Когда Альзо вылетел за перила и оказался в воздухе, над галереей, жуткое рычание внезапно перешло в пронзительный, полный отчаяния вой. Грин проводил пса взглядом, нимало о нем не сожалея. Более того, он торжествовал. Он ненавидел этого пса и давно мечтал о подобном моменте.
Визг Альзо оборвался — пес ударился о парапет так, что его подбросило, и исчез за внешним краем стены. Силы Грина оказались большими, чем он предполагал — сам-то он всего лишь намеревался перебросить сто пятьдесят фунтов псины через перила балкона.
Но ликовать было некогда. Если через маленькую дверцу мог пробраться пес, это могли сделать и стражники. Грин ворвался в комнату, полагая, что туда уже набилось не менее дюжины солдат. Но в комнате никого не было. В чем дело? Единственное объяснение, которое пришло Грину в голову, заключалось в том, что они боятся сюда идти, понимая, что если он успеет прикончить пса, то с легкостью сможет смахивать им головы с плеч, пока они будут на четвереньках пробираться через эту дырку.
Дверь содрогнулась от сильного удара. Стражники избрали более разумный, хотя и менее героический способ попасть в покои — они принялись выбивать дверь. Грин зарядил пистолет, для начала рассыпав порох, так у него дрожали руки. Потом он выстрелил, и в деревянной двери появилась большая дырка. Правда, сама пуля застряла — дверь была слишком толстой, чтобы ее можно было пробить выстрелом из этого пистолета.
Удары в дверь прекратились, и Грин услышал глухой стук брошенного тарана и звуки, свидетельствующие о поспешном отступлении. Землянин усмехнулся. По-прежнему подчиняясь приказу герцогини брать Грина живым — не оспоренному пока что герцогом, — солдаты совсем не рвались выйти против пистолета с одним лишь холодным оружием в руках. И, судя по их реакции на выстрел, они совсем забыли, что пули не так легко проходят через дерево.
— Живем! — громко воскликнул Грин. Тут он понял, что его голос дрожит точно так же, как ноги, но все же из его горла вырвался победный вопль. Оба эти ощущения были вполне оправданы. Грин подумал, что, пожалуй, ему действительно нравится этот момент, несмотря на стоящую рядом смерть. Ему слишком долго пришлось терпеть унижения, а происходящее было прекрасным способом выразить свое негодование и долго подавляемый гнев. Но каковы бы ни были причины, Грин сознавал, что это один из лучших моментов во всей его жизни и что если он выживет, то всегда будет вспоминать об этом с гордостью и удовольствием. И это было самым странным из всего происходящего — ведь его культура внушала молодежи отвращение к насилию. К счастью, эти поучения не въелись настолько, чтобы одна мысль о насилии парализовала землян. Это отвращение существовало не на уровне рефлексов; они просто, выражаясь философским языком, питали отвращение к самому понятию. К счастью, существует еще философия тела, гораздо более древняя и глубинная. Хотя философия и необходима человеку, как хлеб насущный, в настоящий момент в жизни Грина не было для нее места. Ярость охватила его и заставляла особенно остро чувствовать, как это хорошо — быть живым, когда в дверь стучится смерть. Такого ощущения не добьешься ни отвлеченными рассуждениями, ни глубокой медитацией.
Грин скатал ковер, лежавший в проходе, ведущем из комнаты на балкон — чтобы ноги не скользили. Возможно, ему придется расчищать себе путь и прыгать с балкона вниз, в ров. Здесь необходимо точно рассчитать время и сделать все с первой попытки, как во время прыжка с парашютом, иначе он переломает себе все кости о каменные плиты двора.
Не то чтобы Грин так уж рвался совершить этот прыжок, но он хотел, чтобы этот путь остался в запасе, если остальные способы не сработают.
Грин снова подбежал к шкафчику и вытащил оттуда большую сумку с порохом, весившую не менее пяти фунтов. Он вставил в сумку фитиль, а потом завязал ее так, чтобы часть фитиля торчала наружу. Пока он этим занимался, за дверью послышались крики вернувшихся солдат. Они подобрали таран и теперь с размаху колотили в дверь. На этот раз Грин не стал стрелять, а поднес к фитилю горящую свечку. Потом он подошел к двери, приоткрыл собачью дверцу и вышвырнул сумку наружу. После этого Грин отскочил и залег, хотя вероятность того, что взрыв вышибет дверь, была невелика.
За дверью воцарилась тишина — вероятно, солдаты в оцепенении смотрели на дымящийся фитиль. Потом как грохнуло! Комната содрогнулась, сорванная с петель дверь рухнула, и в проем устремились клубы черного дыма. Грин нырнул в эту тучу, на четвереньках прошмыгнул через дверной проем, отчаянно выругался, когда рукоять сабли зацепилась за косяк, высвободился и нырнул в заполненную густым дымом прихожую. Его протянутая рука наткнулась на брошенный таран и лицо упавшего солдата, покрытое чем-то теплым и мокрым. Грин закашлялся от наполнившего легкие едкого дыма, но продолжал двигаться, пока не уткнулся головой в стенку. Потом он повернул направо, туда, где, по его представлению, была дверь, добрался до нее и проскользнул в следующую комнату, тоже заполненную дымом. Поспешно, словно таракан, проскочив и эту комнату, Грин осмелился открыть глаза и наскоро оглядеться. Здесь дым был пореже — сквозняк вытягивал его в коридор, в который Грин почти уткнулся. Поскольку Грин не увидел в пространстве между полом и клубами дыма ничьих ног, он поднялся и проскочил в дверь. Алан знал, что левый коридор ведет к лестнице, которая, возможно, была сейчас перекрыта солдатами. Справа должна была находиться другая лестница, ведущая в покои герцога. Это был единственный оставшийся Алану путь.
К счастью, в коридоре дым был все еще настолько плотным, что столпившиеся на левой лестнице солдаты не могли рассмотреть Грина. Они думали, что он до сих пор находится в покоях герцогини. Грин понадеялся, что они помчатся туда, а когда никого не найдут, то, может, скатанный ковер наведет их на мысль, что раб спрыгнул с балкона. В таком случае солдаты отправятся искать его во рву. И если они не найдут его плавающим там — а они не найдут, — они могут предположить, что он утонул или выбрался на берег и теперь прячется где-то в ночном городе.
Грин стал пробираться к лестнице, одной рукой нащупывая путь, а в другой сжимая стилет. Через некоторое время пальцы Грина коснулись руки человека, который стоял, прислонившись к стене. Грин тут же отдернул руку, чуть присел и, пригнувшись, побежал в сторону лестницы. Здесь дым развеялся уже настолько, что Грин вовремя заметил ступеньки и не споткнулся о них. Но, к несчастью, на ступеньках стояли герцог и еще какой-то мужчина. Они оба заметили его фигуру, неожиданно возникшую из клубов дыма, но у Грина было некоторое преимущество — в отличие от них, он знал, кто перед ним находится. Прежде чем солдат успел хоть что-то сделать, в его горло вошел узкий стилет. Герцог попытался проскочить у Грина за спиной, но землянин подставил ему ногу. Потом он поймал герцога за руку, вывернул ее так, что тот упал на колени, а потом, используя эту вывернутую руку вместо рычага, заставил правителя встать. Вырвавшийся у герцога стон порадовал Грина, хотя прежде чужая боль никогда не доставляла ему удовольствия. У него успела промелькнуть мысль, что это, возможно, из-за множества беспомощных жертв, которых по приказу герцога подвергали пыткам. Конечно же, он, Грин, цивилизованный человек, не должен был испытывать таких чувств. Но если кто-то охвачен чувствами, он уже не рассуждает, правильные они или неправильные.
А ну давай наверх! — хрипло прикрикнул он на герцога и развернул его лицом к его же собственным покоям, используя заломленную руку вместо руля. Но к этому времени дым развеялся уже достаточно, чтобы солдаты, стоящие в другом конце коридора, поняли, что происходит что-то не то. Поднялся крик, за которым последовал топот ног по каменным плитам. Грин остановился и развернул герцога так, чтобы тот оказался лицом к солдатам:
— Скажи им, что я тебя убью, если они не уберутся прочь.
Чтобы сделать свои слова более весомыми, Грин приставил острие стилета к спине герцога и нажал так, что потекла кровь. Герцог сперва задрожал, потом словно окаменел. Тем не менее он ответил:
— Я не стану этого делать. Это позорно.
Несмотря на то что проявленное герцогом мужество ставило Грина в затруднительное положение, он не мог не восхититься им. Кроме того, убить герцога — означало выбросить свою единственную козырную карту. Потому Алан схватил стилет в зубы и, продолжая одной рукой удерживать герцога за вывернутую руку, другой вытащил из-за пояса у герцога пистолет и выстрелил, целясь у него над плечом.
Вспышка обожгла герцогу ухо, и он заорал так, что перекрыл грохот выстрела. Ближайший из солдат выронил копье и упал ничком. Остальные остановились. Несомненно, они все еще руководствовались приказом герцогини взять Грина живьем, а герцог спустился с лестницы как раз вовремя, чтобы оказаться свидетелем взрыва. И теперь он был не в состоянии отдать противоположный приказ, поскольку был оглушен и ошеломлен выстрелом, прогремевшим прямо у него над ухом.
— Убирайтесь, или я убью герцога! — крикнул Грин. — Он хочет, чтобы вы отошли от лестницы и не беспокоили нас, пока он не отдаст другой приказ!
В мерцающем свете факелов он мог видеть появившееся на лицах солдат недоумение. Только тут Грин сообразил, что от волнения он отдал этот приказ по-английски. Он поспешно перевел свое требование и с облегчением увидел, как солдаты хоть и неохотно, но все же отступили. Грин доволок герцога до его покоев, запер дверь на засов и заново зарядил пистолет.
— Чем дальше, тем веселее! — сказал он снова по-английски. — Ну и что делать будем, а, коротышка?
Покои герцога отличались еще большей роскошью, чем покои его жены, и были больше размером, потому что им полагалось вмещать в себя не только сотни охотничьих трофеев герцога, — в том числе и человеческие головы, — но и его коллекцию стеклянных птиц. Здесь легко было заметить, какой страсти отдано сердце герцога: охотничьи трофеи были покрыты слоем пыли, а каждое из сверкающих крылатых созданий было безупречно чистым. Да, слугам, которым полагалось поддерживать здесь чистоту, приходилось нелегко.
При виде этой картины Грин радостно улыбнулся.
Если вы сражаетесь за свою жизнь, бейте противника в самое уязвимое место...