Порнсен! Стоило лишь помянуть его, как он тут же явился во плоти. Хэл услышал у себя за спиной стук высоких каблуков и оглянулся: на него надвигалась низкая круглая фигурка. В свете фонарей был отчетливо виден кривобокий силуэт, черные кожаные сапоги ярко блестели, и маски на нем уже не было.

— Ярроу! — пронзительным голосом воззвал гордый своим триумфом иоах. — Не пытайся бежать! Я видел тебя там, в этом притоне разврата. Тебе не уйти от возмездия.

Он подскочил к остолбеневшему, все еще не верящему своим глазам Хэлу и принюхался:

— Ага, ты пил! Я так и знал, что ты предаешься этому мерзкому пороку!

— Да ну? — просипел Хэл. — А еще что?

— А тебе этого мало?! — заверещал иоах. — Хотя, неизвестно, каким еще порокам ты предаешься тайно в своей квартире А ну, пошли! Сейчас мы обследуем твое логово, и я не удивлюсь, если найду там свидетельства всех семи смертельных многоложеств!

Хэл сжал было кулаки, но, вспомнив, что Порнсен отведет его к дому Фобо, вздохнул и поплелся, подталкиваемый иоахом в спину. Они вышли на главную улицу, являя собой образец торжества закона и порядка: ангел-хранитель, конвоирующий преступника. Вот только преступник малость портил эту величественную картину, потому что был вынужден все время опираться на стенки домов, чтобы не упасть.

— Ты, нажравшийся козл, иди быстрее, — стонал Порнсен, — а то у меня от тебя выворачивает желудок.

— Я здесь такой не единственный, — защищался Хэл, — посмотри вон туда!

Он указал на большого, очевидно, вдребезги пьяного жука, который держался на ногах только благодаря тому, что зацепился носом и одной рукой за фонарный столб. Он был похож на классического пьяницу XIX столетия: высокая шляпа, плащ и фонарный столб — полный комплект. Время от времени он издавал страдальческие стоны.

— Думаю, надо остановиться и посмотреть, может быть, он ранен, — предложил Хэл. На самом деле ему плевать было на пьяного очкеца, но он цеплялся за слабую надежду, что какое-то его слово или действие смогут оттянуть роковую развязку, ожидавшую их дома. И прежде чем иоах успел возразить, Хэл шагнул к очкецу, положил руку ему на плечо и спросил на сиддо:

— Мы можем вам чем-то помочь?

Пьяница выглядел так, словно тоже побывал в драке: его плащ с широкой прорехой на спине был весь в пятнах засохшей зеленой крови. Он отвернулся от землянина и что-то неразборчиво пробормотал.

Порнсен подергал своего пленника за рукав:

— Пошли, Ярроу. Обойдется без нашей помощи. Одним побитым жуком больше, одним меньше — нам-то что за дело?

— Шиб, — еле слышно согласился Хэл. Его рука бессильно упала с плеча жука, и он побрел дальше. Порнсен шел за ним на расстоянии шага, поэтому, когда Хэл внезапно остановился, иоах врезался в него.

— Чего встал, Ярроу? — голос ангела-хранителя почему-то дрожал, словно его охватило дурное предчувствие.

И вдруг он истошно закричал, словно от мучительной боли.

Хэл резко развернулся, чтобы увидеть, как внезапно и ужасно оправдалась его догадка, сверкнувшая в голове мгновение назад и послужившая причиной его внезапной остановки: когда он положил ладонь на руку пьяницы, он ощутил не тепло кожи, а гладкость и холод хитина. В тот момент он сразу не сообразил, что к чему, но, припомнив, о чем они с Фобо говорили по дороге в кабак и зачем Фобо носит с собой оружие, он уже собрался предостеречь Порнсена, но было поздно: иоах скорчился на земле, закрывая лицо руками, продолжая кричать от боли. Огромная фигура, прежде цеплявшаяся за фонарь, теперь направлялась прямо к Хэлу. Казалось, тело монстра разбухает с каждым шагом. На его груди раздувался издававший тихое шипение трепещущий серый шар, увеличивавшийся все больше и больше, а его воронкообразный хоботок уже нацелился Хэлу в лицо. Да, то, что он было принял за обычный этаозский нос, было хоботком, а дышало это чудовище через две щели над огромными глазами, надувая кожистый мешок на трахее. Наверное, его дыхание обычно вырывается из щелей с большим шумом, но, очевидно, монстр умел его сдерживать, чтобы не вспугнуть жертву раньше времени.

Хэл завопил от ужаса. В одну секунду он сорвал с себя плащ и швырнул чудовищу в морду. Может, его маска и могла спасти его, но он не хотел испытывать судьбу.

Что-то обожгло тыльную часть кисти, и он вскрикнул от боли, но отважно бросился в атаку. Прежде чем этот кошмар успел набрать новую порцию воздуха в свой мешок, чтобы выплеснуть из хоботка новый заряд кислоты, Хэл ударил его головой прямо в брюхо.

Насекомое шумно вздохнуло и опрокинулось на спину, суча руками и ногами, пытаясь перевернуться — ни дать ни взять огромный ядовитый жук. Впрочем, он им и был. Не давая ему оправиться от шока и подняться на ноги, Хэл изо всех сил пнул его тяжело подбитым сапогом, с хряском пробив хитиновый панцирь. Он поспешно отдернул ногу, и из раны хлынул поток темной в газовом свете крови. Хэл ударил снова, насекомое заверещало и попыталось удрать на четвереньках. Тогда землянин высоко подпрыгнул и обеими ногами обрушился ему на спину, придавив монстра к каменному тротуару, затем припечатал каблуком его тонкую шею и навалился на него всей своей тяжестью. Что-то хрустнуло, и жук перестал дергаться. Его нижняя челюсть отвисла, открывая два ряда острых как иголки зубов. Рудиментарные ручки в уголках рта дернулись в последний раз и опали.

Грудь Хэла ходила ходуном, он тщетно пытался вдохнуть хоть чуть-чуть воздуха. Казалось, желудок подступил к самому горлу Хэл наклонился, и его вырвало.

И сразу почувствовал, что трезвеет. Хэл оглянулся в поисках Порнсена. Тот лежал, съежившись, в канаве и уже больше не стонал. Хэл перевернул его и содрогнулся: глаза были почти полностью выжжены, губы превратились в сплошной волдырь, и из них вываливался распухший язык с облезающей кожей. Часть яда Порнсен, похоже, проглотил.

Хэл выпрямился и побрел прочь. Патруль очкецов обнаружит тело иоаха и передаст его землянам. Пускай иерархи сами догадываются, что здесь произошло. Порнсен мертв, и только сейчас Хэл понял, насколько он ненавидел своего иоаха и как рад его смерти. Он не нашел в себе ни капли сострадания мучениям Порнсена в последние минуты жизни. Да, его муки были ужасными — но что с того? — он сам мучил Хэла и издевался над ним в течение тридцати лет!

За спиной послышался какой-то звук. Шаги?

— Фобо — ты? — с надеждой обернулся Хэл.

В ответ донесся стон и жалобное бормотание.

— Порнсен? Этого не может быть… ты же… ты же мертв!

Но Порнсен был жив. Он уже стоял на ногах. Потом он протянул руки вперед и, ощупывая воздух, сделал несколько неуверенных шагов.

Хэл оцепенел от ужаса. Больше всего ему хотелось убежать отсюда как можно дальше. Но усилием воли он заставил себя остаться на месте и рассуждать трезво. Если очкецы найдут Порнсена, они доставят его на «Гавриил», где врачи вживят ему новые глаза из банка органов и введут ему регенераторы. Через две недели его язык восстановится настолько, что он сможет говорить. О Предтеча! И что же он понарасскажет!

Две недели? А прямо сейчас не хочешь? Писать-то Порнсен не разучился.

Иоах корчился от физической боли, а Хэл Ярроу от душевной: у него оставался только один выход, и какой! О Предтеча!

Он подошел к иоаху и взял его за руку. Тот вздрогнул и что-то залопотал.

— Это я, Хэл, — сказал Ярроу.

Порнсен залез свободной рукой в карман, достал оттуда ручку с блокнотом, нацарапал несколько строчек и протянул блокнот Хэлу.

Луна светила достаточно ярко, чтобы дать возможность читать, и хотя иоах писал вслепую, его каракули все же можно было разобрать.

«Отведи меня на «Гавриил», сын мой. Клянусь Предтечей, что не скажу никому ни единого слова об алкоголе. Я буду твоим вечным должником. Только не оставляй меня здесь на милость монстров и мучительной боли. Я люблю тебя».

Хэл похлопал его по плечу и сказал:

— Держись за меня, я отведу тебя куда следует.

Но тут в конце улицы показалась шумная компания очкецов.

Хэл тут же свернул в темный парк, таща за собой Порнсена и помогая ему не наткнуться на кусты или деревья. Пройдя с сотню ярдов, они остановились в тени большой купы кустов. Хэл заколебался — из-за них доносилось непонятное чавканье и посвистывание.

Обогнув кусты, он обнаружил источник этих звуков: луна ярко освещала небольшую полянку; в центре ее лежал труп очкеца — вернее, то, что от него осталось. Вокруг него и на нем копошилось множество серебряно-белых насекомых, похожих на муравьев, только длиною с фут. Они с чавканьем отрывали кусочки трупа, а свист шел от дыхательных мешков, поднимавшихся и опадавших у них на головах.

Но внезапно они всполошились и мгновенно разбежались, спрятавшись в тени деревьев. Хэл помедлил, сообразив, что они испугались его, обнаружив как-то его присутствие. Но потом подумал, что их, очевидно, интересует падаль, и они не представляют опасности для живого человека. Но если этот очкец был из недавно прошедшей здесь пьяной компании, то получается, что это они убили его? А может, он упал и только тогда они на него набросились? Но если они испугались Хэла, значит, ему их все же не следует бояться. И он решился выйти на полянку, таща Порнсена за собой. Потом усадил его, а сам занялся изучением трупа, так как это был редкий шанс наконец разобраться в анатомии туземцев.

Позвоночник очкеца располагался спереди. Он поднимался дугой от бедер совершенно негуманоидной формы как зеркальное отражение человеческого позвоночника. Две полости кишечного тракта располагались по бокам и практически лежали на бедрах.

Именно подобного внутреннего устройства и можно было ожидать от существ, чьими дальними предками были насекомые. Сотни миллионов лет назад прародителями очкецов были червеподобные пречленистоногие. И эволюция предназначила их в предки разумных существ. Осознав ограниченные возможности рода членистоногих, она отщепила от них пращура очкецов. К тому времени когда ракообразные, паукообразные и насекомые закончили формирование внешнего скелета и увеличили количество ножек, прапрадедушка Очкец. надцатый отказался следовать их примеру. Он не захотел прятать свою нежную кожу под панцирем из хитина, а вместо этого вырастил скелет внутри тела. Но его нервная система осталась в брюшном узле. Таким образом, то, что у человека находится в спине, у него оказалось в животе. Остальные части тела внешне абсолютно не были похожи на соответствующие органы млекопитающих, но, очевидно, выполняли схожие функции.

Хэл хотел бы еще немного продолжить свои исследования, но ему нужно было торопиться. Ночь проходила, а у него осталось невыполненным кое-что еще.

Кое-что, от чего мурашки бежали по коже.

Порнсен тем временем снова протянул Хэлу блокнот.

«Сын мой, меня мучает ужасная боль. Прошу, не медли, доставь меня на корабль. Я никогда не предам тебя. Разве я когда-нибудь не выполнял своих обещаний? Я люблю тебя».

«Единственные обещания, которые ты всегда выполнял, — это выпороть меня», — подумал Хэл.

Он задумчиво посмотрел на муравьев, все еще прятавшихся в тени между деревьями и отсюда похожих на грибы с белыми шляпками. Они терпеливо ждут, пока он уйдет, чтобы продолжить свой пир.

Порнсен снова что-то залопотал и уронил голову.

— Ну почему — мне? Почему именно я? — прошептал Хэл, а в голове его билось: «Нет, я не смогу. Не сумею. Мы с Жанет можем попросить убежища у очкецов. Хотя бы у Фобо, например. Они могут спрятать нас. Вот только захотят ли? Если бы только я был в этом уверен… Но ведь — нет. Кто их знает, а вдруг они выдадут нас уззитам?»

— Нет смысла тянуть, — сказал он сам себе шепотом и застонал уже в голос: — Ну почему я должен это делать? Почему он не сдох сразу?

И он вытащил из-за голенища сапога длинный нож.

В этот момент Порнсен поднял голову. Он, казалось, искал Хэла своими выжженными глазницами, руки тянулись к нему, страшная карикатура на улыбку скривила шелушащиеся губы.

Хэл торжественно занес над ним нож и громко произнес:

— Жанет! Я делаю это ради тебя!

И он не смог опустить нож, он выронил его и отступил.

— Нет, я не могу этого сделать, — с грустью вздохнул Хэл, — Не могу, и все.

Теперь ему снова придется изобретать что-то, что не позволит Порнсену рассказать обо всем на корабле, или что-то, что позволит им с Жанет поскорее удрать.

Более того, его совесть проснулась и теперь громко требовала, чтобы он проследил за тем, чтобы Порнсену была оказана медицинская помощь. Теперь страдания иоаха заставляли самого Хэла корчиться от сочувствия. Ах, если бы хватило духу его убить — он бы уже не мучился! Но не получилось.

Порнсен встал и, протягивая руки вперед, словно в поисках Хэла, сделал несколько шагов, бормоча что-то сожженными губами. Хэл молча отступил, лихорадочно соображая, что делать дальше. Сейчас у него в голове была только одна мысль: забрать Жанет и удирать куда глаза глядят! И посылать очкецов за Порнсеном, чтобы они отвели его на корабль, не следует, ничего, пусть еще чуть-чуть помучается. Хэлу сейчас необходима каждая секунда, а тратить время на то, чтобы облегчать страдания иоаха, — это просто предательство по отношению к Жанет! Да и к самому Хэлу тоже.

Порнсен тем временем медленно продвигался вперед, волоча ноги по траве, чтобы не споткнуться, пока наконец не задел ногой останки очкеца. Он остановился и наклонился пощупать, что это такое. Когда его руки коснулись костяка и залезли в таз, он застыл, пораженный догадкой. Несколько секунд он не двигался, затем его руки стали лихорадочно сновать по всему скелету, чтобы определить его размеры. Его пальцы суетливо обежали вокруг черепа, ощупывая по пути свисавшие остатки кожи.

Пораженный мыслью, что существо, которое так объело жука, может быть где-то рядом, а он — совершенно беспомощен, иоах вскочил и помчался очертя голову. Он пересек полянку, и тут же до Хэла донесся душераздирающий вопль, резко оборвавшийся на высокой ноте — Порнсен врезался в дерево и упал. Но, прежде чем он успел подняться, его тело скрылось под копошащейся массой чавкающих и посвистывающих грибообразных трупоедов.

Хэл не смог вынести этого зрелища — не слушая доводов разума, он, издав отчаянный вопль, бросился на муравьев. И они тут же разбежались, снова укрывшись в тени деревьев.

Хэл опустился рядом с Порнсеном на колени и осмотрел его. За несколько секунд эти твари успели разорвать всю одежду в клочки и кое-где добраться до тела.

Яремная вена была перекушена.

Хэл со стоном поднялся на ноги и поспешил прочь. За его спиной снова послышалось посвистывание и причмокивание — муравьи вышли из укрытия и вернулись к трапезе. Но Хэл ни разу не обернулся. Лишь когда он вышел на освещенную улицу, напряжение, так долго в нем копившееся, нашло наконец выход. По его щекам покатились слезы, плечи затряслись от рыданий. Он качался из стороны в сторону, как пьяный. Желудок разрывало от боли, тошнота снова подступила к горлу.

Он сам не знал, что его так крутит: горе или последний взрыв ненависти, потому что объект его ненависти больше уже не сможет ему отомстить? Возможно, было и то и другое. Но каково бы ни было это чувство, оно действовало на его тело словно яд: свинцовая усталость сковала его ноги, руки отяжелели, у него едва хватило сил подняться по ступенькам дома.

И все же на сердце у него было легко, ибо рука, сжимавшая его, разжалась теперь уже навсегда.