Веснин, полагавший, что в столь поздний час его спутники уже давно спят, мог убедиться, что прогнозы судьбы по линиям рук весьма содействуют духовному сближению хиромантов с их подопечными. Устроившись на своей верхней полке, он не без любопытства прислушивался к тому, что обсуждалось внизу.

Речь шла о системе Станиславского. Рита утверждала, что этот гениальный метод следовало бы признать обязательным для всех театров республики. Она выражала надежду, что со временем правительство издаст такой декрет.

— В прошлом, — говорила она, — религия диктовала нормы морали, нормы поведения людей. Теперь этим занимается искусство. К искусству нельзя допускать лиц, которые способны его исказить…

Веснин, свесившись к беседующим на нижних полках, попытался высказать и свои взгляды по обсуждаемому вопросу, но, увы, математикой в этом купе никто уже не интересовался. И это было вполне понятно, ибо Муравейский. скромно опустив очи долу, сообщил своей молоденькой собеседнице, что искусство — это, собственно говоря, и есть его стихия:

— По крайней мере, так утверждал Константин Сергеевич.

— Вы знали Станиславского?

— И говорил с ним — вот так же, как я с вами сейчас говорю. Я держал вступительный экзамен в школу актеров при МХАТе. Одновременно со мной экзаменовался Сергей Образцов. Сережа ныне великолепно преуспевает на фронте искусства, и, представьте, без никакого нахальства, но исключительно лишь благодаря ловкости рук.

Веснин искренне восхитился этой остротой. В самом деле, ведь актер, работающий, подобно Образцову, с куклами, должен обладать очень ловкими руками.

— Сережа так волновался, — продолжал свой рассказ Муравейский, — что на вопрос Станиславского: «Сколько вам лет?» — он ответил: «Двадцать два лет». И был тотчас же принят, именно за это свое волнение. Повышенная эмоциональность есть основа нашего ремесла. Не так ли?

— А вы… что вы показали на экзамене?

— Я? Гм… Как вам сказать, ну мне довелось участвовать в одном этюде. Константин Сергеевич предложил всей группе экзаменующихся вообразить, будто горит банк. Представьте себе эту картину: суматоха, шум, вопли, слезы. Одна дебютантка даже стала рвать на себе волосы. Шутка ли сказать, ведь речь шла о приеме в школу МХАТа! А я сидел на подоконнике и курил, наблюдая эту живую картину. Подходит ко мне Константин Сергеевич: «Простите, вы общаетесь со своими партнерами? Чувствуете их? Прощупываете?» — «Как же, — отвечаю, — и чувствую и общаюсь; слыхал: банк горит. Но предприятие это не мое, деньги там тоже не мои — чего же, скажите, мне волноваться?» И продолжаю спокойно курить. Станиславский пожал мою руку и тут же поздравил с приемом в театральное училище.

Веснин знал, что Муравейский не курит. Но прежде чем он успел что-либо сказать, Михаил Григорьевич с легким вздохом произнес:

— По сей день храню я на память об этом событии ту самую недокуренную папиросу. Но с тех пор я дал себе зарок не курить.

Даже Илья Федорович, дотоле молчавший, тут издал некое восклицание, означавшее в данный момент у него, по-видимому, наивысшую степень удивления. К счастью, это высказывание почтенного шеф-монтера не было расслышано дамой. Она была всецело во власти магических чар искусства.

— Вы и теперь работаете в Московском ордена Ленина Художественном академическом театре имени Горького?

— Это тема не для дорожного разговора, — ответствовал Муравейский. — Но я надеюсь, что мы с вами видимся не последний раз в жизни. И когда-нибудь, в соответствующей обстановке, я охотно побеседую с вами о всех перипетиях своей судьбы. Конечно, если у вас найдется для этого время и будет желание меня выслушать…

Поезд остановился на станции рано утром. Было еще почти совсем темно. Веснин и Мухартов вынесли ящики с колбами на платформу, а Муравейский, сообщив им на ходу, что сейчас вернется, пробежал мимо своих товарищей с Ритиным чемоданом в руке и ее голубым плащом под мышкой.

— Поглядите, Владимир Сергеевич, — сказал Мухартов, — вокзал-то какой красивый! И платформа крытая и камера для хранения багажа. А ведь два года назад здесь сходили с поезда прямо на насыпь…

Вдоль вагонов быстро шел молодой паренек в нагольном тулупе и в кожаном лётном шлеме.

— Есть пассажиры на завод? — спросил он, подойдя к вагону номер семь.

— Так точно! — отозвался Мухартов.

Паренек оказался шофером заводской машины, высланной навстречу представителям ленинградского завода.

Мухартов поднял ящик с колбой, Веснин взял второй ящик, шофер понес третий. Шли медленно, осторожно, боясь поскользнуться на молодом, еще не схваченном морозом снегу.

Перед вокзалом стояли маленькие мохнатые лошаденки, впряженные в сани. Полозья саней казались поставленными на шины — так густо прилипла к ним осенняя грязь. Под стать лошадкам был крохотный «газик» с брезентовым верхом.

— Здорово встряхивает? — спросил шофера Мухартов.

— Есть такое дело, — отвечал тот. — Сейчас дорогу очень развезло. Зима придет — всюду мосты поставит. А с весны начнутся дорожные работы. Приедете через год — не узнаете. Но на сегодняшний день, надо прямо сказать, у кого жир лишний есть, так пока к заводу едем — спустим!

— Придется, Владимир Сергеевич, ящики разломать и колбы на руках держать… И ехать надо потише, мы не торопимся, — добавил Мухартов, обращаясь к шоферу.

— А третью колбу куда поставим? — спросил словоохотливый шофер.

Веснину стало неловко, словно это он, а не Муравейский, заставляет всех ждать.

— Вот раскурю трубочку, и решим, куда ставить, — спокойно ответил шоферу Илья Федорович.

Когда трубочка была выкурена, прочищена и спрятана в карман, из-за угла выскочил наконец запыхавшийся Муравейский:

— Прошу прощения, товарищи, но не мог же я бросить даму, не дотащив ее чемодана до извозчика!

Он влез в машину, поставил колбу себе на колени и крикнул шоферу:

— Трогай, да полегче на поворотах! Колбы — вещь деликатная.

Веснин и Мухартов поместились на заднем сиденье, Муравейский сел рядом с водителем. Машину сильно качало и встряхивало. Веснин и Мухартов держали колбы катодами вверх, прижав баллоны к коленям. Ртуть плескалась внутри стеклянных баллонов с угрожающим шорохом и треском. От трения ртути стекло внутри баллонов электризовалось. Голубые вспышки возникали в безвоздушном пространстве, мертвящий мерцающий свет на миг озарял машину. Свет этих мгновенных вспышек выхватывал из темноты то обвисшие за ночь усы Мухартова, то его руки с толстыми венами. Глаза шеф-монтера были закрыты, и Веснину казалось, что старик дремлет.

Обернувшись и вытянув шею, чтобы увидеть Веснина, который был загорожен колбой, Муравейский сказал:

— Ее зовут Маргарита Витальевна. Не правда ли, прелестно? Оказывается, ей всего двадцать лет! Чудесный возраст… Она остановится в гостинице, там у них забронированы номера для всей труппы. Бедный летчик с его ночными фиалками… Он надеется, что увидит ее летом будущего года где-нибудь на Черном море. Она же, увы, ждет меня здесь сегодня вечером.

— Осторожней, осторожней там с колбами! — пробурчал Мухартов, не поднимая век.

Веснин расставил локти пошире, оберегая от толчков хрупкие стеклянные рога. Дороге, казалось, не будет конца. Ноги от неудобного сиденья с колбой на коленях затекли, и по икрам бегали мурашки. Но вот последний толчок, последняя вспышка голубого сияния, и машина остановилась у проходной завода.