Я узнал ее по клетчатой шотландке. То есть я не стал останавливаться у стойки портье, чтобы меня к ней проводили, ибо мне хотелось по возможности рассмотреть ее прежде, чем она меня заметит. В коктейль-холле, правда, оказалось довольно много народу обоего пола, что затрудняло идентификацию нужной особы. Но я сразу понял, что стройная темноволосая девушка, в одиночестве стоящая у фортепьяно, и есть та, которую я ищу, — стоило только увидеть эту шотландку.

На ней был застегнутый доверху кардиган и плиссированная юбка-килт, которая держится на большой английской булавке. Этот наряд был несомненно фамильным гленморским: не парадная юбка (они, как правило, красного цвета), а охотничья — в зеленую и голубую клетку. В наши дни, к сожалению, из этих добрых старых юбок делают черт знает что: наверное, кто-то воображает, что традиционные шотландские килты смотрятся слишком вызывающе на современных модницах, и сегодня чистые яркие цвета северной Шотландии вытеснили приглушенные вороватые оттенки, столь милые сердцу трусоватых сосунков. И тем не менее фасон юбки был именно какой нужно, да и девушка, не сомневался я, тоже… Во всяком случае, именно ее-то я и искал. А имела ли она законное право носить фамилию и шотландку, предстояло еще выяснить.

Пианист во фраке наворачивал вальс Штрауса, столь яростно используя язык телодвижений, словно готовился к дуэли с Чайковским в Карнеги-холле. Девушка смотрела на него во все глаза, энергично затягиваясь сигаретой. Что ж, если ей наплевать на свое здоровье — мне-то какое дело! Но я не мог отрешиться от мысли, что уж коли ей пришла охота курить, она могла бы для начала хоть этому научиться.

В ее бокале была налита какая-то зеленоватая жидкость. Опыт подсказывал мне, что леди, имеющие склонность пить мятные ликеры после ужина, оказываются куда менее приятными в общении, вследствие своего вздорно-лицемерного характера, чем те, кто предпочитает добрый старый хайболл. Впрочем, я бы не стал настаивать на незыблемости этого правила. Тем не менее первое впечатление от нее не было слишком благожелательным, а раздумья об алкогольных предпочтениях сытых дам напомнили, что сам я не ел с полудня. Сон же, в отличие от простого использования кровати в качестве батута, был столь давним событием в моей жизни, что я не мог припомнить в точности, когда он меня посещал.

Я подавил зевоту, стараясь сделать это незаметно, чтобы не выглядеть мужланом, и двинулся к ней. Девушка обернулась, заметила меня — и, что самое интересное, узнала. Что ж, зловещие мужчины шести футов четырех дюймов ростом встречаются не на каждом шагу, и к тому — же портье мог ей меня описать. А может, она где-то ознакомилась с подробным досье?

— Мисс Гленмор? — обратился я, остановившись перед ней.

Пианист благополучно растворил Штрауса в воздухе и решил сделать перерыв, так что мне не пришлось кричать. Девушка недоверчиво поглядела на меня.

— Да, — ответила она. — Да, я Нэнси Гленмор. А вы… Мистер Хелм?

— Да, мэм, — ответил я и замолчал, выжидая.

Она замялась и потом вдруг выпалила:

— Вы, мистер Хелм, вероятно, сочтете это чистым безумием— приехать сюда вот так просто… — Она осеклась.

— И кто же отнесся к вашему поступку столь предвзято? — поинтересовался я.

От моих слов она на мгновение опешила. Потом облизала губы и сказала:

— Видите ли, сегодня утром я встретилась с мистером Уоллингом. Я хотела его попросить кое-что для меня выяснить, но он отказался. Он много чего мне порассказал, а потом сообщил, что уже договорился о встрече с другим представителем нашего рода, с которым посоветовал встретиться и поговорить на интересующую тему. Он как-то странно, можно сказать, почти грубо, вел себя… точно считал, что я собираюсь подшутить над ним, но тем не менее назвал вашу фамилию и ваш лондонский адрес… — Она выложила все это на одном дыхании и резко замолчала, точно внутри у нее кончился завод. Ее большие зеленоватые глаза секунду-другую смотрели на меня не отрываясь. Потом она продолжала с той же пулеметной скоростью.

— Знаете, мне в голову пришла глупая мысль: а вдруг вы сумеете мне помочь. То есть я хочу сказать, может быть, мы сумеем помочь друг другу. Возможно, у вас есть какая-то информация, которой я смогу воспользоваться… а у меня есть что-то, что может оказаться полезным вам. — Все еще не сводя с меня немигающих глаз, она добавила — То есть, чтобы проследить историю нашего рода.

— Ну да, — кивнул я. — Историю нашего рода.

Наступила неловкая тишина. Я смотрел в ее широко раскрытые глаза тяжелым взглядом, пока она наконец не потупилась. В действительности мне-то ее признание вины вовсе не было нужно. Ее намеки говорили сами за себя. Ведь «что-то, что может оказаться вам полезным», было не чем иным, как прелюдией к торгу об условиях освобождения Уинни. Я почувствовал облегчение. Мак приказал мне не ждать слишком долго встречи с похитителями — во всяком случае, не дольше завтрашнего полудня, но вот встреча уже состоялась, и высланный мне нарочный нервно затягивался сигаретой и потягивал «крем-де-мент» со льдом. Она заговорила, не поднимая глаз.

— Странное совпадение, не правда ли? В один и тот же день мы обратились к мистеру Уоллингу…

— Ну да, простое совпадение! — отозвался я.

— Так получается, что мы… некоторым образом родственники, мистер Хелм, пускай и очень дальние.

Я вспомнил другую девушку— дело было в другой стране, — которая тоже уверяла, что нас связывают родственные узы. И она чуть меня не убила. Родственные узы, уходящие в глубь времен, слишком отдаленные, чтобы возникли неудобные вопросы об инцесте, могут оказаться очень полезными для девушки, избравшей нашу профессию. Но, возможно, я чересчур циничен, подумалось мне. Может быть, она и впрямь Нэнси Гленмор, отправившаяся в сентиментальное путешествие по нашим родным шотландским болотам, облачившись в клетчатую юбку, как некогда крестоносцы украшали свои доспехи крестами. Может быть. Но только мне в это что-то не верилось.

— Ну и замечательно, — сказал я. — Как незнакомец, я бы продолжал учтиво стоять. Но на правах вашего родственника я, если не возражаете, сяду. Я прилетел из Нью-Йбрка только сегодня утром, и день оказался очень длинным.

— Ох, извините! — сказала она поспешно. — Конечно, садитесь!

Я сел. Мы обсудили вопрос выпивки и поручили официанту обеспечить его официальное претворение в жизнь. Я дал ей прикурить новую сигарету — первую она, не докурив, затушила в пепельнице, — и мы, откинувшись на спинки кресел, стали разглядывать друг друга с настороженным любопытством. Нэнси Гленмор обладала и впрямь миловидной внешностью, в которой угадывалась нервная неуравновешенность натуры. Лицо, правда, было чересчур костистым, но его анатомия казалась мне довольно-таки привлекательной. Как бывший фотограф-профессионал, я не мог отделаться от мысли, что она, должно быть, очень фотогенична — с такими огромными глазами, сильными скулами и чистой линией челюсти.

В душе же у нее царил сумбур. Она так нервничала и дрожала, что мне захотелось по-отечески— точнее, по-братски— потрепать ее по темноволосой головке и сказать что-нибудь ободряющее.

Официант поставил на стол наши бокалы. Когда он удалился, я нарушил молчание.

— Итак, вы разговаривали с Уоллингом. Я виделся с ним, но он не смог мне ничем помочь. — Я постарался говорить как можно более небрежным тоном, когда как бы мимоходом вставил: — Мне он показался малосимпатичным джентльменом. Все разглядывал меня своими мутно-серыми глазами, точно я жук на булавке.

Она нахмурилась.

— Что-то странно. У меня сложилось впечатление, что у мистера Уоллинга голубые глаза.

Что ж, она прошла этот тест. Либо она и впрямь беседовала с настоящим мистером Уоллингом, либо ее проинструктировали относительно его внешности. Я пожал плечами.

— Свет падал из-за спины. Возможно, я ошибся. Как бы там ни было, он мне не помог. Он просто сослался на книгу, которую посоветовал найти в библиотеке.

— Да, знаю. «Шотландские пэры». По-моему, это довольно странный способ заниматься бизнесом.

— Угу, весьма странный, — согласился я, вспомнив мертвеца с раздавленными суставами пальцев и размозженным затылком. — Значит, вы считаете, что нам следует поделиться друг с другом известными фактами?

— В общем, да, — сказала она невозмутимо. — Если, конечно, у вас на этот счет нет никаких возражений.

— Да нет же! Давайте все сбросим в общий котел. Мои бумаги лежат в конверте, который находится у меня в номере. — Я окинул ее нарочито оценивающим взглядом и, не отрывая глаз от изящных лодыжек, предложил — Давайте поднимемся ко мне и посмотрим, что там есть.

Похоже, размышлял я, Бэзилу пришлось изрядно попотеть, чтобы найти подходящую девицу для роли моей дальней шотландско-американской родственницы— то есть, иными словами, заманить меня в новую ловушку, которую он, несомненно, расставил. Он был вынужден связаться с дилетантом или с неопытным неофитом. Он инструктировал ее и часа два одевал в этот маскарадный костюм, а в результате ни девица, ни ее грим не дотянули до профессиональных стандартов.

Она нервничала и трусила, а ее наряд был новехонек: я все искал глазами неоторванную магазинную бирку где-нибудь на спине. Когда она неловко скрестила ноги, я заметил подошву ее туфельки: ровная поверхность с еще фабричным блеском, чуть-чуть поцарапанная. В нйх она, пожалуй, успела прошагать по двум тротуарам.

— Я закажу в номер бутылку и лед!

При этих словах я быстро взглянул на нее, но она не подняла на меня глаз.

— я, знаете, не взяла с собой свои документы…

— Дорогая, вы принесли достаточно: мне хватит того, что есть.

Она не ответила. Тогда я спросил:

— Ладно, так где вы остановились? Ваш адрес?

— Оттель «Браун».

— Отлично. «Браун» так «Браун». Подождите минутку. Я принесу свой конверт.

Она явно колебалась. Мне было интересно наблюдать за ней. Я очень недвусмысленно продемонстрировал ей свои похотливые намерения. Если эта девушка и в самом деле невинная туристка, то она должна была перенести наши генеалогические консультации на дневное время. Или, что еще более вероятно, могла бы влепить мне пощечину и гордо удалиться. С другой же стороны, если она эмиссар Бэзила, то ей бесспорно приказали быть со мной как можно более услужливой, чтобы выманить туда, где меня ждут. Непорочность— добродетель не слишком ценная в нашем деле.

Через некоторое время Нэнси Гленмор нервно рассмеялась.

— Ну ладно… если вы уверены…

— Уверен — в чем? — спросил я.

Она глубоко вздохнула.

— Неважно. Ладно. Поднимитесь к себе, мистер Хелм, возьмите конверт, а я подожду вас в вестибюле.

Когда я спустился, швейцар уже подогнал красный «спитфайер» к двери отеля. Ехать нам предстояло недалеко, и проще было взять такси, но если меня намеренно выманивали из «Клариджа», то я предпочитал впоследствии располагать своей машиной. И кроме того, все могло кончиться тем, что ее бросили бы на улице, где она простояла бы до тех пор, пока полиция не отгонит бедолагу в участок. Но мне пришлось пойти на такой риск.

Девушка не сразу смогла занять свое место в машине. В эти спортивные модели просто так не сядешь: сначала надо опустить заднюю часть на сиденье — чтобы облегчить вам эту задачу, автоконструкторы предусмотрели специальный поручень на крыше, — после чего одновременно забросить обе ноги внутрь. Но она попыталась сесть, выставив вперед левую ногу и низко пригнувшись, благосклонно позволив прохожим полюбоваться своим нейлоновым бельем, прежде чем ей удалось полностью загрузиться. Она все еще приводила в порядок плащ и юбку, когда я уселся рядом за руль и запустил свою красную бомбочку, оглашая подернутую сумерками улицу стрельбой из выхлопной трубы.

Долгое время многие англичане — Кроу-Бархем в том числе — рекомендовали мне «Браун» как один из лучших в Лондоне отелей. «Кларидж», по оценке сих британских гостиничных экспертов, более музей, чем общежитие. С тех пор, как я в последний раз останавливался в «Брауне», много воды утекло, но я нашел, что здесь почти ничего не изменилось: заведение, отличавшееся от того, которое мы только что покинули, чуть менее показным шиком и чуть меньшим — но только чуть — количеством американок в мехах, порхающих по вестибюлю, точно тополиный пух.

Номер на втором этаже, куда мы с довольно-таки вороватым видом проникли, мог бы с успехом заменить стенной шкаф в роскошных апартаментах, предоставленных нам с Уинни в «Кларидже». Ну, или почти. Здесь было достаточно места для двух кроватей нормального размера, небольшого письменного стола, набивного кресла, пары стульев, комода, платяного шкафа и телефонного столика. Однако если бы вы вздумали заняться утренней гимнастикой в этом номере, вам пришлось бы удовольствоваться приседаниями или же надо было выдвигать всю мебель в коридор.

Новенький пластиковый чемодан бледно-зеленого цвета стоял, открытый, на багажной подставке у изножья ближайшей кровати. На нем было нужное количество наклеек, извещавших о его передвижении по воде и по воздуху через Атлантику. Что ж, никто из тех, кто занимается нашим ремеслом, не упустил бы столь важную деталь. В углу стояла закрытая сумка и шляпная коробка из того же материала, с такими же наклейками. Из раскрытого чемодана проглядывало новенькое симпатичное белье, явно еще не надеванное. У кровати на полу стояли новенькие симпатичные шлепанцы — такие, знаете, пикантные, состоящие всего лишь из подметки на каблучке и крошечной перемычки спереди.

Поскольку дело шло к вечеру, а европейцы относятся к своим служебным обязанностям очень серьезно, горничная уже разобрала одну из кроватей и приготовила ее для отходящей ко сну постоялицы. Длинная, бледно-зеленая, с блеском нейлоновая ночная рубашка и такой же пеньюар были разложены на кровати. Оценив соблазнительность сего зрелища, я зачел одно очко в пользу хозяйки номера. Коротенькие ночнушки, возможно, и выглядят ангельски мило, но кому же охота ложиться в постель с премилым ангелочком? То есть я хочу сказать, что, не страдая синдромом Лолиты, затрудняюсь испытывать сексуальное возбуждение при виде женщины, закамуфлированной под чью-то младшую сестренку. Это практически и невозможно, если она похожа на Питера Пэна.

Нэнси, кажется, была удивлена и смущена столь интимным видом своих покоев. Во всяком случае, она поспешно рванулась вперед, точно намереваясь застелить маняще разобранную постель и убрать соблазнительные ночные одеяния с глаз долой, но вовремя взяла себя в руки и отказалась от этой затеи.

— Положите свои вещи куда-нибудь, — только и сказала она.

Ее голос звучал спокойно, возможно, чуточку подчеркнуто спокойно, к тому же она отвернулась, чтобы я не мог видеть ее лица. Прежде чем я успел предложить свою помощь, она выскользнула из дождевика и повесила его в шкаф — массивный деревянный истукан, который является непременным украшением всех гостиничных номеров в Европе, поскольку местной архитектурой не предусмотрены встроенные платяные шкафы. Она повернулась ко мне. Если у нее и были какие-то проблемы с самообладанием или совестью, то она очень быстро их разрешила. Взгляд зеленовато-карих глаз был ясным и простодушным.

— Не хотите ли выпить, мистер Хелм? Я купила в, самолете набор на лотке беспошлинной торговли. Можем заказать в номер лед.

Я положил шляпу, пальто и конверт с бумагами на стул.

— Говорят, британцы предпочитают пить виски неразбавленным, так что не будем беспокоить администрацию. Если они в состоянии пить чисто виски, то и мне это под силу. ^

— Тогда возьмите на комоде початую бутылку «скотча» и два стакана. Обслужите нас, дока… я надену что-нибудь поудобнее.

Она запнулась на последней фразе. Я не удержался и бросил на нее пронзительный взгляд: всерьез ли она? То есть это одна из самых избитых фраз в мире. Ставлю пять против двадцати, что Ева попросила Адама минутку подержать яблоко, пока она сходит и наденет что-нибудь поудобнее, хотя анналы уверяют, что в то время на ней не было ни лоскутка. Под моим взглядом Нэнси порозовела. Я усмехнулся.

— Ну конечно! Я ведь понимаю, что ваш пояс нестерпимо жмет, — я снова по-волчьи осклабился, взял с кровати зеленые нейлоновые одеяния и с поклоном передал ей. — Разумеется, мы не потерпим, мэм, чтобы ваши страдания продлились хотя бы минутой больше, чем это необходимо.

Она взяла белье и, постояв в нерешительности, направилась к ванной. Потом резко обернулась.

— Черт вас возьми! — бросила она. — Нечего насмехаться над девушкой только потому, что она не привыкла, как вы, к частым разъездам и плохо знакома с гостиничным бытом.

Она прошествовала к шкафу, положила белье внутрь, закрыла дверцу и снова обернулась ко мне.

— Ну вот и все, мистер Хелм, если вам так приятнее. Семейная Библия и прочие бумаги вон там на столе. Можете приступать к их изучению.

Я почувствовал себя так, точно меня укусил слепой новорожденный кутенок. Она-то настроилась по-быстро-му провернуть этот банальный ритуал — спиртное, полупрозрачная ночнушка и прочая, — но я оскорбил ее, не врубившись в ситуацию и не выказав ей подобающего уважения. Я совершил ошибку. Я отнесся к ней, как к опытной агентше, достаточно часто прибегавшей к помощи секса, и потому способной немного позубоскалить над этим, она же явно была новичком и воспринимала все происходящее с убийственной серьезностью, ожидая от меня аналогичного отношения.

Я почувствовал себя ужасно неловко, словно меня застукали в момент совращения малолетней, и заявил грубовато:

— Перестаньте! Вы же прекрасно понимаете, что я пришел сюда не Библию читать! — и осекся. Она не улыбнулась и не вымолвила ни слова. Ее глаза смотрели на меня с неумолимой враждебностью. Я поспешно добавил — Ну ладно, ладно, не кипятитесь! Библию, Библию…

Нэнси еще была не до конца уверена, что я не отколю какую-нибудь грубость, и я заметил, как разгладилось ее лицо, когда я отвернулся. Я подошел к креслу и, развернув его к столу, сел спиной к ней. Через какое-то время я услышал, как она выдохнула и издала своего рода извиняющийся смешок, точно ничего страшного и не произошло, раз я решил вести себя как паинька. Нэнси закопошилась у комода, раздалось бульканье, потом она подошла с двумя наполненными стаканами и передала мне один.

— Вот ваше виски, мистер Хелм.

— Благодарю!

Она взяла мой коричневый конверт.

— Это ваши бумаги? Не возражаете, если я взгляну?

— Сделайте одолжение.

Она отправилась к большому креслу в углу, села и поставила свой стакан на край стола. Я заметил — ибо у нас вырабатывается привычка при определенных обстоятельствах замечать такие мелочи, — что к виски она не притронулась. Я взял свой стакан, краешком глаза наблюдая за ней. Она в этот момент зажигала торшер и, казалось, не замечала меня. Потом раскрыла конверт, не выказывая ни малейшего интереса к тому, отпил я из стакана или же умирал от жажды.

Разумеется, спиртное не обязательно должно было быть отравлено— на этот раз. Возможно, ей хотелось познакомиться со мной поближе, чтобы завоевать доверие— это сближение могло произойти, скажем, на ближайшей кровати, — прежде чем захлопнуть мышеловку. Но даже если в виски был подсыпан наркотик, мне ничего другого не оставалось, как только послушно выпить его залпом, в надежде, что проснусь в нужном адесре — желательно в Шотландии — и что между мной и девушкой, которой я должен был ассистировать, и человеком, которого нам обоим вменялось ликвидировать, было бы как можно больше заборов, решеток и запертых дверей.

Я решил про себя: хватит тянуть время, но отвратительное ощущение неопределенности продолжало мучить против моей воли. Так всегда бывает перед тем, как собираешься необратимо ввергнуть себя в пучину рискованных действий. Всегда свербит вопрос: «А верно ли я оценил ситуацию»? Я все думал о том, что Бьюкенен, как и другие до него, считавшие себя — справедливо или нет, это другой вопрос— не менее хитроумным, чем я, оценили ситуацию неверно. Иначе и быть не могло. Ведь они мертвы. Я попытался ободрить себя мыслью, что каждый из них после поимки прожил еще достаточное время, чтобы успеть подхватить суперзаразную болезнь, но почему-то от этой мысли будущее не представилось более радужным.

Я нянчил стакан в ладонях, грел его, точно в нем было налито редкое бренди длительной выдержки, и притворялся, будто разглядываю бумаги на столе. Потом я поднес стакан к губам. Девушка была поглощена чтением какой-то фотокопии. Я приготовился отпить виски. Меня спасло отсутствие льда и то, что я слишком долго тянул время. Как только жидкость коснулась моих губ, я почувствовал неуловимый запах, струящийся с поверхности нагретого алкоголя. Если бы содержимое стакана оставалось холодным, я бы не учуял этот цветочный аромат, который никогда не исходит от хорошего шотландского виски, как, впрочем, и от дрянного.

Неуместный в этом стакане аромат отдавал фиалками. И тут я понял, с чем имею дело. Мы впервые обнаружили это зелье пару лет назад в вещах задержанного нами агента с той стороны: нечто очень замысловатое, изготовленное их смышлеными химиками— бесцветная, безвкусная жидкость без запаха, полностью растворяющаяся в воде или алкоголе. Вещество было достаточно летучим, так что если бы медицинские эксперты, задействованные в том деле, не соблюли необходимые предосторожности и не работали с похвальной поспешностью, они бы ничего не обнаружили ни в остатках жидкости на дне стакана, ни в организме бедняги, выпившего эту жидкость. Действующее практически мгновенно, вещество называлось «петрозин-К.».

Потенциально «петрозин-К.» мог стать незаменимым оружием в их арсенале средств для проделывания всяких грязных штучек, и он, по-видимому, прошел все необходимые лабораторные тесты. Однако при использовании в полевых условиях, как и многие другие новейшие химсредства, «петрозин» обнаружил существенный изъян: он обладал недостаточной стойкостью. Хотя, как можно предположить, ученые провели всевозможные испытания на его чувствительность к воздействию света, изменению температуры и взбалтыванию, когда их агенты при выполнении заданий стали перевозить его, он легко распадался и вступал в реакцию с собственными продуктами распада весьма странным образом. Своих свойств он не утрачивал, однако возникали следы ароматических соединений — по терминологии химиков, сложные эфиры, — придававшие ему легко опознаваемый запах, который какой-нибудь шибко романтический чудак мог бы уподобить аромату фиалок.

По-видимому, им так и не удалось справиться с этой проблемой. Спустя шесть или восемь месяцев мы стали встречаться с другими столь же малоприятными снадобьями и больше не слышали о «петрозине-К.». Однако их бывший агент— или некто, прикидывающийся их бывшим агентом, который приблизительно в то же время впал в немилость, — вполне мог иметь с собой образец старого яда в количестве, достаточном, скажем, для того, чтобы зеленоглазая девушка, по его наущению, влила отраву в мой стакан или в бутылку виски.

Я постарался не глядеть в сторону так называемой Нэнси Гленмор. В конце концов, ведь не в первый раз меня пытались убить. И даже не в первый раз пытались отправить в ад, избрав для этого химический маршрут. Просто я не ожидал, что очередная попытка будет сделана именно сегодня. Я предполагал, что, как Бьюкенен и прочие, я им нужен живым— по крайней мере, хотя бы временно. Пожалуй, более всего я был потрясен не столько самой этой попыткой, сколько тем фактом, что, считая себя большим умником, я чуть не стал соучастником собственного убийства. Что ж, следующий ход был самоочевиден.

Я чуть отвернулся от Нэнси, закинул голову и притворился, будто сделал изрядный глоток. Потом собрался поставить стакан на стол и выронил его — стакан упал на пол и разбился вдребезги. Я издал горлом задыхающийся всхлип, приподнялся и, выбрав на полу местечко, не засыпанное битым стеклом, грохнулся ничком на ковер. По-моему, представление удалось.

На миг в комнате воцарилась тишина. Потом я услышал торопливое шуршание бумаги. Это моя миленькая родственница-убийца отложила фамильный архив, чтобы предпринять решительные действия.

— Мистер Хелм! — позвала она неуверенно, а потом более решительно. — Мистер Хелм!!!

Я услышал, как она поднялась с кресла, подошла и присела надо мной. Я почувствовал осторожное прикосновение ее руки.

— Мистер Хелм! Мэтью! — В ее голосе появились истерические нотки. — Черт побери, да он в обмороке! Господи, что же делать…

Она явно играла наверняка — возможно, у нее были свои основания опасаться невидимых микрофонов в этом номере. Она выпрямилась, даже не пощупав мой пульс и не проверив реакции зрачков, что было с ее стороны грубой накладкой, впрочем, вполне объяснимой: она, как я надеялся, просто не сомневалась, что смертельное снадобье сделало свое дело. И теперь, подумал я, если уж мне сегодня на самом деле везет, она должна снять телефонную трубку и доложить об успешно выполненном задании. Даже если она будет говорить шифром, я смогу уловить хотя бы намек…

Я вдруг услышал короткое сдавленное рыдание — стон отчаяния и страха. Я открыл глаза. Нэнси Гленмор стояла у стола со своим стаканом в руке— он был наполовину пуст. Она точно окаменела, с ужасом глядя на стакан. Рот ее был полуоткрыт, и она, похоже, пыталась вздохнуть, одновременно силясь понять, что с ней такое происходит. Потом стакан выскользнул из ее ладони и упал на ковер— содержимое выплеснулось, но стакан не разбился. Она повалилась на пол…

Когда я дотронулся до нее, она была вполне мертва.