Позже Хэл не раз возносил благодарственные молитвы Сигмену за то, что тот удержал его от действенных проявлений ярости отчаяния, которая затопила его мозг в ответ на слова сандальфона. Вместо того чтобы оцепенеть от ужаса, он стал лихорадочно соображать, как бы ему половчее развернуться, напасть на офицера, завладеть его пистолетом, который хоть и не был на виду, но обязательно должен был быть где-то под рясой, сбить его с ног, взять Макнеффа в заложники и, прикрываясь им как щитом, удрать.
Вот только куда?
В Израиль? В Малайскую Федерацию? Обе страны достаточно далеко, но, если ему удастся украсть корабль или, мягче говоря, реквизировать, расстояния уже не будут играть роли. Хотя даже если все это удастся, у него слишком мало шансов проскочить через заслон ПВО — он слишком слабо разбирается в военной терминологии и кодах, чтобы попытаться их обдурить…
Однако, прокрутив за одну секунду у себя в голове все свои возможности и все возможные последствия, он обнаружил, что вся его отвага куда-то улетучилась. Наверное, не стоило пороть горячку. Во всяком случае, сначала надо узнать, в чем его обвиняют. А вдруг ему посчастливится доказать свою невиновность?
И тут Хэл увидел, что губы Макнеффа раздвинулись в улыбке:
— Очень хорошо, Ярроу, — сказал он.
Хэл не был уверен, что это дает ему право говорить, но он решил рискнуть, всей душой надеясь, что его смелость не рассердит уриэлита.
— Что хорошо, сандальфон?
— Что ты покраснел, а не побелел. Я вижу людей насквозь, Ярроу. Мне стоит лишь пару секунд посмотреть на человека, чтобы знать о нем все. И я вижу, что страх не сокрушил тебя после того, что я сказал. А ведь у очень многих на твоем месте затряслись бы поджилки. У тебя же вместо этого кровь ударила в голову: ты изготовился спорить, возражать, бороться.
Конечно, кто-нибудь другой мог бы углядеть в подобной реакции не приличествующую случаю дерзость, а следовательно — многоложность.
Но что есть верносущность? — спрашиваю я. Этот же вопрос задавал проклятый брат Предтечи во время дебатов с ним. Понять это может лишь праведный.
Я — праведен, в противном случае я не был бы сандальфоном. Шиб?
Хэл, стараясь дышать как можно тише и реже, только кивнул. Однако про себя он подумал, что Макнефф не такой уж хороший чтец человеческих мыслей, так как ни словом не обмолвился о том, что знает: Хэл раздумывал о применении грубого насилия.
А что, если он все-таки все понял? Но настолько мудр и праведен, что простил этот многоложный порыв?
— Когда я спросил, как ты отнесешься к тому, чтобы покончить с этой жизнью, — продолжал между тем Макнефф, — я вовсе не имел в виду, что собираюсь отправить тебя к Ч. Хотя, — он грозно сдвинул брови, — твой МР показывает, что, если ты и в дальнейшем собираешься придерживаться взятой тобой линии поведения, ты станешь кандидатом туда, причем в самом скором времени. Однако у тебя есть шанс исправиться. Если ты примешь мое предложение (абсолютно добровольно, конечно), ты попадешь в общество исключительно верносущных людей и не сможешь избегнуть их положительного влияния. «Верносущность порождает верносущность», — так говорил Сигмен.
Хотя, может быть, я тороплю события. Прежде ты должен поклясться на этой книге, — он протянул Хэлу экземпляр «Западного Талмуда», — что все, что ты здесь услышишь, ты ни при каких обстоятельствах не передашь ни единому живому существу. А если ты попытаешься предать церкводарство, то умрешь, но прежде еще подвергнешься пыткам.
Хэл возложил на «Талмуд» свою левую руку (в память о Сигмене, который, потеряв правую руку в юности, клялся всегда левой) и дал клятву, что его уста замкнуты навек. Во время клятвы он вдруг ощутил искреннее раскаяние в том, что возжелал прибить уззита и применить грубую силу к сандальфону. И как только он мог позволить своему темному «я» полностью подчинить себе все его помыслы? Ибо Макнефф был наместником Сигмена среди живущих, пока Предтеча путешествовал сквозь время и пространство, дабы подготовить счастливое будущее для своих последователей. Любое посягательство на персону Макнеффа можно было расценить как плевок в лицо Сигмену, а это было столь чудовищным деянием, что одна мысль об этом была невыносима.
Макнефф положил книгу на место и сказал:
— Во-первых, я должен сообщить тебе, что приказ провести на Таити расследование истоков слова «очкец» ты получил по ошибке. Некоторые департаменты уззитов работают недостаточно слаженно, как должны бы. Сейчас причину этой ошибки расследуют, и после будут приняты меры, достаточно эффективные для того, чтобы подобные ошибки не повторялись впредь.
Уззит за спиной Хэла судорожно вздохнул, и тому сразу стало легче от мысли, что не он один здесь трясется от страха.
— Один из иерархов заинтересовался твоим прошением на разрешение выезда на Таити и, зная, насколько высок уровень секретности этих островов, подал рапорт, после чего тебя и задержали. Но, изучив твое личное дело, я подумал, что ты можешь нам пригодиться, так как у нас образовалась вакансия в составе экспедиции.
Макнефф встал из-за стола и принялся, сложив руки за спиной, расхаживать по кабинету. Хэл подумал, что бледно-желтый оттенок его кожи напоминает цвет слонового бивня, который он когда-то видел в музее вымерших животных. Пурпур капюшона лишь подчеркивал желтизну его лица.
— Мы предлагаем тебе занять это место добровольно, так как на борту не будет ни единого человека, кто не посвятил бы себя Служению. Я очень надеюсь, что ты присоединишься к нам, так как не смогу с легкой душой оставить Землю, зная, что на ней есть хоть один человек, осведомленный о существовании и цели путешествия «Гавриила». Я не сомневаюсь в твоей преданности, но эти израильские шпионы настолько изощрены, что ты и сам не заметишь, как выложишь им все. Они ведь способны и на похищение и без зазрения совести используют для получения информации наркотики, ибо они — истинные слуги Противотечи, и методы их не отличаются щепетильностью.
«Интересно, почему использование наркотиков израильтянами многоложно, — пронеслось в голове у Хэла, — а использование их в тех же целях Союзом — шиб?» Но следующие слова Макнеффа заставили его забыть обо всем.
— Первый межзвездный корабль союза Гайяак отправился в направлении альфы Центавра уже сто лет назад. Примерно в го же время Израиль запустил свой корабль. Оба вернулись через двадцать лет и доложили, что не обнаружили ни одной планеты, пригодной для обитания. Следующая экспедиция Союза отправилась спустя еще девять лет, а Израиль подготовил новый корабль через одиннадцать. Но оба они снова вернулись ни с чем.
— Я никогда не слышал об этом, — прошептал Хэл.
— Оба правительства хорошо умеют хранить секреты от своих народов, но только не друг от друга, — усмехнулся Макнефф. — Насколько мы знаем, Израиль больше не отважился посылать в космос новых кораблей — расходы на их подготовку просто астрономические. Но мы, однако, не постояли за ценой и снарядили еще один корабль, меньше размерами, но зато обладающий большей скоростью. За последние сто лет мы неплохо продвинулись в области космического конструирования.
Так вот, этот третий корабль вернулся пару лет назад и сообщил…
— …что они открыли планету, на которой могут жить люди и которая, кроме того, населена существами, имеющими развитые органы чувств! — выпалил Хэл, напрочь забывший об этикете в порыве энтузиазма.
Макнефф остановился и вперил в него испытующий взгляд своих выцветших глаз.
— А ты откуда знаешь? — резко спросил он.
— Прошу прощения, сандальфон, — опустил глаза Хэл, — но это же было неизбежно. Разве Предтеча не предсказал нам в своем «Время и пути развития», что такая планета будет обнаружена? Насколько я помню, страница пятая, семьдесят третий параграф.
Макнефф улыбнулся:
— Я рад, что изучение наследия Предтечи оставило в твоей памяти столь глубокий след.
«Еще бы не оставило, — подумал Хэл, — и не только в памяти, но и на теле. Порнсен, мой иоах, порол меня нещадно всякий раз, когда я нетвердо знал урок. О, он умел внушать уважение и оставлять глубокий след, этот Порнсен. Умел? Как же! До сих пор внушает и оставляет. Я рос, продвигался по служебной лестнице, и он везде и повсюду преследовал меня: сначала в яслях, потом он был иоахом дортуара в колледже, а теперь он мой блок-иоах. И только он виноват в том, что у меня такой низкий МР!
Но — нет! Не иоах, а только я, я один в ответе за все, что со мной происходит. И если у меня низкий МР, то это означает, что, потакая своему темному «я», я сам его устанавливаю. И даже если это приведет меня к отправке к Ч, это будет означать, что я сам этого хотел. Прости меня, Сигмен, за столь противные верносущности мысли!»
— Еще раз прошу прощения, сандальфон, — вслух сказал Хэл, — но могу я спросить: нашла ли экспедиция на этой планете какие-либо следы пребывания Предтечи? Или (может, я захожу в своих надеждах слишком далеко?) встретила самого Сигмена во плоти?
— Нет, — ответил Макнефф, — хотя это не означает, что его следов нет там вообще. Целью экспедиции было лишь поверхностное изучение условий жизни на этой планете. Я не могу сейчас назвать тебе ту звезду, вокруг которой она вращается, но уверяю тебя, ее можно наблюдать невооруженным глазом в нашем полушарии. Если ты дашь согласие участвовать в экспедиции, то на борту корабля ты узнаешь ее название. А корабль отправляется очень скоро.
— Вам нужен лингвист?
— Корабль огромен, но число специалистов и военных строго лимитировано, поэтому нам нужен лингвист-козл. Мы обсудили несколько кандидатур лингвистов, имеющих титул ламедоносцев, но, к сожалению, хотя они и безупречны во всех отношениях, но козл среди них оказался только один, и тот по состоянию здоровья не способен принять участие в подобном путешествии. Таким образом…
— Тысячу извинений, — перебил его Хэл, — но я сейчас только вспомнил — я ведь женат.
— Ну, с этим проблем не будет. На борту «Гавриила» вообще не будет ни одной женщины. Все состоящие в браке члены экипажа автоматически получат развод.
— Развод?! — повторил Хэл, судорожно сглотнув комок в горле.
Макнефф поспешил его успокоить:
— Тебя, конечно, ужасает сама идея развода. Но мы, уриэлиты, досконально изучив «Западный Талмуд», еще раз убедились в гении Сигмена, ибо он мудро скрыл под метафорами и иносказаниями разрешение на развод для данного случая, когда супружеские пары будут разделены на восемьдесят объективных лет. Он не мог писать об этом открыто, ибо иначе наши враги израильтяне сумели бы проникнуть в наши планы и расстроить их.
Я согласен, — сказал Хэл. — Теперь вы можете рассказать мне все остальное.
Спустя шесть месяцев Хэл Ярроу любовался туманным шаром Земли из обзорной каюты «Гавриила». Корабль находился над Восточным полушарием, где сейчас царила ночь. Мегаполисы Австралии, Японии, Китая, Юго-Восточной Азии, Индии и Сибири сверкали драгоценными камнями в бархатной темноте. Хэл по лингвистической привычке начал мысленно отмечать шариками центры распространения различных языков и развлекался, собирая эти шарики в ожерелье.
Австралия, Филиппины, Япония и Северный Китай были заселены американоязычными подданными союза Гайяак.
Южный Китай, вся Юго-Восточная Азия, Южная Индия и Цейлон принадлежали Малайской Федерации, и ее жители говорили на «баззаре» — смеси восточных языков.
Вся Сибирь общалась на исландском.
Хэл мысленно поворачивал земной шар: вот Африка. К югу от моря Сахары говорят на суахили. Все Средиземноморье, Малая Азия, Северная Индия и Тибет говорят на иврите. Через всю Европу между Республикой Израиль и исландо-говорящей Северной Европой протянулась тонкая полоска Пограничья. Официально она не принадлежала никому и служила постоянным предметом территориальных споров между Израилем и Гайяаком: оба государства претендовали на нее и оба боялись сделать первый шаг, который может привести к новой войне Судного дня. Тем временем местное население сформировало собственное правительство, которое, впрочем, признавали только они сами. Говорили жители Пограничья на всех выживших языках Земли и также пользовались новым универсальным языком, являющимся опримитивленной смесью шести основных земных языков с такими простыми правилами грамматики, что их можно было бы записать на половине листа бумаги. Этот искусственный язык они называли «линго».
Хэл продолжил свое мысленное путешествие: Исландия, Гренландия, Карибские острова и восточная часть Южной Америки. И здесь тоже все говорили на исландском. После войны Судного дня Исландия быстро стала развиваться, так как именно туда хлынул поток беженцев из Северной Америки и восточной части Южной.
Так, что там дальше — Северная Америка. Здесь все говорят на американском, исключая дюжину обитателей заповедника Гудзонского залива, сохранивших канадо-французский.
Хэл знал, что, когда Земля еще чуть-чуть повернется, перед ним засверкают мириады огней Сигмен-Сити. И одним из этих огоньков будет окошко его пака. Но Мэри не так уж долго проживет в ней одна, так как через пару дней ей сообщат, что ее муж погиб в дорожной катастрофе. Она, конечно, поплачет немножко в одиночку, потому что по-своему она его все-таки любит, но на людях появится с сухими глазами. А ее друзья и коллеги будут высказывать ей соболезнования, но не по поводу того, что она потеряла возлюбленного супруга, а потому что ее угораздило выйти замуж за человека, способного на такой многоложный поступок, как смерть в автокатастрофе (ведь если бы он этого не захотел сам, с ним бы этого не случилось). Понятие «несчастный случай» давно уже вышло из употребления. Кстати, весь экипаж «Гавриила» поголовно согласился «погибнуть», для того чтобы скрыть исчезновение такого количества специалистов. Это было тщательно подготовленной мистификацией: столь непопулярная, даже можно сказать — позорная смерть избавляла от необходимости публичной церемонии кремации «тел умерших» с последующим ритуальным развеиванием пепла по ветру. Тела многоложцев, предавших церкводарство, без всяких церемоний, без свидетелей отправлялись рыбам на прокорм.
При мысли, что Хэл расстается с Мэри навсегда, у него почему-то слезы навернулись на глаза, но он был вынужден сдержать свои чувства, так как был не один — почти весь свободный от вахты экипаж «Гавриила» толпился у иллюминаторов, прощаясь с Землей.
«И все же, — подумал Хэл, — это наилучший выход для нас обоих: больше уже нам не придется изводить друг друга, совместная пытка окончена». Теперь Мэри свободна и может снова выйти замуж, считая, что ее прежний брак расторгла смерть. И она так никогда и не узнает, что ее развод — государственная тайна. У нее будет целый год на раздумья, чтобы выбрать себе спутника жизни из списка, который для нее составит ее иоах. И может так статься, что психологические барьеры, препятствовавшие зачатию ребенка от Хэла, наконец упадут. Все может быть. Хэл был бы рад, если бы так и случилось, но сильно сомневался в этом — Мэри была слишком фригидна: она была словно заморожена ниже пояса. Впрочем, то же Хэл мог бы сказать и о себе. Кого бы там ни подобрал ей в женихи иоах…
Иоах. Порнсен. Никогда Хэл больше не увидит его жирную рожу, никогда больше не услышит ненавистный гнусавый голос!..
— Хэл Ярроу! — раздалось из-за спины со слишком знакомой интонацией.
Медленно, словно его снаружи обварили кипятком и нашпиговали льдом, козл обернулся. И увидел до боли знакомое тонкогубое лицо с крючковатым носом и тяжелой челюстью. Из-под лазурно-голубой конической шляпы на брыжи черного воротника ниспадали волосы цвета «соль с перцем». Лазурный китель рельефно облегал выпирающий живот (Порнсен постоянно подвергался критике своих наставников за переедание). На широком голубом ремне висела пристегнутая к серебряному ушку плеть. Жирные ноги были втиснуты в облегающие лазурные рейтузы с черными лампасами. Его ступни были на удивление маленькими, чтобы служить опорой для такой глыбы жира, и казались еще меньше из-за украшавших носки высоких, до колен, лазурных же сапог маленьких семигранных зеркалец. Среди низших классов ходило немало довольно пошлых анекдотов о назначении подобного украшения. Хэл как-то подслушал один из них и до сих пор, вспоминая о нем, покрывался румянцем.
— Кого я вижу! — ощерившись в улыбке, загнусавил Порнсен. — Мой вечный подопечный! Моя постоянная головная боль! Вот уж не ожидал, что тебя возьмут в это достославное путешествие. Хотя я должен был это предвидеть: мы связаны с тобой вечными узами братской любви. Сам Сигмен свел нас снова. Возлюбленный мой подопечный!..
— Сигмен вас тоже любит, — сказал Хэл, поперхнулся и закашлялся. — А я уж тоже никак не надеялся, что снова увижу здесь своего заботливого ангела-хранителя! Я-то, грешный, думал, что мы расстались на веки вечные…