Между тем система образования в России разрушена. Причем разрушена на всех ступенях — начиная со школы и кончая вузом, о чем известно всем, кто преподает (хотя вот председатель Госкомвуза г-н Кинелёв, например, не краснея утверждал, что наоборот, в целом все хорошо и с каждым годом становится лучше[15]). Г-н Кинелёв, умалчивая о том, что затраты на высшее образование сократились в России более чем в 6 раз, гордо рассказывал, например, что число преподавателей увеличилось в вузах на 14 тыс., в том числе докторов наук стало на 6 тыс. больше, а профессоров и доцентов — на 9 тыс. Это количественные характеристики, а качественные? Ведь ни для кого не секрет, как снизились в последнее время требования к диссертантам! Любой из читающих эти строки без труда назовет до полудюжины заведомых дураков, ставших в последние годы кандидатами, а то и докторами наук (как поют сегодня студенты МГУ: «У нас доцент бывает лишь тупой, у нас завкафедрою может стать любой!»).

Между тем, даже если высшая школа как-то останется «на плаву», это будет обесценено все более откровенным коллапсом среднего образования. О тяжелейшем состоянии начальной и средней школы у нас за последние годы написано очень много, но никакая «гласность» ситуацию не улучшила. Школа продолжает медленно, но неуклонно деградировать и разрушаться, теряя преподавательские кадры, получая все меньше денег на свое содержание, лишившись качественных программ образования и не охватывая уже всех детей школьного возраста. (Еще в 1994 г. на слушаниях в Госдуме говорилось, что вне средней школы оказались 1,5 млн детей, а сколько сейчас? — 3 млн? 4? 5? Неизвестно.) Не случайно одна из последних публикаций о состоянии средней школы в России — целая полоса в «Московском комсомольце» — названа «Апокалипсис сегодня»[16]. Из этой статьи, кстати, можно почерпнуть интересную статистику: минимальная потребность российской школы в 1995 г. составила 4 200 млрд рублей, профинансировано же 2568 млрд — чуть больше половины. За такие вещи, вообще-то говоря, надо отдавать под суд военного трибунала — по статьям 64, 68 и 69 сразу[17].

К тому же наша школа с 1984 г., со времен «алиевской» школьной реформы, переживает период бесконечных экспериментов и реформирований. Чудо, что она вообще еще как-то функционирует. Накануне «алиевской» реформы в 1982 г. на всех международных конкурсах советские школьники заняли первые места. Сегодня Россия скатилась на 8—9 места[18]. Завтра не будет и этого.

Но если материальные проблемы школы можно решить финансовыми вливаниями — было бы желание (сейчас у властей такого желания нет), то кризис системы воспитания ассигнованиями не разрешить. Между тем в России разрушена до основания система воспитания. Традиционное представление о том, что педагогика есть сочетание образования и воспитания, ошельмовано как «коммунистический тоталитаризм», хотя этот «коммунистический тоталитаризм» в формулировках, употреблявшихся советской педагогикой, известен со времен Аристотеля. Сегодня в России педагогика редуцирована до дидактики. Похоже, само слово «воспитание» находится под запретом — судя по тому, что оно (и производные от него) изгнаны из официальных документов Минобраза и Госкомвуза. Такие вещи тоже не бывают случайны.

Запрет на воспитание, сведение педагогики до чистой дидактики блокирует у школьников способность к восприятию философских систем (поскольку воспитание рождено философией), препятствует формированию личности. Вне воспитания невозможна успешная дидактика, ибо теряется мотивация образования. Единственной причиной для получения знаний остается в этом случае материальная заинтересованность, но школьнику-подростку, не способному еще к долговременному прогнозированию, трудно связать между собой высокий имущественный и социальный статус с успехами в образовании. Тем более, что окружающая действительность ярко демонстрирует ему, что богатство и образованность не просто не связаны друг с другом, а напротив, работники умственного труда, интеллигенты массовых профессий оказываются практически нищими.

Вопреки штампам антисоветской пропаганды, перешедшим уже на уровень массовой культуры и обыденного сознания, при «врагах культуры — большевиках» и даже при «недоучке-семинаристе Сталине» часто существовала четкая корреляция между уровнем образования и зарплатой, например, молодых рабочих, и это побуждало их учиться, повышать свой образовательный уровень[19].

Сегодня, когда нигде не учившийся рэкетир «зарабатывает» больше, чем десять профессоров — и об этом все знают — обесценивается образование как институт вертикальной мобильности в обществе. Более того, если уголовники все откровеннее оказываются на верхах общества (в первую очередь в бизнесе), очевидно, образование и воспитание становятся препятствием для социального роста, поскольку криминализированные «верхи» отторгают от себя воспитанных и образованных как чуждых себе (как «лохов» и «фраеров»). Очень показательна в этой связи одна история, рассказанная газетами в прошлом году. Молодой человек «из хорошей семьи» получил престижное ныне экономическое образование и быстро устроился бухгалтером в какую-то солидную фирму, но вскоре загрустил. Родители от него ничего не могли добиться, пока однажды он не исчез и не был найден потом за городом, нашпигованный пулями. Позже выяснилось, что «солидная фирма» принадлежала бандитам, а юный бухгалтер не захотел (побоялся?) участвовать в каких-то махинациях. Тогда бандиты-капиталисты вывезли его за город и при общем собрании сотрудников показательно расстреляли из автоматов — с целью устрашения остальных.

Возвращаясь к классификации Чарльза Рейха, нелишне сказать, что именно уголовный мир в России является традиционным носителем «сознания-один», и именно этот мир — наряду с американским «масскультом» и даже в союзе с ним — оказывает сегодня мощное идеологическое воздействие на умы детей и молодежи. Маргарет Мид, кстати, описывает варианты общества, где моделью поведения для молодежи служат представители в целом чуждой ей культуры. Показательно, что первым в ряду таких вариантов заимствования модели поведения «со стороны» М. Мид называет подражание со стороны молодежи поведению победителей — в завоеванном ими обществе[20]!

В таких случаях вполне возможно восприятие молодежью поведения более примитивного, более отсталого, чем поведение отцов. При этом молодежь не утрачивает своей функции «социального бульдозера» — и это влечет за собой деградацию общества. Не случайно в качестве одного из примеров М. Мид называет Израиль. В 40-е гг. среди переселенцев в молодое еврейское государство из европейских стран (ашкеназим) непропорционально высоко было число работников умственного труда — преподавателей, деятелей искусств, медиков и т.п. В то же время объективно страна нуждалась не в музыкантах и психиатрах, а в солдатах, шоферах, продавцах, крестьянах. Новые поселенцы вынуждены были заниматься не свойственным им делом, переориентироваться на более примитивные профессии — и неумение заменялось энтузиазмом. Для их детей идеалом стали сефарды («марокканцы», йемениты) — необразованные, отсталые, но соответствующие по профессиональным навыкам тогдашним интересам еврейского государства. В результате выросшие дети ашкенази уже не понимали духовных запросов своих отцов, дети профессоров были уже лавочниками, общий культурный уровень понизился до того удручающего провинциализма, который поражает всякого, кто посещает Израиль.

Положение «осажденной крепости», постоянного конфликта с арабским окружением препятствовало деградации израильской молодежи до уровня «сознания-один» — точно так же, как дальнейшей деградации Израиля препятствовало его положение стратегического союзника США и «форпоста Запада на Ближнем Востоке». Россия вовсе не стратегический союзник США и не является «форпостом Запада». Россия — потенциальный соперник, в ослаблении которого Запад, конечно, максимально заинтересован. Единственным вариантом гарантированно слабой России может быть только «вестернизированная» Россия, молящаяся на American Way of Life.

Уже сформировавшиеся поколения, конечно, поголовно не переделать[21], но можно попробовать это сделать с молодежью — тем более что сегодня правящий режим в России этому не препятствует. В результате мы наблюдаем практикуемую на государственном уровне юнофобию под видом «понимания проблем молодежи».

Молодежи ханжески говорят: «Да-да, мы понимаем твои тяжкие проблемы, вот тебе, страдалец, «кислота», вот тебе, бедняга, презерватив, вот тебе понятный даже идиоту триллер или «ужастик», вот тебе максимально облегченные учебные программы, вот тебе ширпотреб, вот тебе право на субкультуру, вот тебе попса (упаси боже, никакого социального рока — это уже было, это политически опасно!), вот тебе прокладки «carefree», вот тебе «марс» и «сникерс» — «делай что хочешь», «надо жить играючи!». Только оставайся вот таким: необразованным дураком-потребителем, а мы тебя будем хвалить, поддерживать и всем говорить, что такое состояние — единственно возможное. «Дурака лелеют, дурака заботливо взращивают, дурака удобряют… Дурак стал нормой, еще немного — и дурак станет идеалом, и доктора философии заведут вокруг него восторженные хороводы. А газеты водят хороводы уже сейчас. Ах, какой ты у нас славный, дурак! Ах, какой ты бодрый и здоровый, дурак! Ах, какой ты оптимистичный, дурак, и какой ты, дурак, умный, какое у тебя тонкое чувство юмора, и как ловко ты решаешь кроссворды!.. Ты, главное, только не волнуйся, дурак, все так хорошо, все так отлично, и наука к твоим услугам, дурак, и литература, чтобы тебе было весело, дурак, и ни о чем не надо думать… А всяких там вредно влияющих … скептиков мы с тобой, дурак, разнесем (с тобой да не разнести!)…»[22].

Сегодня постоянно слышишь и читаешь сетования на «аполитичность молодежи». Да, молодежь (даже наиболее образованная часть — студенчество) в массе своей социально пассивна и аполитична. А какой еще она может быть, если ей методично навязывается потребительская модель жизни? Потребитель, разумеется, социально пассивен и аполитичен. Для него вся «политика» вытесняется в экран телевизора, превращается в часть того, что Ги Дебор называл «обществом зрелища». Причем весь «взрослый мир» (включая оппозицию) фактически приветствует такое развитие событий, дружно восхваляя «гражданское общество». Между тем, «гражданское общество» — это вовсе не общество социально активных граждан, как по недоразумению (дезориентированные самим термином) думают наши политические деятели, «гражданское общество» — это общество обывателей. А обыватель в принципе аполитичен.

Но даже и наиболее активная часть молодежи оказывается вынужденно аполитичной. О какой политической активности может идти речь в стране, где вся политика превращена в «борьбу под ковром в Кремле», где, как очевидно любому, все политические изменения находятся на кончике пера президента, а если ты попробуешь проявить политическую «инициативу снизу» — ответом тебе будет омоновская дубинка?

И вообще, в последние годы наш «политический класс», насквозь коррумпированный, удивительно алчный, погрязший в скандалах (от балаганных до уголовных) сформировал у нормального человека отвращение к себе. По правилам той «политики», которая предлагается официально, естественно, молодежь играть не хочет. Другие же правила — «незаконны» и влекут за собой репрессалии.

Говоря об аполитичности молодежи, мы имеем дело в реальности с двумя одновременно существующими формами «отказа от политики» — во-первых (к сожалению, в большинстве), с обычной обывательской аполитичностью, а во-вторых, с бойкотом политики в той форме, в какой она навязывается молодежи. Второе — это уже вариант политического выбора.

Аполитичность молодежи — это лишь часть более общего явления, которое можно назвать «конфликтом поколений». Официально у нас его нет. В советский период тоже «не было». Реальный молодой человек — хиппи, рокер или шпана (в данном случае неважно) — рассматривался советской официальной пропагандой как случайный «вывих», а «нормой» считался полностью лишенный всех признаков молодости зализанный и рано полысевший комсомольский деятель — карьерист и приспособленец. Но все же вне стен райкомов комсомола и интервью в программе «Время» «взрослый мир» и молодежь говорили хотя бы на взаимопонятном языке.

Сегодня нет и этого. Многие ли даже из нестарых (35-летних, скажем) людей понимают, что такое «таска», «гонщик», «ганжа» или, скажем, «козлить»?[23]

В принципе, в обществе должен поддерживаться некий диалог поколений (пусть даже в форме спора). В России сегодня «отцы» и «дети» не общаются и не слышат друг друга. Они говорят на разных языках, смотрят разные фильмы, слушают разную музыку, читают разные тексты (если вообще читают).

«Дети», собственно, ни о чем не спрашивают «отцов», а «отцам» и некогда отвечать (они «бабки заколачивают»), и нечего ответить (прежние ценности — наследие «советской цивилизации» — они поспешно отвергли и оплевали, а новых в развернутой форме не приобрели, да, собственно, в повторно капитализируемой России эти ценности не могут играть прежней социальной роли, ибо теперь это ценности отрицания, то есть оппозиционные ценности).

Конфликт поколений фактически создавался руками взрослых — тогда, когда ставилось под запрет воспитание, тогда, когда разрушалась система молодежного досуга, внешкольного образования и воспитания, рекреационная система. Вся эта система (начиная с «дворцов пионеров», детских библиотек и клубов и кончая пионерскими лагерями, самодеятельными студиями и даже ДОСААФ) в принципе была социальным институтом, при помощи которого молодежи передавалось как общественное знание, так и система культурных ценностей. Разрушив этот институт, «взрослый мир» превратил в «коллективного воспитателя» Голливуд, захвативший вчерашние клубы по интересам и превративший их в видеосалоны, и Уголовный мир, переоборудовавший спортивные залы в базы тренировок своих боевиков. Соответственно, идеалом для молодежи должен стать человек с пистолетом — либо герой триллера, либо «вор в законе» (отечественный кинематограф, впрочем, уже успешно соединил в одном образе эти две фигуры).