Мы можем говорить о двух основных достижениях Мао Цзэ-дуна, которые сохраняют свою ценность и актуальность и представляют безусловный интерес для политического радикала сегодня, если этот радикал намерен сохранить себя как личность в противостоянии с враждебным ему миром и если этот радикал нацелен на победу.
В отличие от предыдущих лекций, когда мы рассматривали наследие Антонио Грамши, Карла Корша и Дьёрдя Лукача, случай с Мао Цзэ-дуном интересен тем, что нужные нам сегодня элементы его идейного наследия обладают в меньшей степени теоретической, но в большей степени практической ценностью.
Таких достижений у Мао два: опыт создания революционной теории, адаптированной для отсталого крестьянского населения азиатской страны, и теория революционной партизанской войны в сельской местности.
Как известно, мировоззрение Мао долгое время было объектом ожесточенных дискуссий в международном коммунистическом движении. Советские профессора от «марксизма» доказывали, что Мао сплошь и рядом извращает учение Маркса и является «мелкобуржуазным уклонистом». Западные же маоисты, напротив, утверждали, что Мао – «последовательный продолжатель традиций подлинного марксизма-ленинизма». И те, и другие ошибались. И в первую очередь это говорит о дремучести обеих сторон.
Неверно в принципе говорить, что то, что принято называть «идеями Мао Цзэ-дуна», можно отнести к марксизму и, говоря шире, вообще к европейской рационалистической философской традиции, восходящей к классической немецкой философии и французскому материализму. Мао был создателем оригинальной концепции, базировавшейся на традиционной китайской философии. В созданной им революционной теории соединились на первый взгляд несоединимые вещи: конфуцианская система с ее почитанием родителей и начальства, с порожденной ею особой ролью чиновничества, уважением к обряду, ритуалу, этикету и традиции – с одной стороны, а с другой стороны – бунтарский дух книг Кропоткина, Бакунина и китайских анархистов начала века, которых Мао начитался в ранней юности (другой революционной литературы тогда в Китае просто не было). Пожалуй, даже если бы кто-то специально задался целью осуществить подобный синтез несоединимых идеологий, это оказалось бы невозможным. Но Мао и не был кабинетным ученым, у него теория рождалась непосредственно из практики революционного движения в Китае. С тех пор, как Мао стал «профессиональным революционером» (и очень быстро после этого – партийным функционером, а затем – политическим комиссаром в армии), он был поставлен перед необходимостью решать чисто практические вопросы выживания революционной организации в военных кампаниях, выживания собственного и своих сторонников в условиях борьбы фракций внутри партии, – и он решал эти задачи, опираясь на уже имевшийся у него к тому времени идейно-теоретический багаж. А из воспоминаний многих мемуаристов и позднейших обмолвок самого Мао следует, что с основными работами классиков марксизма-ленинизма он ознакомился лишь в начале 50-х годов – после завершения многолетней гражданской войны. И позже, когда Мао вел борьбу против советской линии, то хотя внешне это выглядело как спор сталинистов с антисталинистами, сторонников и противников «культа личности», но в действительности прагматик Мао просто-напросто действовал исходя из вывода, что появилась реальная возможность освободиться от какой бы то ни было опеки со стороны Советского Союза и попытаться играть на международной арене совершенно самостоятельную роль. И в курсе ХХ съезда КПСС Мао нашел великолепный повод для того, чтобы выйти из-под советского контроля, уведя за собой заметную часть мирового коммунистического движения. Если бы Мао просто сказал: мы не хотим быть «младшим братом» Советского Союза и копировать советский опыт, мы хотим строить свой, специфически китайский вариант социализма, то «бунт» замкнулся бы в границах Китая. Но благодаря тому, что Мао громко заявил Москве: «Вы – ревизионисты! Мы с вами не согласны, мы – истинные продолжатели дела Ленина – Сталина!», ему удалось создать подконтрольные идеологические структуры – параллельные компартии по всему миру. То есть Мао показал себя выдающимся тактиком.
Позднее для европейцев было загадкой, зачем Мао понадобилось устраивать «культурную революцию». Сами европейские революционные левые воспринимали ее как народную антибюрократическую революцию, но статусные политики и на Западе, и на Востоке были в недоумении. Ну зачем, скажите, высшему руководителю страны, сосредоточившему в своих руках всю полноту власти, вдруг ни с того ни с сего натравливать толпы бесчинствующей молодежи на чиновников, – ведь есть риск, что потом эта же неуправляемая масса пойдет против него самого (поскольку авторитет власти уже подорван!). Пронафталиненным советским номенклатурным работникам казалось непостижимым: как это можно – в «социалистической» стране целиком уничтожить аппарат государственного управления и по сути распустить «святая святых» – коммунистическую партию, не создав ничего взамен. Как это могут управлять всем в стране бегающие по улицам с ножами у пояса юнцы и нижние чины армии, единственным указанием к действию для которых служат вольно трактуемые цитаты из «маленькой красной книжечки»? Зачем человеку, олицетворявшему верховную власть, устраивать смуту в собственном государстве? Никто за пределами Китая не мог таких вещей понять, а потому (кроме ветеранов Коминтерна и студентов-леваков) все относились к «культурной революции» с опаской и настороженно.
На самом деле Мао Цзэ-дун, впитавший с юности антигосударственные идеи анархистов, не боялся разрушения государственных структур как таковых, он не делал из государства фетиша. Никакого пиетета перед государственной машиной у него не было, он рассматривал государство как нечто вторичное и необязательное, как инструмент, за который не нужно цепляться, как механизм, который всегда можно разломать и заменить новым.
Ключ к пониманию подобных воззрений Мао на политическую практику следует искать в его основных философских работах «Относительно практики» и особенно «Относительно противоречия». Считается, что эти статьи были написаны Мао Цзэ-дуном для того, чтобы донести до масс рядовых коммунистов основы гегелевской диалектики. Но дело в том, что в 1937 году, когда эти работы увидели свет, Мао еще не читал ни Гегеля, ни даже основных философских произведений Маркса. У Мао просто на это не было времени, работы эти писались в промежутках между боями и в условиях крайне запутанной внутрипартийной борьбы. И потому при написании своих философских трудов Мао опирался на то теоретическое наследие, которое знал, – на классическую китайскую философию, на историю династий Древнего Китая (необходимый элемент традиционной конфуцианской образованности), на революционные доктрины анархистов, с изложением которых он ознакомился в юности, и, наконец, на те азы марксизма, которые он почерпнул из внутрипартийной полемики 20-х – 30-х годов.
Это вовсе не говорит о недостатках Мао Цзэ-дуна как теоретика, скорее, наоборот – опираясь на столь пестрый и случайный набор знаний, ему удалось сформулировать оригинальную революционную концепцию, которая, как показала история, для практических нужд революционного движения тогдашнего Китая подходила лучше, чем классический марксизм, прямо говоривший, что социалистическая революция невозможна без достижения высокого уровня развития производительных сил и высокого удельного веса в обществе класса промышленных рабочих.
Вступая в прямое противоречие с европейской рационалистической традицией в вопросе о прогрессе общества, Мао ввел теорию «равновесия и отсутствия равновесия». Он полагал, что события социальной истории развиваются следующим образом: вначале существует равновесие, затем из-за накопления внутренних противоречий происходит кризис – нарушение равновесия, вследствие которого «верх» и «низ» социальной системы меняются местами, затем наступает новое равновесие, внутри которого вызревают новые противоречия, которые станут причиной новых кризисов и общественных переворотов. И так без конца. Ясно видно, что подобная концепция куда ближе к классической китайской философии, к концепции вечной борьбы двух начал "инь" и "ян", смене двух стихий по замкнутому циклу, чем к гегелевско-марксистской спирали общественного развития. Для XX века это скорее позитивистская, чем диалектическая точка зрения. Похожую теорию о равновесии и нарушении равновесия как основных формах существования общества сформулировал в конце прошлого века философ-позитивист Герберт Спенсер. Количество кризисов не влияет на целостность системы, рано или поздно она все равно достигнет состояния равновесия, но зато чем дольше затягивается период равновесия, тем сильнее будет надвигающийся кризис. И для того, чтобы в результате кризиса не быть отброшенным на дно социальной системы, желательно самому спровоцировать надвигающейся кризис, чтобы иметь возможность манипулировать его ходом в нужном тебе направлении. Вот какая философия стояла за событиями «культурной революции».
Итак, мы знаем, что в ранней молодости Мао начитался анархистов, а в период существования партизанской базы в Яньани он читал в основном традиционный китайский роман, китайскую классику. В конфуцианской традиции человек, не знавший классическую китайскую литературу, не мог считаться образованным. Вот Мао ее и изучал. А разные товарищи по партии и наблюдатели из Коминтерна видели, что Мао Цзэ-дун все что-то читает и читает, и наивно полагали по простоте душевной, что он занимается марксистским самообразованием. А вот ничего подобного! Маркса он начал читать только в 50-е годы – и как только начал читать, то сразу пришел к выводу, что он умнее Маркса и гораздо лучше все понимает. Году где-то в 1957 Мао стал говорить об этом открыто. До этого, естественно, побаивался.
Другое дело, что при этом Мао активно пользовался марксистской терминологией. Он понимал, что это – необходимые «правила игры»: если их не соблюдать, могут возникнуть всякие сложности и неприятности, и тогда помощи от Советского Союза не жди. А главное, Мао раньше других понял, что основное правило – это громко хвалить товарища Сталина, как хвалишь товарища Сталина и почаще на него ссылаешься, так все нормально.
Поэтому, когда Мао писал свою основную философскую работу «Относительно противоречия», он, видимо, инстинктивно понимал (или подозревал), что пишет явно что-то не то, что-то, не укладывающееся в традиционный марксизм, – и поэтому специально постарался, чтобы эта работа была написана языком, понятным китайскому крестьянину, но совершенно непонятным для наблюдателей из Коминтерна.
Скажем, по основному положению марксистской диалектики Мао говорил следующее: «Одно на два делится, а два в одно не соединяются».
Для товарищей из Коминтерна это была в буквальном смысле слова «китайская грамота». В философском языке Мао они разбирались примерно как свинья в апельсинах. Ведь у Мао вместо «единства и борьбы противоположностей» получилось, что единства противоположностей не существует, а борьба – абсолютна. Отсюда естественным образом вытекает и извечная крайняя революционность маоизма. Если бы Мао написал это тогда же, в 1937-м, в открытую, то есть понятным европейцам языком (а в 1962-м, когда он уже ни от кого не зависел, он приблизительно так и высказался), на него немедленно поступили бы доносы в Коминтерн, что Мао Цзэ-дун в свободное от партизанской борьбы время занимается ревизионизмом – и противники Мао в руководстве партии получили бы реальный шанс отстранить его от власти. Мао был не дурак, он прекрасно понимал, что во внутрипартийной борьбе нельзя давать ни малейшего шанса противнику. Зачем же он тогда вообще устно и печатно высказывал такие «крамольные» взгляды? Затем, что Мао нуждался в революционной теории, приспособленной для понимания рядового красноармейца-крестьянина.
Мао ясно осознавал, что осуществляет у себя в стране именно крестьянскую революцию, и, хотя он и пользовался марксистской терминологией и говорил о «диктатуре пролетариата», но уже в 1940 году он в работе «О новой демократии» дал понять всем желающим, что китайская революция – революция крестьянская и что новая культура будет культурой крестьянской, а политический строй – властью крестьян. Он подробно и тщательно обосновал это ссылками на китайскую специфику, на многовековые традиции крестьянской антифеодальной борьбы, на то, наконец, что партизанская война – это крестьянская война. И все это было чистой правдой.
Иначе говоря, председатель Мао взял и приспособил достаточно традиционные идеи, близкие и понятные преимущественно крестьянскому населению, для решения задач социальной и политической революции. Конечно, он обставил это необходимым марксистским антуражем, но из той же конфуцианской традиции все китайцы хорошо усвоили: чтобы считаться человеком ученым, необходимо просто зазубрить определенное количество терминов, а вникать в их смысл необязательно.
Надо иметь в виду, что Мао на свой лад повторил исключительный социальный опыт большевиков по адаптации марксистской теории к нуждам революции в отсталой стране. В России большевики совершили революцию именно в экономически отсталой, аграрной стране, посягнув на один из фундаментальных постулатов марксизма. Но для мобилизации масс они, в отличие от Мао, воспользовались понятным для крестьянина языком представлений православного христианства: мы строим царство божие на земле, царство всеобщего равенства. Они создали язык и систему образов, понятные массам, которые апеллировали к предыдущему идеологическому опыту этих масс. А какой опыт у этих масс мог быть, если к 1917 году 80–90% сельского населения было неграмотно? Опыт единственный – опыт проповедей в церквях.
Поэтому, обращаясь к крестьянской массе, большевики пользовались единственным доступным ей языком – языком Библии, языком Евангелия. Они в своей пропаганде объясняли марксистские истины на языке Евангелия. Это было блестящим пропагандистским шагом, поскольку обезвреживало идеологического противника и соответствовало стихийному пониманию крестьянином христианства как уравнительной идеологии в духе ранней общины последователей Христа и в духе народных ересей Средневековья. Впрочем, европейская социалистическая мысль вообще выросла из этой «неофициальной», «крамольной», «еретической» раннехристианской традиции – традиции религии (идеологии) рабов и угнетенных народов окраин Римской империи.