Odd

© 1995 В. Ковалевский, Н. Штуцер, перевод

Когда в конце декабря 1958 года мистер Реджинальд Астер явился по приглашению в контору юридической фирмы «Кропторн, Даггит и Хоув», что на Бедфорд Роу, он был принят мистером Фраттоном — приятным молодым человеком, еле-еле перешагнувшим за порог третьего десятка, но уже успевшим сменить усопших мистеров К, Д и X на посту директора этой фирмы.

И когда мистер Фраттон известил мистера Астера, что, согласно условиям завещания покойного сэра Эндрью Винселла, он является наследником шести тысяч однофунтовых акций «Бритиш Винвинил», у мистера Астера, как выразился позже мистер Фраттон в разговоре со своим коллегой, от удивления чуть не перегорели все пробки.

В соответствующем пункте завещания говорилось, что дар сделан «в знак благодарности за важную услугу, оказанную мне в свое время». В чем состояла эта услуга — не указывалось, и хотя в обязанности мистера Фраттона вовсе не входило совать нос в это дело, можно сказать, однако, что покров, скрывавший его любопытство, был весьма и весьма прозрачным.

Свалившееся как с неба наследство — тем более что каждая акция в эти дни котировалась по восемьдесят три шиллинга шесть пенсов — оказалось как нельзя более своевременным для мистера Астера. Продажа незначительной части акций позволила ему решить парочку наиболее неотложных проблем, и в процессе улаживания соответствующих формальностей наследнику и адвокату пришлось несколько раз встречаться друг с другом. В конце концов наступило мгновение, когда пришпориваемый любопытством мистер Фраттон позволил себе подойти к границе профессиональной деликатности несколько ближе, чем он обычно считал допустимым, и осторожно задал наводящий вопрос:

— Вы ведь не были близко знакомы с сэром Эндрью, не так ли?

Если бы мистер Астер захотел, он с легкостью мог бы дать понять неуместность подобного намека, но он не сделал ни малейшей попытки его парировать. Вместо этого он задумался и внимательно взглянул в лицо мистера Фраттона:

— Я только раз встречался с сэром Эндрью. Наш разговор продолжался около полутора часов.

— Примерно так я и предполагал, — отозвался мистер Фраттон, разрешая себе показать глубину своего недоумения еще отчетливее. — Надо полагать, что это произошло где-то в последних числах прошлого июня, верно?

— Двадцать пятого июня, — согласился мистер Астер.

— А до этого вы не виделись?

— Ни до этого, ни после.

Мистер Фраттон покачал головой в полном недоумении. Немного помолчав, мистер Астер произнес:

— Знаете, во всей этой истории есть нечто совершенно непонятное.

Мистер Фраттон кивнул, но словами ничего не выразил. Тогда мистер Астер продолжил:

— Я хотел бы… Послушайте, не найдется ли у вас времени, чтобы пообедать со мной завтра?

У мистера Фраттона время нашлось, и когда обед кончился, они уютно устроились в укромном уголке клубной гостиной, за кофе и сигарами. После нескольких минут задумчивого молчания Астер сказал:

— Должен признаться, мне хотелось бы, чтоб вся история с Винселлом не была столь запутанной. Не понимаю… В общем, есть в ней нечто полностью сбивающее с толку. Пожалуй, стоит рассказать вам об этом как на духу. Вот что со мной произошло.

Вечер 25 июня выдался просто восхитительным, тем более на фоне в целом малоприятного лета. Я наслаждался отличной погодой, не спеша возвращаясь домой. Торопиться было незачем, и я даже подумывал, не завернуть ли куда-нибудь пропустить стаканчик, как вдруг увидел этого старикана. Он стоял на тротуаре Танет-стрит, крепко ухватившись за решетку ограждения одной рукой и оглядываясь вокруг ошеломленным, как бы остекленелым взглядом.

Ну, в нашей части Лондона, как вы знаете, особенно летом, полным-полно приезжих со всех концов света, и многие выглядят какими-то растерянными. Но этот старикан — ему было далеко за семьдесят, насколько я мог судить — так вот, он был совсем на них не похож. Явно не из числа туристов. Элегантность — вот то слово, которое пришло мне на ум, когда я его увидел. У него была седая заостренная бородка, тщательно подстриженная; черная фетровая шляпа безукоризненно начищена, темный костюм из дорогого материала и прекрасного покроя, туфли дорогие, равно как и с виду скромный, но необычайно изящный шелковый галстук. Джентльмены такого типа изредка попадаются в наших краях, но, как правило, они забредают к нам, сбившись со. своих обычных прогулочных маршрутов. А уж такие одинокие, да еще с остекленелым взглядом — поистине диковинка.

Кое-кто из прохожих, шедших мне навстречу, мельком бросал на старика рассеянный взгляд, рефлекторно оценивая его состояние, и проходил мимо. Я же не прошел. На меня он не производил впечатление просто поднабравшегося… скорее он казался испуганным… Вот потому-то я и остановился возле него.

— Вы нездоровы? — спросил я. — Может быть, остановить вам такси?

Он обернулся на мой голос. Взгляд у него был озадаченный, но лицо умное, чуть аскетичное, чью природную худощавость усугубляли густые седые брови. Мне показалось, что старику с большим трудом удалось сосредоточить на мне взгляд. Ответил он тоже помедлив и явно делая над собой усилие.

— Нет, — сказал он как-то неуверенно, — нет, благодарю вас. Я… Я не болен.

Это явно было неправдой, но в ответе я не услышал и решительного отказа продолжать разговор, а потому, раз уж начав, вовсе не собирался бросить его на полдороге.

— Наверно, вы испытали какой-то шок, — сказал я.

Его глаза неотрывно следили за уличным движением.

Он кивнул, но ничего не ответил.

— В двух кварталах отсюда есть больница, — начал было я, но старик снова покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Через минуту-другую все будет в порядке.

Поскольку старик не приказал мне убираться прочь, то у меня сложилось впечатление, будто он не хочет, чтобы я уходил. Его взгляд скользил то вправо, то влево и, наконец, упал на собственные ноги. Тут он как бы окаменел и замер, разглядывая свою одежду с таким удивлением, которое нельзя было спутать ни с каким другим чувством… Старик отпустил поручень, поднял руку к лицу, чтобы получше разглядеть рукав сюртука… и вдруг увидел кисть собственной руки — очень красивую, ухоженную, но худую, с набухшими венами и утолщенными суставами пальцев. На мизинце был золотой перстень с печаткой…

Нам всем, надо думать, приходилось читать насчет глаз, вылезающих из орбит, но только один-единственный раз я действительно увидел это в натуре. Глаза у него и в самом деле чуть не выпали наружу, а протянутая рука жутко задрожала. Я даже испугался — уж не начинается ли у старикана сердечный приступ.

— Больница… — начал было я, но он снова покачал головой.

Я растерялся и не знал, что делать, но решил, что прежде всего ему следовало бы присесть; нередко помогает и глоток коньяку. На мое предложение старик не ответил мне ни да ни нет, однако беспрекословно перешел со мной через улицу и вошел в отель «Уилберн». Я провел его к столику в баре и заказал пару двойных бренди для нас обоих. Когда я перевел глаза с бармена на моего нового знакомого, то увидел, как тот с ужасом уставился на что-то в дальнем конце зала. Я быстро взглянул туда же. Старик смотрел на себя самого. В зеркале.

Он не отвел глаз от своего отражения даже пока снимал шляпу и клал ее на стул, стоявший рядом; потом поднял руку, которая все еще тряслась, и потрогал сначала бороду, а затем свою красивую снежно-белую шевелюру… После этого долго сидел неподвижно, продолжая неотрывно смотреть в зеркало.

Мне полегчало только когда принесли выпивку. И ему, видимо, тоже. Он чуть-чуть добавил содовой, а затем выпил все залпом. Теперь его рука стала потверже, на щеках заиграл слабый румянец, но старик продолжал глядеть прямо перед собой. Потом с видом отчаянной решимости встал.

— Извините меня, я на минуту, — произнес он очень вежливо.

Старик пересек зал и в течение по крайней мере двух минут стоял, изучая себя в зеркале с ближнего расстояния. Потом повернулся и возвратился к столу. Еще и не полностью придя в себя, он приобрел более уверенный вид и подал бармену знак, указав на наши стаканы. Пытливо глядя на меня, старикан сел и произнес:

— Я должен перед вами извиниться. Вы были необыкновенно добры ко мне.

— Вовсе нет, — заверил я его. — Просто рад помочь хоть. чем-то. Видно, что вы пережили какое-то сильное потрясение.

— Э… несколько потрясений, — сознался он и добавил: — Ужасно странно, какими реальными могут показаться обрывки сна, если он застает тебя врасплох.

Мне трудно было найти подходящий ответ на подобное соображение, а потому я счел за лучшее промолчать.

— Все это с непривычки ужасно действует на нервы, — добавил старик с вымученным оживлением.

— А что случилось? — спросил я, все еще ничего не понимая.

— Моя вина, исключительно моя вина, но, видите ли, я очень торопился, — объяснил он. — Я стал переходить улицу позади трамвая и вдруг увидел другой, идущий в противоположном направлении, который был уже совсем рядом со мной. Думаю, он сшиб меня.

— О… — пробормотал я. — Э… действительно ужасно… э… А где же это случилось?

— Да совсем рядом, на Танет-стрит.

— А вы, кажется, не очень пострадали? — снова пробормотал я.

— Вроде бы нет, — ответил он, как бы сомневаясь. — Нет, по-видимому, не пострадал.

Он и в самом деле не пострадал; даже не запылился. Его костюм, как я уже упомянул, был великолепен, а кроме того… трамвайные рельсы на Танет-стрит были сняты лет эдак двадцать пять тому назад. Я подумал — не следует ли сообщить об этом старикану, но потом решил отложить на время. Официант принес нам бокалы. Старик покопался в своем жилетном кармане и тут же в ужасе опустил глаза.

— Мой кошелек! Мои часы! — вскричал он.

Я рассчитался с официантом, вручив ему фунтовую бумажку. Старикан внимательно наблюдал за моими действиями. Когда официант подал мне сдачу и ушел, я сказал:

— Извините меня, но у меня впечатление, что потрясение вызвало у вас частичную потерю памяти. Вы… э… помните, как вас зовут?

Продолжая рыться пальцем в карманчике жилета и еще сохраняя в глазах определенную подозрительность, он уставился на меня.

— Как меня зовут? Еще бы! Я — Эндрью Винселл. Живу тут поблизости на Харт-стрит.

Я поколебался, потом все же сказал:

— Харт-стрит действительно поблизости была. Но ее переименовали… кажется в тридцатых годах; во всяком случае до войны.

Кажущаяся уверенность в себе, которую ему удалось обрести, снова его покинула, и на несколько минут старик как бы онемел. Затем порылся во внутреннем кармане пиджака и вытащил оттуда бумажник. Бумажник был из дорогой кожи, по уголкам окантован золотом и имел выгравированную монограмму с буквами «А. В.» Старик с удивлением поглядел на бумажник и осторожно положил его на стол. Затем открыл. Из левого отделения вытащил фунтовую бумажку и нахмурился. За ней последовал пятифунтовый банкнот, что, видимо, только усугубило его удивление.

Не говоря ни слова, он снова, порылся в кармане и вытащил тоненькую книжечку, явно изготовленную под пару бумажнику. На ней, в нижнем правом углу тоже стояли инициалы «А. В.», а наверху было выдавлено: «Записная книжка, 1958». Старикан подержал ее в руке, долго и внимательно разглядывал, прежде чем поднял глаза на меня.

— 1958-й? — спросил он дрожащим голосом.

— Да, — ответил я.

После долгой паузы он сказал:

— Я ничего не понимаю! — Тон был почти как у ребенка. — Моя жизнь… Что случилось с моей жизнью?

Его лицо выражало горе и полную растерянность. Я придвинул к нему бокал, и старикан выпил глоток бренди. Открыв книжку, он посмотрел на календарь, наклеенный внутри.

— О Боже! — прошептал он. — Все уж чересчур реально! Что… что со мной произошло?

Я сочувственно произнес:

— Частичная потеря памяти нередко возникает после сильных потрясений, как вы знаете. Через некоторое время, как правило, память возвращается полностью. Я предлагаю поискать там, — тут я указал на бумажник, — весьма возможно, в нем найдется что-то, что напомнит вам о прошлом.

Старик помешкал, затем стал рыться в правом отделении. Первым делом он вытащил цветную любительскую фотографию — видимо, семейную. В центре находился он сам, лет на пять моложе и в твидовом костюме; еще один мужчина лет сорока пяти, явно похожий на него лицом, две женщины чуть помоложе, две девочки и два мальчика лет десяти-одиннадцати. На заднем плане виднелся дом восемнадцатого века, а дальше — прекрасно выстриженная лужайка.

— Не думаю, что вам стоит серьезно волноваться насчет вашей жизни, — сказал я. — Совершенно очевидно, что она сложилась у вас вполне удовлетворительно.

Затем старик извлек из бумажника четыре визитные карточки, проложенные листочками бумаги, с простой гравировкой «Сэр Эндрью Винселл», но без адреса. Был там еще конверт, адресованный: сэру Эндрью Винселлу, кавалеру Ордена Британской Империи, «Бритиш Винвинил Пластик», в лондонском Сити.

Старикан недоуменно потряс головой, принял еще маленькую толику бренди, снова поглядел на конверт и издал невеселый смешок. Затем, с видимым усилием взял себя в руки и решительно сказал:

— Какой глупый сон! Как бы это проснуться? — Он прикрыл глаза и твердо объявил: — Я — Эндрью Винселл. Мне двадцать три года. Я живу в доме № 48 по Харт-стрит, работаю у Пенберти и Трулла — лицензированных бухгалтеров, по адресу Блумсбери-сквер, 102. Сегодня 12 июня 1896 года. Утром этого дня меня сбил трамвай на Танет-стрит. Меня, видимо, стукнуло здорово, и я страдаю от галлюцинаций. Ну-ка, посмотрим!

Он открыл глаза, и мне показалось, что он страшно удивился, увидев, что я все еще сижу за столиком. Старик снова злобно поглядел на конверт, и на его лице возникло брезгливое выражение.

— Сэр Эндрью Винселл! — воскликнул он презрительно. — И какая-то «Винвинил Пластик»! Что это может означать, во имя всех чертей?!

— А вы не думаете, — вступил я, — что с полной вероятностью мы можем предположить, будто вы являетесь членом фирмы… и, по-моему, скорее всего одним из ее директоров?

— Но я же говорил вам… — он внезапно оборвал фразу. — А что такое «пластик»? Мне это ни о чем не напоминает, разве что о пластилине. Во имя Господа Бога, какое я могу иметь отношение к пластилину?

Я колебался. Похоже, шок, каковы бы ни были его причины, вытравил из памяти несчастного целый кусок протяженностью лет в пятьдесят. Может быть, подумал я, если мы поговорим с ним о делах наверняка знакомых и важных для него, это всколыхнет его память.

Я постучал по столешнице.

— Ну, вот это, к примеру, и есть пластмасса, — сказал я.

Старикан внимательно изучил покрытие стола и даже поцарапал его ногтем.

— Я не назвал бы его пластичным. Оно очень прочное.

Я постарался объяснить.

— Это вещество было пластичным, до того как отвердело. Существует множество видов пластмасс. Вот эта пепельница, материал, из которого изготовлено покрытие сиденья вашего стула, дождевик вон той дамы, ее сумочка, ручка ее зонтика… десятки вещей, окружающих вас… даже моя рубашка и та соткана из пластиковых нитей.

Он не отозвался сразу же, а сидел, со все возрастающим интересом переводя взгляд с одного названного мной предмета на другой. Наконец он снова повернулся ко мне. На этот раз его взгляд вонзился в мои глаза с необычайной силой. Голос старика немного дрожал.

— А это действительно 1958 год?

— Конечно, — заверил я его. — А если вы не верите собственной записной книжке, то вон там, за стойкой бара висит календарь.

— Вот почему нет лошадей, — прошептал он почти неслышно. — И деревья в сквере стали такими большими… сон никогда не бывает столь логичным… во всяком случае, до такой степени. — После паузы он внезапно воскликнул: — О Господи! Если это действительно так… — Он снова повернулся ко мне, но в глазах у него теперь горела жажда знания. — Расскажите мне об этих пластмассах!

Я ведь не химик и в подобных делах разбираюсь не лучше первого встречного. Однако поскольку старик явно заинтересовался, а мне казалось, что знакомый вопрос может помочь разбудить его память, то мне оставалось лишь продолжить начатое.

Я указал на пепельницу.

— Ну, к примеру, этот материал похож на бакелит. Если не ошибаюсь, это одна из самых ранних термореактивных пластмасс. Некто по фамилии Бакеланд запатентовал ее, как мне кажется, около 1909 года. Имеет какое-то отношение к фенолу и формальдегиду.

— Термореактивная? Что это такое? — спросил старикан.

Я постарался ответить как можно понятнее, а затем попробовал выложить то, что знал понаслышке о молекулярных цепях и сочетаниях, полимеризации и прочем, упоминая попутно их некоторые характеристики и виды использования. При этом у меня отнюдь не возникло ощущения, будто я пытаюсь обучать собственную прабабку. Напротив, мой собеседник слушал с огромным вниманием, повторяя время от времени какое-нибудь слово, как будто хотел зафиксировать его в своей памяти. Подобное внимание к моим словам приятно щекотало мое самолюбие, но я не замечал никаких признаков того, что они хоть сколько-нибудь оживили память старика.

Мы, вернее, я, должно быть, говорили около часа, и все это время он сидел внимательный и напряженный, крепко сжимая руки. Затем я заметил, что стимулирующее воздействие бренди начало истощаться, и старик опять выглядел далеко не так, как хотелось бы.

— Знаете, я уверен, что мне следует проводить вас домой, — сказал я ему. — Может, вспомните свой адрес?

— Сорок восьмой номер на Харт-стрит.

— Нет, я имею в виду ваш нынешний адрес, — настаивал я.

Но он уже не слушал, хотя его лицо сохраняло выражение глубокой внутренней работы мысли.

— Если бы я мог вспомнить… если бы я мог все это вспомнить, когда проснусь, — бормотал старикан с отчаянием, скорее про себя, чем обращаясь ко мне. Затем он снова взглянул на меня. — Как ваше имя?

Я назвался.

— Это я тоже не забуду, если смогу, — заверил он меня вполне серьезно.

Я наклонился вперед и раскрыл его записную книжку. На первом листке было записано имя старика и адрес на Верхней Гросвенор-стрит. Я сложил вместе книжку с бумажником и вложил их ему в руку. Он автоматически спрятал их в карман, после чего продолжал пребывать в полной отключке, пока швейцар не вызвал нам такси.

Пожилая женщина, судя по всему домоправительница, открыла дверь роскошной квартиры. Я посоветовал ей позвонить врачу сэра Эндрью и остался там на то время, которое потребовалось, чтобы объяснить ей всю ситуацию, и в результате задержался до прихода доктора.

На следующий вечер я позвонил, чтобы узнать о состоянии здоровья сэра Эндрью. Мне ответил молодой женский голос. Женщина сказала, что сэр Эндрью хорошо выспался благодаря принятому снотворному, проснулся несколько усталым, но вполне в здравом уме, без всяких признаков провала памяти. Врач не видит никаких причин для беспокойства. Она поблагодарила меня за заботу о нем и за то, что доставил его домой. На этом все и кончилось.

По правде говоря, я практически забыл об этой истории, пока не увидел в декабрьском номере газеты сообщение о смерти старика.

Мистер Фраттон некоторое время молчал, затем затянулся сигарой, сделал добрый глоток кофе и выложил не слишком конструктивную мысль:

— Странное дело.

— Вот так же подумал и я… и так продолжаю думать и теперь, — отозвался мистер Астер.

— Я имею в виду, — продолжил мистер Фраттон, — что вы действительно оказали ему добрую услугу, но вряд ли, если вы меня извините, такую, за которую можно получить шесть тысяч однофунтовых акций, которые к тому же котируются сегодня по восемьдесят три шиллинга, да еще шесть пенсов в придачу.

— Точно, — согласился мистер Астер.

— Еще удивительнее, — продолжал мистер Фраттон, — что эта встреча имела место в конце прошлого лета. Однако завещание, содержащее пункт о вашем наследовании, было подготовлено и подписано семь лет назад. — Он опять задумчиво пососал сигару. — И я не думаю, что нарушу чье-нибудь доверие, если скажу, что предшествовавшее завещание было написано за двенадцать лет до последнего, но и в нем уже содержался тот же самый пункт. — Тут мистер Фраттон бросил на своего собеседника задумчивый взгляд.

— Сдаюсь, — сказал мистер Астер, — но уж ежели вы решили коллекционировать странности, то можете, пожалуй, приобщить к своей коллекции еще одну. — Он достал записную книжку и вынул из нее газетную вырезку. Заголовок вырезки гласил: «НЕКРОЛОГ. Сэр Эндрью Винселл — пионер производства пластмасс». Мистер Астер отыскал абзац где-то в середине текста и прочел: «Любопытно отметить, что в молодости сэр Эндрью не проявлял ни малейшего интереса к главной сфере своей дальнейшей деятельности. Более того, одно время он был членом фирмы лицензированных бухгалтеров. Однако в возрасте двадцати трех лет, летом 1906 года он внезапно и совершенно неожиданно для всех разорвал свой контракт и посвятил себя химии. В течение ближайших нескольких лет он сделал все свои важнейшие открытия, на основании которых и была воздвигнута впоследствии его громадная компания».

— Гм-м… — сказал мистер Фраттон, многозначительно воззрившись на мистера Астера. — И он действительно был сбит трамваем на Танет-стрит в 1906 году, если уж вам угодно знать.

— Разумеется. Он сам сказал мне об этом, — ответил мистер Астер.

Мистер Фраттон удрученно покачал головой.

— Все это в высшей степени странно, — заявил он.

— Золотые ваши слова, — согласился мистер Астер.