Было трудно мне первое время

Пережить свой позор и испуг,

Став евреем среди неевреев,

Не таким, как другие вокруг,

Отлучённым капризом природы

От ровесников шумной среды.

Помню, в Омске в военные годы

Воробьёв называли «жиды»…

Позабыты великие битвы,

Голодающих беженцев быт, —

Ничего до сих пор не забыто

Из мальчишеских первых обид.

И когда вспоминаю со страхом

Невесёлое это житьё,

С бесприютною рыжею птахой

Я родство ощущаю своё,

Под чужую забившийся кровлю,

В ожидании новых угроз.

Не орёл, что питается кровью,

Не владыка морей альбатрос,

Не павлин, что устал от ужимок,

И не филин, полуночный тать,

Не гусак, заплывающий жиром,

Потерявший способность летать.

Только он мне единственный дорог,

Представитель пернатых жидов,

Что, чирикая, пляшет «семь сорок»

На асфальте чужих городов.