В 10 часов утра, после обильного завтрака, Муравейский, Веснин и Мухартов вместе с Садоковым вошли в здание выпрямительной подстанции.

Все переделки, которые вчера предложил Веснин, были выполнены. Токоограничивающие сопротивления были укреплены на изоляторах, на стене под высоковольтными вводами. К сопротивлениям были подведены питающие провода. На стене белели пятна алебастра, которым вмазывали штыри изоляторов. Оставалось произвести переключение высоковольтной линии с машинного преобразователя на выпрямитель.

Муравейский подергал штыри, пощелкал по каркасу:

— Командовать парадом буду я. Переключение произведу я лично. Перед отъездом я просмотрел фильм «Резекция желудка». Оперировал Петров — знаете, этот знаменитый онколог. Меня туда по знакомству провела одна студентка.

Мимо окон подстанции проехал электровоз. Он тащил наполненные шлаком ковши из цеха на отвал.

— Эти ковши они выльют, — пояснил Садоков, — приедут обратно в цех, станут на заливку, тогда можно будет начать переключение. С полчаса нам придется подождать.

Мухартов сел на табурет, Веснин подошел к разобранному машинному преобразователю, чтобы еще раз взглянуть на уравнительные кольца и сравнить их с предполагаемыми кольцами связи в магнетроне.

Муравейский продолжал развивать тему о великом хирурге.

— Представьте себе: все в белых стерильных масках; над столом, подобно огромной опрокинутой чаше, — хирургическая лампа. Под ней — операционное поле. Это говорится — «поле», а ведь это живой человек. Вы, Володя, будете вести наркоз. Вы, Илья Федорович, зажимать артерии. А вас, Михаил Васильевич, я прошу следить за пульсом и впрыскивать сердечные средства, если пациент начнет слабеть.

Веснин заметил, что, поскольку ему известна деятельность хирургов, первым условием является абсолютная тишина: у операционного стола не произносят лишних слов.

— Это во время самой операции, — отпарировал Муравейский. — Перед операцией они именно говорят, чтобы поднять настроение. Кстати, знаете, как работает Петров? Мне эта моя приятельница-медичка рассказывала. У него рядом с операционным столом на пюпитре всегда развернут анатомический атлас.

Муравейский развернул синьку — схему подстанции и, обращаясь к старику монтеру, сказал:

— Схему эту я вверяю вам. Итак, анатомический атлас уже раскрыт, и специальная сестра перелистывает страницы, чтобы главный хирург мог освежить свою память.

Никто, кроме Мухартова, не слышал того краткого, точного, чисто русского адреса, по какому монтер подстанции порекомендовал катиться Муравейскому вместе с его специальной хирургической сестрой.

Зазвенел телефон. Из цеха сообщили, что ковши прибыли на заливку шлака и можно отключать контактную сеть.

Муравейский рывком повернул рычаг блокировки и распахнул дверь в высоковольтное помещение. Войдя внутрь, он разложил на крышке трансформатора монтажную схему и еще раз сверил расположение проводников на схеме и в натуре на стене.

Действительно, он чувствовал в этот момент небывалый прилив сил. Теперь бы он не сравнил себя с гусарским ротмистром. Нет, он казался самому себе командиром целой армии, который перед началом боя еще раз сверяется с картой местности.

Машинный преобразователь был обесточен. Он продолжал по инерции вращаться вхолостую, гул его становился все ниже и тише.

Все пересоединения заняли не более четверти часа.

— Ну вот, они там в цехе еще, наверно, и ковши-то залить не успели, а мы уже управились, — сказал Муравейский. — Сейчас переведу питание. Они и не заметят, что обратно поедут, получая электроэнергию уже не от машинного преобразователя, а от ртутного выпрямителя.

Муравейский закрыл дверь в высоковольтную часть, повернул блокировку.

— Внимание! Все ли вы готовы?

Сделав эффектную паузу, Муравейский ухватился за переводной рычаг переключателя.

На пульте вспыхнул зеленый огонек. Но стрелка вольтметра, который показывал напряжение в контактной сети, не дрогнула, осталась на нуле.

Лицо Муравейского не изменилось, только у ушей его вздулись желваки, и он еле слышно процедил сквозь зубы:

— Цэ треба розжуваты, разжевать…

Но разжевать то, что произошло, оказалось не так просто.

Разъединитель, которым переводилось питание с машинного преобразователя на выпрямитель, заклинился в среднем нейтральном положении. Контактная сеть была теперь отсоединена и от машинного преобразователя и от ртутного выпрямителя. Сдвинуть разъединитель с этой мертвой точки не удавалось.

Это был один из тех разъединителей, которые надлежало проверить вчера в перерыве между вечерней и ночной сменами.

Муравейский, побагровев от натуги, продолжал дергать и толкать переводной рычаг. Илья Федорович стоял рядом, молча покручивая усы.

Веснин ругал себя за то, что вчера послушался Мухартова и не пошел на подстанцию. Было очевидно, что Муравейский вчера вечером не заходил сюда.

В бесплодных попытках освободить заклинившийся разъединитель прошло еще минут десять.

Снова зазвонил телефон. Начальник литейного цеха требовал включить ток:

— Ковши залиты шлаком. Пора ехать. Пора везти шлак на отвал.

Положение становилось крайне неприятным. Если промедлить с вывозкой шлака, то он застынет в ковшах. Вылить его из ковшей тогда уже не удастся. Погибнут ковши. Печи придется остановить. За ними станут и переделочные цехи. Это уже будет серьезнейшая авария. Сорвется выполнение плана заводом.

Муравейский ругался и бушевал. Вдруг рукоятка, которую он держал в руках, хрустнула и отломилась.

Собственно, оставался теперь еще один выход — подняться по приставной лестнице наверх, к переключателю, отвернуть заклинившийся подшипник.

Но, как уже говорилось, подстанция была очень тесной. В непосредственной близости от заклинившегося разъединителя шли шины, которые находились под напряжением 6000 вольт.

Во время Отечественной войны в СССР были разработаны приемы работы под высоким напряжением. Но для этого нужны специальные приспособления, да и не во всех случаях такая работа возможна и теперь. А в 1934 году на старой преобразовательной подстанции никаких приспособлений и в помине не было.

— Вы, Михаил Григорьевич… вы взялись проверять разъединители, а ничего не сделали… — сказал Веснин. Губы его дрогнули, он хотел сказать еще что-то, но сдержался.

Дверь подстанции распахнулась, и в помещение без шапки, задыхаясь, вбежал начальник литейного цеха. Он произнес только одно слово:

— Ковши…

Веснин взглянул на выпрямитель. Ртутные колбы с их рогами показались Веснину похожими на людей, которые схватились руками за голову.

— Ну что же, ничего не поделаешь, — проскрипел Муравейский. — Замораживайте ваши печи, останавливайте цех. По правилам техники безопасности, нельзя производить работы под высоким напряжением. Или снимайте напряжение, отключайте весь завод. — Муравейский говорил и говорил: — У вас вообще слишком тесно расположены отдельные линии. Так нельзя было выполнять подстанцию. Что это вообще за дурацкая схема, что нельзя теперь независимо машинный преобразователь запустить…

— Нет расчета печи замораживать, — вдруг перебил своего начальника Мухартов.

Сняв пиджак, старый шеф-монтер аккуратно повесил его на спинку стула у пульта управления, приставил лестницу к стене под заклинившимся разъединителем и стал на нее подниматься.

Веснину доводилось читать рассказы об отважных бортмеханиках, которые вылезали на крыло самолета, чтобы починить мотор в воздухе, о бесстрашных кочегарах, которые лезли в раскаленную топку, чтобы ликвидировать аварию.

А здесь? Старый человек, с закрученными по-старинному седыми усами, с обрюзгшим лицом, стоял, балансируя, на верхней ступеньке невысокой, лестницы и неторопливо пытался захватить разводным гаечным ключом болты от подшипника. Это выглядело так буднично… Но это было страшнее, чем все, что когда-либо приходилось видеть, слышать или читать Веснину.

«Никогда, никогда в жизни я не забуду этой минуты!» — думал он.

Описание того, где стоял и как рисковал собой Мухартов, надо сопровождать чертежом. Да и то подобный чертеж будет вполне очевиден лишь тем электрикам, которые видели старые высоковольтные подстанции и могут их себе представить. Теперь подстанции строятся по-иному, высоковольтные шины теперь так не прокладывают. Но когда Мухартов стоял наверху лестницы, то отклонение на четверть метра означало для него верную смерть. Необязательно было прижаться к высоковольтной шине. Достаточно было чуть коснуться ее или даже только приблизиться так, чтобы зазор стал меньше сантиметра, и это вызвало бы поражение током.

Высоковольтный провод не испускает жара, из него не сыплются искры. Со стороны неискушенному человеку могло показаться, что ничего страшного в той работе, какую выполнял Мухартов, нет. Но все стоявшие внизу знали, что не только прикосновение, но даже неосторожное приближение к высоковольтным шинам — это смерть.

Илья Федорович работал, прижимаясь спиной к заземленному каркасу, стараясь держаться все время в одной плоскости. Снизу видно было, как неудобно двигаться тучному шеф-монтеру в узкой щели между каркасом и смертоносными высоковольтными шинами. Мухартов казался сейчас Веснину слишком медлительным, неловким. Гаечный ключ шеф-монтеру приходилось поднимать высоко над головой, чтобы локтем не приблизиться к шине. Рубаха его под мышками потемнела от пота, лицо стало красным.

Болты, на которых держался заклинившийся подшипник, заржавели и не поддавались. Приложить большее усилие, стоя на верхней перекладине приставной лестницы, было страшно. Достаточно было качнуться, чтобы очутиться на запретном расстоянии от высоковольтных шин.

С места, на котором стоял Веснин, казалось, что эти проводники, выкрашенные блестящей эмалью (желтой, фиолетовой, красной), проходят как раз над животом Мухартова. Брелоки Вера-Надежда-Любовь, болтавшиеся на жилете, на цепочке «американского золота», заставляли Веснина содрогаться. Маленькое сердечко из искристого камня то скрывалось за шинами, то выглядывало из-за них. Достаточно было брелокам качнуться чуть дальше — и всему конец.

Веснину казалось, что Мухартов работает бесконечно долго, что целая вечность прошла с того времени, как шеф-монтер залез в эту узкую щель между высоковольтными шинами и каркасом. Но вот звякнул ключ, который Мухартов швырнул на пол, и связка брелоков затрепетала уже не над шинами, а под ними. Мухартов спускался вниз по лестнице.

Подойдя к пульту, Илья Федорович повернул рычаг.

Снова загорелся зеленый светлячок на пульте. На подстанции было так тихо, что стало слышно, как тоненько журчит вода в водопроводных трубах и шуршит воздух в вентиляторах охлаждения ртутных колб.

Вольтметр контактной сети показывал полное напряжение — 550 вольт. Вдруг стрелка вольтметра качнулась, дернулась влево к началу шкалы. Напряжение упало. И в тот же миг синим ярким светом наполнились рукава и баллоны ртутных колб. Это машинист на электровозе увидел по своей сигнальной лампе, что есть напряжение в контактной сети, и тронул состав. Колбы приняли нагрузку.

— Илья Федорович! — мог только произнести Веснин.

Он бросился к старому шеф-монтеру и обнял его.

Муравейский вынул из верхнего кармана пиджака красный в серую полоску шелковый платок и вытер шею сзади под воротничком.

Мимо окон подстанции прогромыхал состав со стынущими ковшами.

Несколько минут все молчали, следя за тем, как то притухают, то вспыхивают ярче выпрямительные колбы, соответственно с меняющимся потреблением тока электровозом. Вот колбы пригасли совсем, только внизу, над самой лужицей тусклой ртути, осталось зеленоватое облачко дежурного зажигания. Это электровоз стал. Из ковшей пытаются вылить шлак. Удастся это сделать или нет? Но вот снова налились ярким свечением стеклянные рога. Снова послышалось громыхание колес по рельсам. Электровоз с пустыми ковшами промчался обратно в цех.

— Ну, слава богу, все обошлось! — сказал главный энергетик.

— Нет, подождите, не все еще, — ответил Мухартов. — Мы должны теперь испытать, как выпрямители выдерживают короткое замыкание.

Взяв моток стального троса, Мухартов вышел из помещения подстанции на рельсовый путь. Следом за ним вышли Веснин и главный энергетик.

Насвистывая сквозь сжатые зубы «В движении мельник должен быть», покинул подстанцию и Муравейский.

На командном пульте подстанции остался один дежурный монтер.

Мухартов размотал стальной трос. Веснин присоединил один конец троса к рельсу. К другому концу троса Илья Федорович тщательно привязал увесистый камень. Потом он взвесил камень на руке.

— Эх, где вы, мои годы, годы молодые! — вздохнул он. — Боюсь, что этот камешек мне не удастся забросить. Может, вы хотите, Михаил Васильевич? — обратился он к Садокову.

— Нет, нет, я не смогу! — ответил Садоков. — Признаться, я здорово поволновался.

Муравейский молчал.

— Остается мне, как зачинщику этих токоограничивающих сопротивлений, — сказал Веснин. — С меня и спрос.

Он взял из рук Мухартова камень, отступил на шаг назад, пригнулся и ловко, по-мальчишечьи швырнул. Заземленный стальной трос лег поверх контактного провода. Блеснула слабая голубая искра, и послышался негромкий треск.

Из окна подстанции выглянул монтер.

— Автомат сработал, колбы отключились, — произнес он.

Веснин стащил трос с контактного провода.

— Включайте подстанцию! — скомандовал Мухартов.

Монтер отошел от окна в глубь помещения.

Садоков сел на рельс и обхватил колени руками.

— Все в порядке, включилось нормально! — послышался крик дежурного.

Веснин шагнул к Садокову и крепко пожал его руку:

— Вот теперь вас можно поздравить, Михаил Васильевич! Защита проверена, колбы выдержали, подстанция в порядке.

Садоков встал, вытер лицо, подошел к Мухартову и расцеловал его в обе щеки.

В поезде Муравейский начал составлять отчет о поездке на станцию Медь. Набросав несколько страниц, Михаил Григорьевич обратился к Веснину:

— Старик Мухартов сладко спит. А ведь он поставил меня в тяжелое положение. По правилам техники безопасности, монтер не имеет права работать под высоким напряжением. Мухартов вообще не должен был лезть на шины. Случись там что с ним, мы с вами несли бы уголовную ответственность. Другое дело инженер — человек с высшим образованием… Скажем, если бы вы полезли, то никому за вас не пришлось бы отвечать. Инженер имеет право выполнять такую работу.

— Действительно, — смутился Веснин, — я этого тогда сразу не сообразил. Конечно, я должен был исправить разъединители, а не Илья Федорович. Да, его ни в коем случае нельзя было допускать…