Ровно в девять по корабельному времени Хэл Ярроу взошел на борт «Гавриила», все еще неся воспоминание о запахе утренней росы. Перед началом совещания у него было еще немного времени, и он решил заглянуть к Тарнбою, корабельному историку. Поговорив о том о сем, он как бы между прочим поинтересовался, знает ли тот что-нибудь о французских космических экспедициях, состоявшихся вскоре после войны Судного дня. Тарнбой, в восторге от возможности блеснуть своими знаниями, тут же выложил ему, что после войны остатки галлов собрались в долине Луары и образовали ядро того, что должно было стать Новой Францией.
Но вскоре их стали теснить с севера переселенцы с Исландии, а с юга — израильтяне. Однажды кольцо сомкнулось, и Новая Франция обнаружила, что находится под сильным религиозным и экономическим давлением. Толпы миссионеров, проповедовавших учение Сигмена, паслись на ее территории, а торговля этой маленькой страны задыхалась, задавленная высокими пошлинами. И тогда небольшая группа французов, предвидя неизбежную ассимиляцию их языка, религии и территории, отправилась на шести довольно примитивных ракетах искать Новую Галлию, вращающуюся вокруг какой-то пока безымянной звезды. Но шансов ее найти у них было очень мало.
Хэл поблагодарил Тарнбоя и отправился в конференц-зал.
Ожидая начала, Хэл оглядывал собравшихся, машинально занимаясь лингвистической статистикой.
Примерно половина из присутствующих, как и он сам, обладала монголоидными чертами лица. Это были американоговорящие потомки гавайцев и австралийцев, выживших в той же войне, что уничтожила Францию. Именно их прапрадеды вновь заселили обе Америки, Японию и Китай.
Другая половина экипажа говорила по-исландски. Их предки, покинув свой суровый остров, рассеялись по Северной Европе, Сибири и Маньчжурии.
Для шестнадцатой части команды родным языком был грузинский. Их далекие предки спустились с Кавказских гор и расселились по территории южной части России, Болгарии, Северного Ирана и Афганистана.
Это совещание было для Хэла историческим. Во-первых, Хэла пересадили с двенадцатого места слева от архиуриэлита на шестое справа. (Причиной этого был ламед на его груди.) Во-вторых, обстоятельства смерти Порнсена привели к тому, что ее расценили как начало необъявленной войны. Всех еще раз особо предупредили об осторожности и бдительности во время ночных разведывательных вылазок.
Макнефф приказал Хэлу, как духовному сыну погибшего иоаха, заняться подготовкой его похорон.
Затем сандальфон перешел к главной теме совещания. Он вытянул из рулона под потолком огромную карту Земли. Она представляла собой образец гайкинского остроумия и сделана была на манер китайской головоломки: это была политическая карта земного мира, каким его было выгодно представить очкецам. Выгодно для союза Гайяак, конечно. Так как пояснение внизу карты гласило, что страны Сигмена обозначены зеленым цветом, а еврейские страны — желтым. Но весь фокус-то был в том, что на этой карте зеленый окружал Средиземное море, широкой полосой шел через Аравию и покрывал южную часть Средней Азии и Северную Индию.
Другими словами, если вдруг по какой-нибудь невероятной случайности очкецам удастся захватить «Гавриила» и построить по его образцу свои корабли, то, узнав из компьютера расположение Солнца, они в первую очередь атакуют не Гайяак, а его противника. Нет никаких сомнений, что они перед этим не будут вступать в контакт ни с кем из землян, чтобы не потерять преимущества неожиданного нападения. Таким образом, Израиль не сможет уберечься от их бомб, зато гайки, предупрежденные нападением на их врага, смогут тут же поднять в воздух весь свой космический флот для обороны.
— Однако, — продолжал Макнефф, — я не думаю, что то мнимобудущее, которое я вам сейчас так подробно описал, станет когда-нибудь реально-верносущным. Разве что Противотеча обладает большей властью, чем я предполагаю. Хотя, с другой стороны, кто-то может посчитать, что и этот путь был бы очень неплох. Что может быть лучше, чем смести с лица Земли наших извечных врагов израильтян лапками этих нелюдей?
Но, повторяю, это все же почти невероятно, так как наш корабль практически защищен от любой попытки его захватить или угнать. Наши радары, лазеры, оборудование слежения, звездоскопы работают круглосуточно. Оружие всегда наготове. Очкецы же — полные дилетанты в технике. Они не способны изобрести ничего такого, чего бы мы не отразили с легкостью.
Но даже если они по наущению Противотечи изобретут какой-нибудь хитроумный способ пробраться внутрь корабля, то и тут их ждет полное фиаско: как только хоть один из них ступит на борт, дежурный офицер, круглосуточно несущий вахту на мостике, нажмет кнопку, дающую сигнал полностью стереть банк памяти навигационного компьютера. И жуки никогда не смогут определить местонахождение нашего Солнца.
А если же они (Сигмен упаси?) сумеют добраться до мостика, то дежурный офицер нажмет еще одну кнопку.
Макнефф сделал внушительную паузу и со значением оглядел сидящих за столом. Большинство из них побледнели, так как знали, что он собирается сказать.
— Водородная бомба немедленно уничтожит корабль, а вместе с ним взлетит на воздух весь Сиддо. Мы же с вами удостоимся величайшей чести и славы в глазах Сигмена и нашего церкводарства.
Естественно, мы предпочли бы все же, чтобы этого не случилось. Я даже склонялся одно время к мысли предостеречь этаозцев от нападения на нас, частично открыв им те меры, которые мы можем предпринять в ответ. Но потом подумал, что сделать так — означало бы испортить наши нынешние добрые с ними отношения, и в результате нам пришлось бы привести в действие проект «Этаозоцид» прежде, чем мы будем к этому окончательно готовы.
После совещания Хэл занялся организацией похоронной церемонии. Это и другие дела задержали его настолько, что он вернулся домой только поздним вечером. Закрыв за собой дверь, он услышал шум льющейся воды. Он повесил плащ, и тут же плеск прекратился. Как только он вошел в спальню, из второй двери, ведущей в неупоминаемую, выступила Жанет. Она вытирала волосы большим полотенцем и была абсолютно обнажена.
— Baw уоо, Хэл, — сказала она и прошла мимо него в гостиную. Он почувствовал себя полным идиотом из-за своей робости и внезапно возникшей слабости; и в то же время омерзительно многоложным, потому что его сердце вдруг заколотилось как сумасшедшее, дыхание перехватило, ногти впились в пышущие жаром ладони, а в паху стала разрастаться сладостная боль.
Жанет вернулась уже одетая в светло-зеленую рясу, которую он купил специально для нее (она уже успела ушить ее по своему размеру и придать ей более пикантный фасон). Пышные черные волосы были собраны на макушке в узел а’lа Психея. Она нежно поцеловала его и пригласила посидеть с ней на кухне, пока будет готовить. А он ответил, что сделает это с большим удовольствием.
Пока Жанет варила спагетти, Хэл попросил ее продолжить рассказ о ее жизни, и она начала с того момента, где остановилась в прошлый раз.
— …Так мой отец и его люди обнаружили планету земного типа и поселились на ней. Это была изумительная планета, поэтому ее и назвали Ле-Бопфей — Прекрасная земля.
Отец говорил, что там на одном континенте жило около тридцати миллионов человек. Но ему не по нраву было жить по старинке — проводить всю жизнь в обработке земли, ожидании урожая, беготне по рынкам и воспитании многочисленного потомства. Он и еще несколько парней взяли последний оставшийся на ходу из тех шести кораблей и отправились снова к звездам. Так они попали на Этаоз и разбились здесь при посадке. Ничего удивительного — корабль был слишком старым.
— Крушение произошло где-то недалеко отсюда?
— Fi. Близко от того места, где жили мои тетки и кузины.
— А твоя мать что, умерла?
Она замялась, а потом кивнула:
— Да. Она умерла, давая мне жизнь. Мне и моим сестрам. Отец умер позже. По крайней мере, мы так думаем. Он однажды ушел на охоту и больше не вернулся.
Хэл нахмурился, соображая, и спросил;
— Ты говорила, что твоя мать и тетки были последними представительницами вида гуманоидов на этой планете. Но ведь это не так. Фобо рассказывал, что до сих пор в джунглях прячется не меньше тысячи маленьких, изолированных друг от друга племен. К тому же ты говорила, что Растиньяк был единственным землянином, уцелевшим после аварии. Он был мужем твоей матери, и (как бы невероятно это ни звучало) их союз дал потомство! Представляю, как забегают наши, когда однажды узнают об этом — это же рушит все их доктрины об избранности землян, о том, что ни одно неземное существо не может достичь нашего уровня развития и сам химизм их организма и хромосомы никогда не достигнут того совершенства, чтобы сочетаться с нашими! Но… ты говорила, что у сестер твоей матери тоже были дети. А если последний мужчина из вашего племени умер задолго до того, как к вам на голову свалился Растиньяк, то кто же были их отцы?
— Мой отец, Жан-Жак Растиньяк. Он был мужем моей матери и трех ее сестер. И все они говорили, что он был непревзойденным любовником — очень мужественным и опытным.
— А-а… — только и сказал Хэл.
И больше, пока она заканчивала готовить салат, он не сказал ни слова. Он снова вспомнил о своей морали. В конце концов этот француз мало чем от него отличался. Может, он, Хэл, даже еще хуже. Он мысленно хихикнул: легко осуждать того, кто ступил на путь грехопадения. Легко до тех пор, пока ты сам не оказываешься на его месте. И еще он подумал: а как бы вел себя Порнсен, если бы Жанет предпочла познакомиться с ним, а не с Хэлом?
— …И тогда мы спустились по этой реке в джунглях, — продолжала она свой рассказ, — там они перестали следить за мной так строго, потому что думали, что мне не хватит смелости убежать домой. Потому что пешком это заняло бы два месяца пути по непроходимым чащобам, полным смертельных опасностей, по сравнению с которыми кайфец — это так, мелкая неприятность. — Она нахмурилась, вспоминая. — И вот наконец мы пришли в деревню, находившуюся на границе джунглей и цивилизованных земель. Там они позволили мне гулять по окрестностям одной. У них я выучилась их языку, а они учились у меня моему. Но все наши разговоры были на самом простом уровне. Один ученый из их группы — Аса’атси — просто замучил меня всякими опытами, анализами и тестами на физическое и умственное развитие. Там в деревне была в больнице машина, которая могла делать снимки того, что у меня внутри. Мой скелет, мои органы… Maw tyuh! Всю меня насквозь, почти что наизнанку.
И они еще говорили, что для них это-то и является самым интересным! Представь себе: меня разглядывали во всех подробностях, как ни одну женщину до меня, и говорили, что им именно это во мне интересно! Куда уж дальше!
— Ну хорошо, — рассмеялся Хэл. — Но ты же не доставила им удовольствия разобраться, чем млекопитающий мужчина отличается от млекопитающей женщины… это…
Она лукаво взглянула на него:
— А я что, тоже млекопитающая?
— Несомненная, стопроцентная и с восторгом принимаемая!
— Вот за это ты получишь поцелуй.
Она наклонилась, и ее губы оказались у самого его рта. Он сжался, вспоминая о том, что он чувствовал, когда его бывшая жена обещала его поцеловать. Но вдруг она прошептала:
— Ты мужчина, а не каменный столб. А я женщина, которая тебя любит. Поцелуй меня сам, достаточно я целовала тебя…
— О нет, не так сильно, — промурлыкала она через несколько секунд, — целуй меня, но не пытайся раздавить мои губы своими. Мягче, нежнее… твои губы должны слиться с моими. Вот так…
И она пощекотала его язык кончиком своего. А потом отпрянула от него, лукаво улыбаясь влажными алыми губами. Его трясло, он почти задыхался.
— А ваш народ считает, что язык нужен только для того, Чтобы им болтать? Может, то, что я сейчас сделала, у вас считается омерзительным многоложеством?
— Не знаю. Никто и никогда не говорил со мной об этом, — он облизнул пересохшие губы.
— Но ведь тебе понравилось. Я знаю. А ведь это тот же самый рот, которым я ем. Тот самый, который я должна прятать под вуалью, когда сажусь с тобой за стол.
— Ну так не надевай ее! — вырвалось у него. — Я… я уже думал об этом. И не нашел разумной причины, зачем это делать. Просто мне с детства внушали, что подобное зрелище должно вызывать здоровое отвращение у человека. Собака Павлова рефлекторно начинала выделять слюну, когда слышала особый звонок; вот так и мне, извини, чисто рефлекторно становится плохо, когда я вижу, как кладут пищу в обнаженный рот.
— Пошли ужинать. Потом выпьем, поговорим о наших делах. А потом… Потом будем делать все, что нам захочется и как нам захочется.
Он быстро всему обучался и даже ни разу не покраснел за ужином.