Мы сбросили кислородные маски. Сразу стало легче. В целом в маке было неплохо, но без нее все-таки лучше. Разница примерно такая же, как между взглядом на мир сквозь закрытое и распахнутое окно. Казалось бы, особых различий нет, но мир выглядит намного приятнее, когда перед глазами нет стекла.

Самолет снизился до тысячи метров.

Хотя мы и возвращались победителями, радость наша смешивалась с тоской по тем, кто отдал свою жизнь за эту победу.

Самолет коснулся колесами земли и, пробежав по асфальту посадочной площадки, остановился. К нему спешили техники, люди из аэродромной команды. Рядом шумели пропеллерами другие самолеты. К некоторым подъезжали санитарные автомобили. Самолеты не спеша рулили к люкам и спускались в подземные ангары.

Шелемеха, как я уже упоминал, был поцарапан осколком снаряда, но отказался ехать в госпиталь. Еще в воздухе один из механиков перевязал ему голову, и полковник сказал, что этого вполне достаточно. Он сразу же отправился в штаб, вызвав туда командиров всех подразделений, а также начальников штабов.

По дороге он крепко пожимал руку встречным летчикам, благодаря их за боевую работу. Голос его звучал бодро. Вид у полковника был веселый. Казалось, он совсем забыл об убитых и раненых.

Я старался не отставать от него ни на шаг. Он не обращал на меня внимания, но уже дважды пожал руку и поздравил с боевым крещением.

Вызванные командиры быстро собрались в штабе. Пока полковник разговаривал по телефону со штабом противовоздушной обороны столицы, командиры тихо обменивались впечатлениями от первого боя, рассказывали отдельные эпизоды, расспрашивали друг друга. Начальник штаба соединения вызывал их поодиночке и, выслушав короткий рапорт, что-то записывал на большом листе бумаги, который покрывал весь стол.

Закончив телефонный разговор, полковник обратился к своим подчиненным и еще раз поздравил их с победой.

— Мы разгромили вражеские авиачасти, пытавшиеся прорваться к Москве, — сказал он. — Лишь немногие вражеские самолеты продолжили полет, но были уничтожены на четвертой линии обороны. И только единицам удалось спастись бегством. Командование приветствует нас и приказывает быть готовыми к новым боям.

Начальник штаба доложил о потерях бригады. Из боя не вернулись двадцать восемь самолетов. Правда, неизвестно еще было, сколько из них сделали вынужденную посадку и сколько летчиков спаслись на парашютах. На вернувшихся самолетах насчитали тридцать раненых; большинство были ранены легко и остались в строю.

Шелемеха и остальные командиры сняли головные уборы и склонили головы. Долго никто не нарушал грустную тишину…

На рассвете мы с Шелемехой приехали к нему на квартиру.

Только оказавшись на пороге дома, я почувствовал невероятную усталость, хотя в течение минувшей ночи от меня не потребовалось никаких физических усилий. Видимо, сказывалось большое нервное напряжение.

Я внимательно посмотрел на Станислава: как он чувствует себя? До сих пор полковник казался бравым и совершенно неутомимым. Его выносливости можно было только дивиться. Но сейчас передо мной стоял человек с окровавленной повязкой на голове, с почерневшим лицом и донельзя усталыми глазами. Ему тоже нелегко далась эта боевая ночь. Летчик стоял на пороге своего дома, где никто из подчиненных его не видел — и, возможно, именно поэтому на миг позволил усталости взять верх. Когда мы поднимались по лестнице, он глубоко вздохнул.

Но перед дверью квартиры он снова взял себя в руки. На его губах появилась улыбка, а в усталых глазах загорелись огоньки.

Навстречу нам выбежала Нина Владимировна.

— Стась, что с тобой?

Увидев на голове Станислава повязку, она испуганно бросилась к мужу.

— Ничего, — весело улыбаясь, ответил полковник. — Что-то царапнуло… Мы молодцы! — Он показал на себя и на меня. — Выиграли бой. И какой!..

Нина Владимировна стояла бледная, как смерть. Она многое пережила за эту ночь.

— Есть хотите? — спросила она, пересиливая себя.

— Спать, — ответил я. — Только спать.

— Идите.

Она показала мне на соседнюю комнату.

Я прошел туда и, не раздеваясь, упал на диван.