написал он позже на модную мелодию Таривердиева. Правда, тогда «страна мечты» была голубой. Потом голубизна стала ассоциироваться в его обыденном сознании с сексуальными меньшинствами. Петров, присмотревшись внимательней, увидел ее призрачной.

Еще позже, начитавшись теософской литературы, просто для общего развития, а не в порядке поиска духовного пристанища для заблудшей души, он понял, что в этой терминологии его «страна мечты» именуется «ментальным планом», где совершается все несвершившееся, сбывается все несбывшееся. И что «план» этот находится не за тридевять земель, а является неотъемлемой принадлежностью его, фантаста Петрова, бытия. Не очевидного, но реального. И не так уж важно, что он, как утверждают теософы, будет его экологической нишей после смерти, если ощущаешь реальность «ментального плана» сейчас, при жизни. В переводе с одного нерусского на другой нерусский «ментальный» означает «психический»… А кто же осмелится отрицать реальность психики фантаста Петрова?!

И эта его субъективная психическая реальность генерировала уже несколько десятилетий чувство вины.

Как любовь Данте не удержала Беатриче в этом мире, так и его, Петрова, тихое обожание не остановило ухода в вечный сон Озы, которая еще была не Озой, а живой девушкой… Возможно, если бы он не занимался самолюбованием и не лелеял псевдочистоту своего обожания, а ясно показал, что ОНА кому-то нужна в этом мире, то человек продолжал бы жить, не исключено, что счастливо, а в его ментальном плане не было бы Озы. Но разве это не вполне доступная цена за спасение человеческой жизни?..

— Не вини себя, — «услышал» он. — Каждый сам выбирает свой Путь.

— В предлагаемых обстоятельствах, — заметил фантаст Петров. — Я же не предложил тебе тех обстоятельств для выбора, которые могли бы сохранить тебя.

— Если сам факт твоего существования поблизости не изменил моего решения, неужели ты думаешь, что это могли сделать какие-то действия или слова?

— Насчет действий не знаю, — признался фантаст Петров, — а слова могли, если бы я их вовремя произнес.

— Утешайся тем, что я предпочла твой ментальный план твоей постели.

— Сомнительное утешение, — покачал головой фантаст Петров, тем более, что одно другого не исключает.

— Чаще всего исключает… Неужели тебе мало постельных проблем?.. Всех одиноких не утешишь…

— Но хотелось бы, чтобы для каждого одинокого нашелся свой утешитель, — вздохнул Петров. — Увы, меня действительно на всех не хватит. И на двоих-то не слишком хорошо делюсь…

— А если бы у тебя была я, то не было бы их, — напомнила Оза. — Трудно представить, — чуть улыбнулся фантаст Петров. — Но, возможно, тогда бы они были более счастливы. Или обеспечены…

— Для жизни в сослагательном наклонении у тебя есть литература…

— Как-то не думал о ней в таком плане, — признался он и вдруг на несколько мгновений перед его внутренним взором совершенно явственно засветилось ЕЕ лицо. Наверное, правильнее — Лик, но оно было такое живое и юное!..

— Не исчезай! — воскликнул фантаст Петров.

— У нас впереди тысячелетия, — ответил голос из напряженного мрака.

— Мне это уже говорили недавно, — сообщил фантаст Петров, обуздав свои разыгравшиеся эмоции.

Это произошло на днях в фундаментальной библиотеке Академии наук, где он случайно встретился с коллегой по литературе, которая, в отличие от фантаста Петрова, давно и успешно, по ее словам, общалась с представителями «ментального плана». Конкретно, со своим Наставником. Так вот ей дано было различать в толпе избранных для бесконечного духовного восхождения. И ее просто оторопь брала оттого, что «избранные», в большинстве своем, не слишком воодушевленно воспринимали благую весть об их будущем. Ведь избранность — не гарантия, а потенциальная возможность. И необходим великий духовный труд, чтобы реализовать ее.

«Избранные» же предпочитали слепо суетиться на своем примитивном «физическом плане», в терминологии Платона — на сумрачном дне пещеры. Наверное, такая же оторопь брала и Платона, когда он взирал на своих современников…

Бессмертный вопрос: кто прав — живущий Вечностью или Мгновением?..

Фантасту Петрову, конечно, приятно было услышать о своей причисленности к сонму, но он не мог позволить себе роскоши слишком обольщаться столь радужной перспективой — это расхолаживает: стоит ли спешить, когда впереди тысячелетия?.. Но даже если предположить, что оные будут, то очевидно, что сие совершенно иные тысячелетия в ином мире. И то, что будет сделано, там не будет иметь значения здесь. Поэма там максимум неясное поэтическое томление здесь. И то вряд ли.

Поэтому то, что не будет сделано здесь, никогда не будет сделано. Для этого мира.

Даже если допустить теоретически бесконечность индивидуального бытия для избранных, хотя избранничество — чистейший геноцид и фашизм со стороны «божественных сил», то ясно (теоретически), что каждый этап бытия должен обладать самостоятельной, незаменимой ценностью. Из «плохой» гусеницы может никогда не получиться бабочка. Даже если ее и не слопает птичка.

Кстати, не из наблюдений ли за жизнью насекомых родилась эта утешительная гипотеза о многоэтажности человеческого бытия? Неужели то, что дано какой-то гусенице, не доступно человеку?!..

Во всяком случае, каждый этап бытия надо проживать на полную катушку по законам того мира, в котором живешь. Будет другая жизнь — будут другие проблемы. А не будет — тем более надо реализовывать все свои жизненные потенции, пока жив.

То есть фантаст Петров не был расположен откладывать свои дела и планы на грядущие тысячелетия.

Да и на фига они ему без тех, кого он любит?!

И даже то, что теоретически они должны присутствовать в его ментальном плане, не утешает — ведь они будут всего лишь творениями его духа. Им явно будет недоставать той независимости, которая зачастую так раздражает его здесь…

— Да, — повторил фантаст Петров, — я это уже слышал.

— Это было сделано по моему поручению, — сообщила Оза. Аве Оза…

— В этом возникла необходимость? — поинтересовался он.

— Да.

— А именно?

— Ты начал суетиться… Физический план стал отбирать слишком много твоей жизненной энергии. Возникла угроза твоему духовному восхождению.

— Хочешь сказать, что я топчусь на месте? — вздохнул фантаст Петров. Сам знаю. Но разве не верно, что дух закаляется в преодолении трудностей?..

— Слишком расплывчатая сентенция… К тому же «закалка» не есть развитие, а скорее — огрубление, обретение духовных мозолей и потеря чувствительности.

— Мои любимые и так задыхаются в нищете! — воскликнул фантаст Петров. — Как я могу перестать суетиться?!

— Вот видишь… А ты еще и меня хотел взвалить на себя, как показалось, с грустной усмешкой заметила Оза. И продолжила серьезно: — Ты не должен суетиться духовно.

— Легко сказать, — передернул плечами фантаст Петров. — Ни в каком деле нельзя добиться успеха, если не вкладывать в него душу. По крайней мере, в моем мире.

— В нашем, — уточнила Оза.

— Тебе виднее, — повел он бровями, не открывая глаз.

— Весь вопрос в правильности выбора: в какое дело стоит вкладывать душу, в какое нет…

— Да слышали, слышали, мол, «не можете служить Богу и маммоне»… Только какая к черту маммона, когда от зарплаты до зарплаты с трудом дотягиваем?! Можно не заботиться о собственном пропитании и одеянии, и то стыдно, ибо сие — паразитирование, но нельзя не заботиться о тех, кто зависит от тебя. Даже знаменитые «птицы небесные» с утра до вечера, не покладая крыльев, таскают корм птенцам своим…

— Да, вам сейчас не легко. Правда, легко никогда не было… Но тем драгоценней искорки духовности, которые удается сохранить в этой суете… Только проблема не в заботе об удовлетворении жизненных потребностей.

— А в чем же тогда? — удивился фантаст Петров.

— В том бездонном болоте, которое уже засосало не одну тысячу блестящих умов и высоких душ и к которому ты так самозабвенно стремишься…

— И имя ему?..

— Политика…

— О, так с политикой я давно завязал! Сразу же, как господин Президент покончил с демократией.

— Тогда это были игрушки для взрослых дядей. Сейчас играм пришел конец. Мафиозный тоталитаризм не любит шуток…

— Откуда это тебе известно? В твоем «царстве божием», как я понимаю, сплошное благорастворение в воздусях…

— От тебя мне все известно… А насчет благорастворения… Каждый уровень бытия имеет свои проблемы. Бесконфликтных уровней не существует. Чем выше, тем сложнее. Хотя это несопоставимо, ибо субъективно.

— Ну, древние греки считали политику не худшим из занятий, а где-то приближенным к божественному, — попытался защититься фантаст Петров.

— Да, мы тут изредка дискутируем с Платоном, — усмехнулся голос Озы. Получив дополнительную информацию, он пересмотрел свои взгляды. Он считал истинным политиком того, кто внемлет божественному разуму, но на физическом уровне таковых быть не может, ибо информационные структуры, называемые человеческим и божественным разумом, просто несовместимы.

— Неужели так-таки и отрекся? — поинтересовался фантаст Петров.

— Нет, но теперь его теория более соответствует реальности. — А именно? — еще больше загорелся фантаст Петров.

— А уж это выясняй у него сам, — посоветовала Оза.

— Сам?!.. А, ну да… Ведь у меня впереди тысячелетия… Но мне это интересно сейчас!

— Можно и сейчас, если ты действительно будешь к этому стремиться, то есть делать конкретные шаги на пути к этой цели, а не барахтаться в зловонном болоте политики.

— Не понимаю, чем заслужил? — удивился фантаст Петров.

— Ты вознамерился поучать политиков, не имея ни малейшего политического опыта. Политики даже более самолюбивы, чем поэты, хотя и притворяются безэмоциональными дипломатами. Властолюбцы сверхранимы и никогда не прощают тех, кто наносит раны их самолюбию. А таковыми безумцами обычно оказываются Поэты, самолюбие которых не выдерживает ран, наносимых властолюбцами…

— Ты хочешь, чтобы нарушилось это извечное противостояние?.. Или хочешь, чтобы я перестал быть поэтом?.. — удивился фантаст Петров.

— Я хочу, чтобы поэт занимался поэзией, а не воевал с ветряными мельницами.

— Обычно считается, что это идентичные занятия, — хмыкнул фантаст Петров.

— Пещерное мышление по Платону, — ответила Оза. — Так думают те, кто никогда не выйдет к свету, потому что и не стремится к нему.

— Но если поэты не будут противостоять политикам, то кто же им, вообще, будет противостоять?

— Пусть противостоят друг другу — они вполне самодостаточны. Вступая в конфликт с политиком, поэт сам становится политиком и, значит, перестает быть поэтом.

— Только в том случае, если ставит политические цели, — возразил Петров. — Но именно они, как правило, чужды поэтам… Мы отстаиваем такие ценности, которые политикам кажутся иллюзорными, несерьезными человеческое достоинство, честь, индивидуальную творческую свободу и свободу, вообще, справедливость и равенство — ценности, которые по ошибке считаются предметом политики. Мы защищаем человеческие эмоции от диктата социума. В этом противостоянии нет правых и неправых. И те, и другие необходимы жизни, как магниту — разноименные полюсы…

— Вот именно, — подхватила Оза его мысль, — жизнь прекратится, если один из полюсов превратится в другой… Ты говоришь красиво и почти убедительно, но не ухватываешь сути различия.

— То есть?

— Политики — плоть от плоти физического плана, властелины пещерного дна. И в этом смысле каждый живущий — политик. Поэты творцы и ретрансляторы духовного плана. И в этом смысле каждый человек — поэт. Сущность личности, судьба человека зависит от соотношения этих идеальных ипостасей в его психике.

— Значит, живой человек не может не быть политиком! — обрадовался фантаст Петров.

— Если для него реальны ценности физического плана, — уточнила Оза.

— Презренные ценности, — сыронизировал фантаст Петров.

— Вовсе нет, — печально отвергла его иронию Оза. — Зерно не может сразу стать цветком. И процесс роста не есть досадная потеря времени, но необходимое, достойное и часто счастливое становление духа, без которого он пуст и бледен.

— Ты несчастна?! — встрепенулся фантаст Петров. — Твой дух не успел окрепнуть на физическом плане?..

— Он таков, каким его сотворил ты… — вздохнула Оза, после того, как я оказалась здесь.

— А другие?! Те, кого ты любила?!

— Они во мне, со мной, вокруг меня, но такие, какими я их знала прежде… Они вне времени… Это тоскливо… А с жизнью меня связываешь только ты, потому что я живу в тебе. И все, чем обладает твой дух, становится моим…

— И моя любовь к другим женщинам? — удивился фантаст Петров. — В твоей душе они сливаются воедино… во мне… со мной прежней…

— Тебя это не оскорбляет?

— Нет, ибо энергия твоей любви питает мою вселенную.

— Интересно, не будет ли оскорбительно для моих любимых узнать об этом? — вздохнул фантаст Петров.

— О том, что они едины во мне, а не каждая сама по себе?

— Примерно так, — подтвердил он.

— Насколько я их знаю, нет, — попыталась успокоить его Оза. — Правда, я знаю твоих жен через тебя…

— Вот именно, — кивнул фантаст Петров. — Человеку свойственно воспринимать себя как непреходящую индивидуальную ценность.

— Каковой он и является, — подтвердила Оза.

— И ты хочешь, чтобы я молча наблюдал, как эти индивидуальные ценности намазывает на бутерброд ненасытный Властелин Пещерного Дна?! — вдруг вернулся к основной теме фантаст Петров. Чтобы политики и впредь превращали мою жизнь и жизнь моих любимых в ползанье по скользкому темному дну пещеры в поисках съедобных червей и слизней, дабы продлить свое мучительное существование? Неужели ты не понимаешь, что в таких условиях почти невозможно оставаться поэтом?