Пока живешь на чужбине, о городе своего детства вспоминаешь и говоришь так, словно и воздух там слаще, чем в любом другом месте. При встрече с земляком испытываешь к нему прямо-таки братское чувство и беседуешь до полного изнеможения до тех пор, пока больше и вспоминать не о ком и не о чем.

Город начался раньше, чем я ожидал. За десять лет моего отсутствия он вытянулся вдоль шоссе, и там, где когда-то зеленели поля, теперь были асфальтовые дворы многоквартирных домов и ряды маленьких стандартных домишек, так похожих друг на друга, словно в городе существовал только один архитектор, ничего больше не умевший создавать.

— Теперь уже недалеко, — заметил шофер грузовика, не отрывая глаз от дороги, и зевнул. — Уж сегодня-то мне и выпить не потребуется, чтобы заснуть.

— Вы тут живете?

— Снимаю комнату в меблирашках. Так что живу, если это можно назвать жизнью.

— Вам тут не нравится?

— Жить можно, если конечно, не знать лучших мест. — Он смачно плюнул в открытое окно. — Домом я называю Чикаго. Там живет моя жена.

— Тогда все понятно.

— А вы-то женаты?

— Нет. Вот и шляюсь повсюду один.

— Ищете работенку?

— Вот именно.

— Здесь устроиться трудности не составит. Кстати, в нашем гараже нужны рабочие. Зачастую нам приходится самим грузить машины. Силенки-то у вас хватит?

— Хватит, только это не та работа, о которой я думаю.

— Зато платят у нас ничего — семьдесят центов в час. Лучше вы тут не найдете.

— Может быть, и найду. У меня есть кое-какие связи.

— Да?! — Шофер искоса взглянул на меня. Я понимал, что выгляжу не ахти как: в тот день я не брился и не умывался, одежда на мне была основательно помята — пришлось спать, не раздеваясь. Несомненно, он решил, что я лгу, ухмыльнулся, заметил: — Ну, что ж, как хотите, — и больше не заговаривал со мной.

Вскоре окраина кончилась, мы въехали на главную улицу, загроможденную в этом конце города жилыми домами и торговыми заведениями: бакалейными лавками, угольными складами, бензозаправочными колонками, дешевыми барами и унылыми церквами. Разумеется, я не помнил, какие дома мы будем проезжать, но сразу же узнавал некоторые из них. В одном месте до меня донесся отвратительный запах от расположенных поблизости резиновых заводов, отравлявших зловонием свежий воздух весеннего вечера. Я внимательно всматривался в вечернюю толпу прохожих, надеясь встретить знакомые лица.

Заскрипели тормоза, и шофер остановил машину у обочины.

— Вылазьте здесь, приятель. В гараж нельзя. — Он кивнул на надпись на ветровом стекле: «Перевозка пассажиров запрещена». — Если ваши связи не помогут, приходите к нам в гараж, на Мастер-стрит.

— Ладно. Спасибо, что подвезли.

Захватив стоявший в ногах парусиновый чемоданчик, я выбрался из кабины. Оставив меня на тротуаре, грузовик двинулся дальше.

Не спеша я прошел несколько кварталов в том же направлении, в котором скрылся грузовик. Торопиться мне было некуда. Волнение, испытанное при возвращении в родной город, уже прошло. Никто из встречных не был мне знаком. Полицейский долго и внимательно присматривался ко мне. Конечно, я выглядел как бродяга, и мысль об этом заставила меня и в самом деле почувствовать себя отщепенцем. Впервые за этот день я спросил себя: представляют ли какую-нибудь ценность мои связи в городе? Не исключено, что их вообще не существует.

Я прошел мимо нового высокого дома с окнами, похожими на дыры в ящике света. В одном из окон увидел мужчину и женщину, которые, тесно прижавшись друг к другу, танцевали под радио. Сразу же охватило чувство одиночества, которое временами появлялось у меня в последнее время. Хорошо бы быть своим в каждой комнате этого дома, подумал я, называть по имени каждого жильца…

На другой стороне улицы увидел неоновую вывеску: «ПИВО» — и направился туда. Нижняя половина широкой витрины занавешена, но поверх занавески был виден большой квадратный зал с деревянными табуретами и столами, и со стойкой бара в глубине. В холодном желтом свете засиженных мухами лампочек я рассмотрел на столах вырезанные инициалы и обуглившиеся вмятины от непогашенных сигарет. В пивной сидело всего лишь несколько человек, и, взглянув на них, я понял, что не буду там белой вороной.

Я уселся на высокий табурет перед стойкой. Бармен не обратил на меня внимания. Он переругивался с крашеной блондинкой и ее ярко-рыжей подругой, сидевшими у другого конца стойки, рядом с крупным молодым человеком в пальто из искусственной шерсти.

— Значит вам еще виски? — презрительно ухмыляясь, спросил бармен. — По-вашему, мне только и дела, что подавать вам виски? А вы знаете, что к вечеру я могу думать только о своих ногах? Они так болят, что не дают мне покоя…

— А ты налей руками, — визгливо произнесла крашеная блондинка.

Ее приятельница захихикала, а сидевший между ними молодой человек обнял обеих за плечи и привлек к себе.

Брюхо у бармена, полного, высокого и седоволосого мужчины, свисало над поясом и колыхалось при каждом движении.

— Генри, тебе следовало бы похудеть, — продолжала блондинка. — Тогда тебе было бы куда легче стоять на ногах.

— Ладно, ладно, — проворчал бармен. — Вы просили выпить, и вы получите выпивку. Однако предупреждаю, что виски здесь ничем не лучше помоев из канализации. — Говоря это, он налил три бокала из бутылки без ярлыка.

— Тебе-то это, конечно, известно, Генри, — заметила блондинка.

— Еще бы! Виски для меня — что молоко матери для младенца. — Я постучал по стойке четвертаком.

— Кто-то там проявляет нетерпение, — заявил Генри. — А когда у меня клиенты проявляют нетерпение, я начинаю нервничать и тогда вообще ничего не могу делать.

— Бутылку пива, — сказал я.

— Нет, вы только взгляните на мою руку, — продолжал Генри. — Она дрожит, как листочек. — Он вытянул перед собой огромную грязную лапищу и улыбнулся. — Значит, вам пива?

— Да, если ваше заведение еще не обанкротилось.

Бармен достал из холодильника бутылку пива, откупорил и толкнул ко мне.

— Что с вами, — недружелюбно спросил он. — Лишены чувства юмора?

— Растерял его в другом месте… Можете вернуться к своим дружкам и продолжать забавлять их.

— Видно, вы впервые в нашем городе, если не понимаете, как мы тут разговариваем.

— Ничего, я быстро выучусь. Я способный.

— Что-то незаметно.

— Скажите, а у вас подаются стаканы к пиву? Я не возражал бы против стакана.

— Может быть, вам подать еще маслины или вишни?

— А вы просто обмакните палец в стакан, когда будете наливать пиво.

— Можете налить себе сами.

Я взял бутылку и стакан и сел за столик у стены. За соседним столиком, перед стаканом пива, сидел старик. Лицо у него заросло щетиной — седой на щеках и верхней губе и грязно-серой на шее с обвисшей кожей. Когда я налил себе пива и поднес ко рту, он поднял свой стакан и подмигнул мне.

Я вежливо улыбнулся в ответ и тут же пожалел об этом, ибо старик поднялся и направился ко мне. Бесформенное, поношенное пальто висело на нем, как на вешалке, а двигался он словно мешок с тряпьем. Кряхтя, опустился на табуретку, положил на стол дряхлые руки и, наклонившись ко мне, противно улыбнулся, обнажив беззубые десны. От него пахло пивом и старостью.

— В конце концов человек начинает жить только после шестидесяти пяти, — заговорил он.

— Вам шестьдесят пять?

— Шестьдесят шесть… Знаю, знаю, что на вид мне еще больше, но меня состарили инфаркты. Если от первого я только стал медленнее ходить, то от второго до сих пор плохо действует левая рука, и, видимо, навсегда.

— В таком случае у вас странные основания заявлять, что человек начинает жить только после шестидесяти пяти лет.

— Что ты! Я совсем не это имел в виду! Я начал жить после шестидесяти пяти совершенно по иным причинам после того, как получил права.

— Какие? Избирательные, что ли?

— Да нет, сынок, права на пенсию по старости. С тех пор я сам себе хозяин никто меня не торопит, и никому я не обязан лизать пятки.

— Великое дело.

— Еще бы! Это самое лучшее время в моей жизни!

Он допил свой стакан, и я налил ему еще.

— А у кого вы работали до пенсии?

— Знаешь, как со мной поступили? После второго инфаркта отправили в богадельню, где мне не оказывали никакой медицинской помощи. У меня до сих пор еще не зажили пролежни от тамошних порядков. Я сбежал оттуда и долго оставался без пенсии, хотя имел все права на нее.

— Это почему же?

— Да потому, что я не мог доказать своего возраста. Вот ты, наверное, думаешь, что любой, кто только взглянет на меня, сразу убедится, что я дряхлый старик. Но для назначения пенсии этого мало. Я родился в деревне, и отец не зарегистрировал моего рождения. Поэтому свидетельства о рождении мне дать не могли. Я так бы и не получил пенсии, если бы не мистер Эллистер. Он велел навести справки, кое-кто под присягой дал показания, и все кончилось хорошо. Сейчас я имею пристанище под лестницей в складе, где меня никто не беспокоит.

В пивную вошли еще двое посетителей и уселись за соседний столик. Один был низенький и широкоплечий, в помятой кепке и старой кожаной тужурке, другой — высокий, худощавый, с лицом, похожим на некоторое подобие треугольника, направленного вниз острым углом. Из кармана сильно заношенного синего костюма он достал губную гармонику и проиграл несколько тактов какой-то мечтательной мелодии. Его спутник, мрачно уставившись перед собой, принялся барабанить по столу грязными пальцами, с потрескавшейся на суставах кожей.

— А кто такой этот Эллистер? — осведомился я.

— Ты не знаешь, кто такой мистер Эллистер?! Значит, ты недавно здесь? Мистер Эллистер мэр нашего города.

— И он помог вам получить пенсию? Должно быть, он хороший человек.

— Самый хороший тут у нас.

— Стало быть, здесь все переменилось. В свое время человеком, к которому всегда обращались за помощью в подобных случаях, был мистер Д. Д. Вэзер. У него в конторе по утрам всегда выстраивалась очередь посетителей.

— Д. Д. Вэзера убили еще до того, как со мной произошел второй инфаркт. Да-да, весной исполнится два года. Ты что, бывал здесь?

— Вы говорите, что Д. Д. Вэзера убили?!

— Да, около двух лет назад. Ну, мне нужно кое-куда отлучиться.

— Минуточку. Как убили? Я взял его за руку, показавшуюся мне костью, обернутой в тряпье.

— Как, как… — нетерпеливо повторил старик.

— Убили, и все! Выстрелили в него, и он умер.

— Застрелили?! Кто же это сделал?

— Пусти, сынок. Не забудь, что я пил пиво.

Я выпустил его руку, и старик поплелся в уборную. К этому времени крашеная блондинка, ее рыжая подружка и их совместное имущество в пальто из искусственной шерсти уже ушли. Низенький и высокий разделались со своим пивом и тоже направились в туалет В пивной, кроме меня, оставался лишь бармен. Ни на кого не обращая внимания, он протирал стаканы. Грязное помещение стало для меня лишь одной из многочисленных пивных в незнакомых городах, где я коротал время в одиночестве. Ведь если Д. Д. Вэзер действительно мертв, то и этому городу предстояло оказаться для меня таким же чужим, как и все остальные.

Из туалета донесся гул мужских голосов. Отдельных слов я разобрать не мог, однако было очевидно, что там происходит какая-то ссора. Почти тотчас же оттуда донесся приглушенный звук падения чего-то. Я взглянул на бармена, но он по-прежнему занимался стаканами. В уборной кто-то начал всхлипывать. Встав с места, я поспешил туда. Старик сидел на грязном цементном полу, спиной к стене. Из носа на седые усы медленно капала кровь. Высокий, тот, что играл на гармошке, и его дружок стояли посередине уборной; у их ног валялась шляпа старика.

— Они отобрали у меня деньги, — заплакал старик. — Пусть они вернут мне деньги…

— Ничего мы у него не брали, — огрызнулся маленький. Он обругал меня, и я его стукнул.

— Мерзавцы! Бандиты! Хулиганы! — закричал старик. — Они отняли у меня шестнадцать долларов!

— Заткнись, кому говорят! — заорал высокий.

— Оставьте его в покое, — вмешался я. — И верните деньги.

Высокий остановился.

— Да? — насмешливо спросил низенький. — Ты один заставишь меня сделать это или тебе будет кто-нибудь помогать?

— Мне надоело ждать, — сказал я. — Сейчас же верни деньги!

— Не было у него никаких денег! — заявил низенький. — Пошли отсюда, Свейни. Ну его к черту!

Я ударил его в переносицу От пошатнулся, но успел схватить меня за ремень и крикнул: «Свейни, бери его сзади!» Старик быстро поднялся и здоровой рукой пытался удержать Свейни, намеревавшегося броситься на меня, однако тот оттолкнул его, и старик свалился. Я приподнял низенького и с силой швырнул его на Свейни. Ударившись о стену, оба рухнули на пол.

— Неплохо, неплохо, — похвалил меня старик.

— Вы тоже не подкачали. Я видел, как вы полезли в драку. Кто из них взял деньги?

— Вот этот. Я видел, как он сунул их во внутренний карман тужурки.

Я забрал деньги и протянул их старику.

— Тут есть телефон?

— Да.

— Идите и позвоните в полицию. — Я побуду здесь и присмотрю за этими типами.

— Позвонить в полицию? — удивился старик.

— Да. Они же вас ограбили! Их место за решеткой.

— Вообще-то говоря, может быть, и так, однако полиция покрывает этих парней.

— Вы их знаете?

— Не раз видел. Года два назад полицейские привезли их откуда-то как штрейкбрехеров, и с тех пор они тут болтаются.

— Полиция у вас занимается такими делами?

— Выходит, что так.

— Вот что, — я нащупал в кармане мелкую монету и вручил ее старику, — пойдите вызовите по телефону такси и уезжайте отсюда.

Старик вышел.

— А ну, встань, — сказал я низенькому, все еще ошалело сидевшему на полу. — Плесни водой на своего дружка. Мне некогда с ним возиться.

— Ты еще пожалеешь, что связался с нами, парень, — заявил низенький. — Даже не представляешь, какую ты заварил кашу.

— Заткнись, или я еще разок стукну тебя!

Я вернулся в пивную. Старик сидел у стойки.

— Ну и клиентура у вас! — заметил я бармену.

— Вы вернулись? Что-то не припоминаю, чтобы мы посылали вам пригласительную карточку с золотым обрезом.

— Если тот шут, что валяется на полу в сортире, минут через пять не выйдет оттуда, вызывайте «Скорую помощь».

— Вы затеяли драку? — с напускным неодобрением спросил бармен. У нас приличное заведение, и никаких беспорядков мы не позволяем.

— Я что-то не слышал, чтобы вы возмущались, когда эта шпана била и грабила старика. Сколько вам платят за то, чтобы вы ничего не видели и не слышали?

— Это еще что за разговоры! — крикнул бармен.

С улицы послышался негромкий автомобильный гудок. Старик соскользнул с табурета.

— Вам вредно волноваться, — посоветовал я бармену.

Старик уже был у двери, и я остановил его.

— Вы далеко живете?

— Нет, всего несколько кварталов.

— В таком случае этого вам хватит на такси. — Я протянул ему два четвертака.

— Ты хороший парень, сынок.

— Ну, скажем, я просто люблю подраться. Как ваша фамилия?

— Макгинис.

— Если эти фрукты снова станут вас обижать, — скажите мне. Я, очевидно, остановлюсь в гостинице «Вэзер-хауз». Моя фамилия Вэзер. Джон Вэзер.

— Вы хотите сказать, что остановитесь в гостинице «Палас-отель»? Так теперь называется прежний «Вэзер-хауз».

Снова послышался автомобильный гудок, старик взялся за ручку двери, повернулся ко мне и спросил:

— Как, вы сказали, вас зовут?

— Джон Вэзер.

— Вы родственник Вэзера, о котором я рассказывал?

— Да.

— Ну и ну! — удивился старик и вышел.

С улицы послышался шум отъезжающего такси.