент, когда Константин Иванович пытался всунуть туда свою покупку, у него теперь не было сомнения. Даже закрыв глаза, он мог бы повторить каждое свое движение в магазине у прилавка. Он выхватил пачку бумаг, положил в портфель покупку; она оказалась слишком объемистой, и бумаги уже нельзя было вложить обратно. Он вынул покупку и понес ее в руке, сунув бумаги в портфель. Вот тогда-то, и только тогда, могла выскользнуть проклятая тетрадь. Ее могли даже просто вытащить самые обыкновенные воры, приняв ее за бумажник. Ведь переплет-то был кожаный!
«А что, если заявить в Бюро находок? Обратиться в милицию?»
Некоторое время он раздумывает, как, в какой форме сделать такое заявление. Он собирается даже повернуть машину, поехать на Невский, 12…
Но тут с такой же абсолютной, кристальной четкостью в его воображении рисуется картина, явно противоположная тому, к чему он только что пришел: ему кажется, что он заходил в магазин без портфеля, что портфель — он ясно видит это — остался лежать на заднем сиденье в машине. Портфель лежал там, когда Константин Иванович вернулся в машину со свертком в руке.
Потом ему снова кажется, что портфель был крепко прижат под локтем, когда он со свертком шел из магазина…
Нет, заявить о пропаже невозможно!
«В Омск, — решает Студенецкий. — Следует форсировать назначение Веснина в Омск. Омскому заводу необходимо наладить производство электросварочных прерывателей, срочно наладить. В противном случае мы не сможем освободиться от иностранной зависимости. Завтра же надо будет запросить главк, почему там медлят с оформлением приказа о переводе инженера Веснина в Омск. А что касается КБ… Если доведется создавать КБ по магнетронам, то начальником рекомендовать инженера Цветовского, Виктора Савельевича…»
На верхней точке подъема показывается идущая навстречу грузовая машина. Одновременно Студенецкий видит на правой стороне дороги треножник и на нем выкрашенную в желтый цвет жестянку с черным восклицательным знаком. Под треножником — открытый люк, в котором ведутся ремонтные работы.
Студенецкий поворачивает руль влево, чтобы объехать предупредительный знак. Переднее правое колесо «Линкольн-Зефира» ударяется о крышку люка. Студенецкий чувствует несильный толчок. Он еще успевает подумать, что ремонтные рабочие нарушили правила техники безопасности: крышку люка они должны были оттащить подальше, убрать ее с проезжей части дороги.
Теперь надо повернуть руль направо, чтобы разминуться со встречной машиной. Но Студенецкий чувствует, что рулевое колесо вертится удивительно легко, без всякого сопротивления, а машина не слушается руля. Рулевое управление испорчено.
Студенецкий нажимает па педали сцепления и ножного тормоза и, откинувшись назад, изо всех сил тянет на себя ручной тормоз.
Маленький Аладдин с электронной лампой в руках срывается со своего шнурка. Скользнув по щеке Константина Ивановича, он ударяется о ветровое стекло.
Машина круто сворачивает влево, движется поперек шоссе к обрыву Поклонной горы. Блестящий передний буфер «Линкольн-Зефира» ударяется о столбики ограждения. Дверцы раскрываются, и Студенецкий вылетает на край обрыва.
В ушах звенит, звучат трубы и флейты:
Думаешь ли ты, что этот миг есть жизни окончанье? Ах, нет, это лишь начало ее…
«Кто это поет? Да ведь это он сам, Костусь Студенецкий, студент-технолог, когда-то так сладостно пел арию Вертера. И ему отвечала глубоким контральто Шарлотта… Но как ее звали на самом деле? Неужели этот ужасный толчок вышиб из памяти имя девушки, которую он так любил?..»
Лакированный кузов «Линкольн-Зефира» клонится набок. Надо отползти, еще немного отползти…
«…Они любили друг друга так долго и нежно, с тоскою глубокой и страстью мятежной… Но это уже из другой оперы», — усмехается Студенецкий.
Он еще может иронизировать!
Машина опрокидывается, и дно становится вертикально. Но он отполз! Отполз! Он спасен!
«…Юлия ее звали. Какое протяжное и нежное имя!.. Но как враги они избегали признанья и встречи, и были пусты и хладны их краткие речи… Из другой оперы, из другой…»
Он еще смеется, но не может оторвать взора от лежавшего на боку кузова машины, который готов обрушиться.
«Какое оно темное, это днище кузова! — думает Константин Иванович. — Бездельники! Что они делают там, в гараже? Рулевые тяги обросли грязью… Еще немного отползти…»
Он думает, что если бы верить в загробную жизнь, то надо бы радоваться, стремиться к тому, что должно сейчас произойти.
«Нет! Нет! Надо действовать при жизни, при здешней жизни, при жизни здесь, на земле… Если б даже и наступило за гробом свиданье… Но в мире ином друг друга они не узнали…»
И снова звучит оркестр, мощно, стройно, красиво, и снова Шарлотта умоляет, зовет его к жизни.
За кузовом «Линкольн-Зефира» Студенецкий видит кабину грузовика, видит искаженное ужасом лицо водителя, видит руки, которые судорожно крутят руль…
Кузов «Линкольн-Зефира» нависает совсем близко, и Константин Иванович видит свежий излом металла лопнувшей тяги рулевого управления. Он делает отчаянное усилие, напрягает мышцы всего тела. Ему кажется, что он уже уполз далеко, далеко… Но он остается недвижим. Его пальцы лишь слабо царапают дорожную пыль.
Думаешь ли ты, что этот миг есть жизни окончанье, — повторяет тему оркестр. — Ах, нет, это лишь начало ее…
Гигантская электронная лампа в руках Аладдина вспыхивает нестерпимо жарким белым накалом. Оглушительная басовая нота звучит в ушах Константина Ивановича, и сознание его гаснет.