Одна персона в Тренвите, не потревоженная событиями прошлой недели и не затронутая ссорами в доме и напряженной атмосферой за его пределами, сидела в самом сердце этого циклона, погрузившись в собственные эгоистичные замыслы: диктовала список покупок, бормотала что-то о своих разочарованиях, перебирала свое приданое и строила планы на день. Тетушка Агата ни разу не была замужем, и теперь готовилась встретить жениха-призрака, который коронует ее десятого августа лавровым венком по поводу столетия. Чтобы отметить это событие подобающе, она нуждалась в таком же внимании и потакании капризам, как юная невеста. И конечно же, она его не получала.

От Люси Пайп не было проку — она с трудом умела читать, а писала и того хуже, а кроме того, не имела никакого влияния в доме. Она была служанкой, и на посланные с ней сообщения никто не обращал внимания. Некоторое время помогала юная Чайновет, но вот уже два дня она не появлялась.

Старшие Чайноветы беспокоились только о себе, да и в любом случае, Агата и миссис Чайновет никогда особо не ладили, даже в счастливые годы двадцать лет назад.

Так что за неимением лучшего оставалась Элизабет, а Элизабет вечно была занята, вечно куда-то торопилась и обещала вернуться.

— Если материя вскорости не прибудет, — сказала тетушка Агата, — то ничего уже не успеть. Когда ты поедешь в следующий раз? Ох уж эта Треласк! Подозреваю, она думает, что сама может выбрать. И все эти модные клиенты. На нас, стариков, не остается времени. Я еще помню ее начинающей швеей, она не стеснялась выйти из лавки и починить тебе чулок за пенни или два. Так не пойдет. Ничего хорошего не выйдет.

— Я посылала на прошлой неделе, — прокричала Элизабет. — На прошлой неделе! Обещали доставить материю в понедельник! Её привезет дочь госпожи Треласк!

— Да? Почему не приедет?

— Она привезет! И останется здесь, пока вы не выберете ткань, а потом подготовит всё для первой примерки.

— А... — сказала Агата. — Ах, да. Но когда же?

— Потом она вернется в Труро и закончит платье там. Еще полно времени!

— Время. Вот в чем дело. Нет времени. Наступит одиннадцатое августа, а ничего не будет готово. Как там зовут твою... Венна?

— Морвенна... Она... нехорошо себя чувствует, — прокричала Элизабет.

— А что с ней? И где мое кольцо с топазом?

— Здесь. В этом ящике! Куда вы его положили!

— Да? А, ну да. Оно не годится. Я уже говорила. Суставы распухли. Его нужно расширить.

— Сделаем. Джордж об этом позаботится.

— Джордж ни о чем не стал бы заботиться, если бы мог, — сказала Агата с неожиданной живостью. Она закашлялась и вытерла слюну с губ кружевной оборкой ночной сорочки. — Попроси об этом Фрэнсиса, девочка моя. Он позаботится. После смерти я оставлю это кольцо тебе.

— Мне не нужно ваше кольцо, — ответила Элизабет, но так тихо, что тетушка Агата всё равно не услышала.

Сегодня Элизабет нездоровилось. Проблемы с Морвенной, а в особенности с Джеффри Чарльзом, сломили ее физически. Вчера она отправила сына в Кардью, его лицо побелело от ярости, и впервые он так явственно напомнил Фрэнсиса. Джеффри Чарльз и Джордж всегда ладили — поначалу Джордж прилагал особые усилия, чтобы подружиться с мальчиком, но ссора по поводу шахтера проложила между ними первую глубокую трещину.

Конечно, в свои неполные одиннадцать лет Джеффри Чарльз сильно зависел от их мнения и подчинялся указаниям, но Элизабет невыносимо было видеть в его глазах гнев и бунтарство. В будущем это доставит неприятности. У нее было нехорошее ощущение, что отношения Джорджа и Фрэнсиса, начавшиеся с теплой дружбы и закончившиеся непримиримой враждой, могут повториться в случае с сыном Фрэнсиса. Это сильно расстраивало Элизабет, она считала, что любое отчуждение между мужем и сыном приведет к тому, что сын отдалится и от нее, а возможно, она и вовсе потеряет его любовь.

Она ненавидела того человека, который каким-то образом втерся Джеффри Чарльзу в доверие, и ненавидела Морвенну за то, что та это допустила.

— ...и еще мне нужно новая бархотка, — проговорила тетушка Агата. — Старая рассыпалась, и мне нужна действительно новая. Ты могла бы послать за ней в Труро... Эй, куда это ты?

— Мне пора! Нужно повидаться с Джорджем! И проведать Морвенну! Я вернусь!

До чего же ужасно кричать. Это придавало каждой фразе фальшивую значимость.

— Дай ей прострела и ревеня. Я всегда это рекомендую. Поставит на ноги в один миг. Ох уж эти современные девицы — постоянно страдают животом.

Она продолжала говорить, даже когда Элизабет выскользнула за дверь и с облегчением вдохнула свежего воздуха в коридоре. А теперь еще один визит. И снова из чувства долга. Но как бы глупо и дурно ни вела себя Морвенна, Элизабет все-таки ощущала свою ответственность за ее будущее.

Она постучалась, но ответа не последовало, и Элизабет вошла. Морвенна вскочила с кресла, в котором дремала. Она не спала ночью, и теперь, в тепле, ее сморило.

— Прошу, садись, — сказала Элизабет. — Тебе лучше?

— Благодарю, Элизабет. Я... даже не знаю... Кажется, жара нет.

Морвенна потянулась за очками. На ее щеках еще виднелись следы высохших слез.

Элизабет села и стала перебирать висящие на поясе ключи.

— Сегодня я напишу твоей матушке и попрошу ее приехать.

— Я сама ей написала. Но такая жалость, что ей придется тащиться в такую даль. Вы могли бы отослать меня почтовой каретой.

— Мы считаем, что тебе лучше с ней увидеться и объясниться. В конце концов, в какой-то степени мы тоже виноваты. Если тебе доверили Джеффри Чарльза, то твоя матушка доверила тебя нам. Мы попробуем объяснить свои неудачи — и твои, и наши.

— Я не смогу объяснить, — сказала Морвенна, — как человека можно обвинить в том, чего он не делал!

Странно было слышать столько страсти в ее голосе. Элизабет задумалась — каков он, этот молодой человек, пробудивший настолько необычную преданность. Возможно, в каком-то смысле эти преданность и любовь не так-то отличались от чувств Джеффри Чарльза — оба были охвачены муками детской любви.

— Не стоит так огорчаться, — сказала Элизабет. Никого пока не наказали.

— Но его арестовали! Разве это не наказание? И обвинили в краже! Он в тюрьме и ожидает приговора!

— Кто тебе это сказал?

— Это... — Морвенна запнулась. — Я слышала от кого-то из прислуги. Скажите, что это неправда!

Элизабет приложила руку к разболевшейся голове.

— Всё решится через день или два. Тебе следует признать, что этот юноша сильно виноват в том, что сюда проник. Это намеренное вторжение...

— Его пригласил Джеффри Чарльз! Послал записку. Как еще он мог поступить?

— Вот как? Он мог бы отказаться, прекрасно зная, что ему запретили приходить. А когда он взял Библию...

— Он не брал ее, кузина. Джеффри Чарльз заставил взять!

— Ты сама это видела?

— Нет. Я на минутку вышла, но только что подарила ему шарф на память. Когда я вернулась, он держал и шарф, и Библию. Он ничего не сказал насчет Библии — мы просто не могли говорить. Мы не могли сказать ни слова! Мне так сдавило горло, что я не могла даже глотать. Я... я кивнула, давая понять, что путь свободен, и он... он поцеловал меня и ушел.

За окном мелькали ласточки, суетясь у карниза, они щебетали и чирикали на полуденном солнышке.

— Прости, дорогая, — сказала Элизабет. — Всё это так для тебя неприятно.

— Но почему, почему, Элизабет, — произнесла Морвенна уже едва слышно, — вы не поверили словам сына? Их недостаточно?

— Разумеется, их примут во внимание, когда придет время. Джеффри Чарльз немало в этом виноват.

— Но его не вызовут в суд! Вы его отослали!

— До отъезда его тщательно расспросили. Всё сказанное им аккуратно записали. Не бойся. Примут во внимание все детали.

Вскоре Элизабет ушла и полчаса играла с Валентином, который полностью поправился, не считая легкого искривления одной ноги.

Материнский инстинкт был у Элизабет силен, но по определенным причинам младший сын не вызывал у нее такой же глубокой привязанности, как старший. Джеффри Чарльз всегда был к ней настолько близок, что расставание с ним поначалу вызывало настоящую муку, и за два года почти ничего не изменилось. Валентин занял его место, но не отнял материнскую любовь. Но по мере того как он рос и начал говорить, а в его темных глазах мелькало озорство, когда он стискивал ручонками ее платье, волосы и лицо, Элизабет стала с радостью и удовольствием брать его на руки с осознанием, что это ее сын.

Сегодня она на время утопила прочие заботы в этом удовольствии, и когда Полли забрала мальчика, Элизабет была внешне более растрепанной, но внутренне — более собранной и спокойной. Зайдя на несколько минут к себе, чтобы нанести на губы бальзам и припудрить щеки, она спустилась вниз, пить чай с Джорджем.

***

Сэм снова работал в ночную смену. Он копал и отбивал породу в полузабытьи, поглощенный мыслями о том, о чем ему не следовало бы думать.

Почти против собственной воли до того как спуститься в шахту и во время небольшого молитвенного собрания он вознес молитву за благополучие Дрейка — чтобы он остался жив и здоров. Для Сэма общение с Богом касалось вопросов духовного благополучия, а не физического. Он трудился, чтобы заработать на жизнь, и побуждал и других поступать так же, но и только. Опасности жизни в этом мире заключались в искушении дьяволом, а не в риске работы на шахте, риске заболеть или пострадать от жадности землевладельцев. Важнее всего было поддерживать живой источник в душе. Вера и надежда приносили радость, которую не могли затронуть никакие материальные неприятности.

Но теперь в смертельной опасности находился его брат, которому еще не исполнилось двадцати лет. Людей вешали и за меньшее. Сэму казалось, что ради подобного случая можно сделать исключение и попросить помощи у Бога, чтобы оставил Дрейка в мире смертных, если Господу будет угодно. Мольба была срочной и вполне обоснованной, потому что Дрейк позабыл о душе, и если бы он умер сейчас, без благодати, то имел мало шансов на общение с Господом и его ангелами на том свете.

И потому Сэм молился, потому не мог найти себе места, потому работал ночью по восемь часов. Он с напарником укреплял разведочный тоннель длиной шестьдесят саженей, который пробивали на юг от основной жилы четверо других шахтеров в надежде найти новую. Это было одно из «вложений» Росса и способ нанять больше людей в это непростое время, но до сих пор этот тоннель, как и другие, не принес ничего ценного. Джек Грит, напарник Сэма, шутливо заметил, что они как раз скоро пройдут под новым молельным домом в Уил-Мейден.

Когда в шесть часов прозвенел колокол, Сэм размял спину и перекинул инструмент через плечо, пригнулся и стал пробираться обратно к главному тоннелю, а потом поднялся на три сотни ступенек по разным лестницам до поверхности, где сощурился на белый утренний туман. Он ненадолго задержался, чтобы подготовиться к вечернему чтению Библии, и пошел домой через холм. В коттедже было холодно и сыро, и Сэм разжег хворост, чтобы сделать чай, отрезал ломоть хлеба и задумчиво прожевал его, а затем лег в постель. Он лежал с открытыми глазами с мыслями о Дрейке и недавнем духовном подъеме, в надежде, что принес с собой из Гвеннапа это духовное возрождение.

Но оно куда-то испарилось. Каким-то образом арест Дрейка отравил разум и душу Сэма, изгнав чистоту и благодать. Придется снова проанализировать свою совесть и понять, какие грехи и слабости позволили этому случиться. Сэму хотелось спать, но он крепился. Он выбрался из постели, опустился на колени и стоял так с полчаса — чаще в молчаливых раздумьях, но иногда молился вслух. Затем, наконец, он обрел покой в сердце, лег и провалился в сон.

Он проспал три часа и проснулся еще до одиннадцати, оттого что кто-то тихо ходил по коттеджу. Сэм привстал, потер глаза от яркого света и на мгновение решил, что видит сон.

— Дрейк? Это ты?

— Да, брат. Не хотел тебя будить.

Сэм спустил ноги на пол и встал.

— Дрейк! Тебя выпустили?

— Да, брат. Меня выпустили.

— Слава Господу! Значит, судьи опознали правду, когда ее услышали. Какую милость сотворил Господь!

— Аминь. Но судьи еще не заседали. Обвинение отозвали. Из Тренвита отозвали обвинение. Всё кончено.

— Я сделаю чай, — сказал Сэм. — Сядь и отдохни. У тебя было трудное время.

Сэм решил, что Дрейк не выглядит радостным от освобождения. Он был таким истощенным, под глазами пролегли круги. Обычно Дрейк брился дважды в неделю, но сейчас у него отросла длинная темная щетина.

— Как это произошло? Тебя просто выпустили? Ты с кем-нибудь виделся до освобождения?

— Ни с кем, Сэм. Но тюремщик сказал, что чуть раньше они заходили. Это сделал капитан Полдарк. Не знаю как, но он добился того, что они поменяли мнение, и меня выпустили. Сэм.

— Да, брат?

— Когда приготовишь чай, ложись спать. Жаль, что я тебя разбудил. Я перекушу и поеду в Нампару повидаться с капитаном Полдарком.

***

— Что ж, всё кончено. Забудь об этом, — сказал Росс. — Не трать время на благодарности. Просто избегай таких ловушек в будущем.

— Я говорил чистую правду, — ответил Дрейк. — Эту Библию мне подарили. Но вы так мне помогли, что я должен вас поблагодарить. Говорю это от всего сердца.

Они поднимались по Длинному полю. Съездив в Сент-Агнесс к девяти часам, чтобы встретиться с адвокатом из Труро, несносным, но умным молодым человеком по имени Кингсли, работавшим теперь с Натом Пирсом, Росс обнаружил, что обвинения против Дрейка сняты. Он заплатил Кингсли, и тот уехал, чтобы присмотреть за тем, как Дрейка выпустят из вонючей камеры. Росс развернул кобылу в сторону дома, так и не повидавшись с Дрейком. Он провел беспокойную ночь, поскольку, угрожая Джорджу, сделал ставку, которая могла бы повлиять на всё его будущее, а также будущее и процветание его семьи. Цена казалась слишком большой, риск слишком высоким ради того, чтобы выручить глупого и нахального мальчишку из той передряги, в которой тот сам частично был повинен.

Россу не хотелось этого делать, ему претила необходимость беседовать с Джорджем, этот разговор вновь всколыхнул старую вражду, как будто потер наждаком открытую рану. Но раз Дрейк был братом Демельзы, и Россу пришлось сделать это ради нее, часть ненависти, неприязни и неудовольствия перешла и на нее. Добившись своего, еще до того как почувствовать облегчение, Росс поскакал прямо домой, поскорее рассказал жене о том, что ее брат на свободе, и побыстрее прервал поток ее благодарностей и радости. Он поднялся на Длинное поле, чтобы взглянуть на траву и решить, косить ли ее на этой неделе или подождать еще. Тут прибыл Дрейк — бледный, истощенный, худой и по-мальчишески привлекательный, хотя Россу он был неприятен из-за того, что причинил столько хлопот. Дрейк поколебался, подошел к Россу и неуклюже последовал за ним вдоль поля.

— Я, конечно, оплошал, — сказал Дрейк, — что впутал вас в неприятности с Тренвитом. Я не хотел.

Он явно виделся с Демельзой, прежде чем прийти сюда.

— Неприятности с Тренвитом начались задолго до твоего приезда. Твоя единственная ошибка — увлечься девушкой, занимающей совершенно другое положение в обществе, но это скорее ее вина, чем твоя.

— О нет. Это не ее вина. Прошу прощения, но она всегда вела себя как подобает леди.

— Возможно, у нас на этот счет разное мнение, — ответил Росс.

— Нет, капитан Полдарк, нет... Жаль, что ей придется страдать.

Сейчас середина июня, думал Росс. Уже и так довольно поздно. Но если пойдет легкий дождик, а потом выглянет солнце, то трава отрастет еще на девять дюймов. Ужасно мало. Но стоит этой чудесной погоде закончиться, как на три недели могут зарядить дожди. А с ними и ветер. Тогда трава поляжет, как шевелюра только что проснувшегося пьяницы.

Он язвительно произнес:

— Что ж, теперь ты снова можешь уделять всё внимание религии. Твой брат обеспокоен. Думает, что ты оступился. Молельному дому по-прежнему недостает крыши.

— Я уезжаю, — сказал Дрейк.

— Да? Куда же?

— Пока не знаю. Я об этом думаю. Но я доставил вам неприятности и должен уехать.

— Обратно в Иллаган?

— Нет...

— Думаю, твой брат будет разочарован. Не говоря уж о сестре.

Парень пнул в траве камень.

— Я на некоторое время уеду, капитан Полдарк. Так я решил.

— Что ж, береги себя. Сейчас трудно найти работу, даже бродячим торговцем, а ни одна община не будет тебя кормить, если ты ей не принадлежишь.

— Да, я знаю.

— Стать бродягой — считай что попрощаться с жизнью. Я видел давеча людей, бредущих по улице Редрата. Они никому не причиняли зла, просто не были жителями города, и их гнали из него в следующий. А там они наверняка получат такое же обращение.

— По правде говоря, — сказал Дрейк, — меня не заботит, если такое случится со мной. Лишь бы я смог забыть...

Росс взглянул на паренька. Столько страсти? Агония разбитой вдребезги мальчишеской любви. Через несколько месяцев он позабудет обо всем и тех неприятностях, что учинил, и будет беззаботно порхать, словно ничего и не случилось.

Возможно. Но первая любовь бывает глубокой. Его собственная не угасала столько лет. А любовь Демельзы так и не угасла. Этот мальчишка слишком похож на сестру.

— Как думаешь, стоит скосить траву или подождать еще пару недель? — спросил Росс.

— Что?

— Это поле. Скосить сейчас?

Дрейк смотрел на поле так долго, что Росс и не надеялся дождаться ответа.

— А потом что будете делать?

— С полем? Использую под пастбище.

— Тогда ведь спешки нет? Трава не испортится, если будет расти. Не то что зерно.

Они медленно направились обратно к дому.

— Я лучше пойду, — сказал Дрейк, когда они поравнялись с воротами. — Не хочу мешать.

— Хочешь поехать со мной во Францию? — спросил Росс.

— Что?

— Я еду во Францию. Поедешь со мной?

— Во... во Францию?

— Да. Из нашей округи едут семь или восемь человек. Примем участие в высадке во Франции.

— Я... А когда вы уезжаете?

— В воскресенье или в понедельник. Отплываем из Фалмута.

Дрейк некоторое время шел молча.

— Это была просто идея, — произнес Росс с определенным облегчением. — Забудь.

— Да, — сказал Дрейк. — Я хотел бы поехать.

— Должен предупредить, это не будет религиозным опытом. Французов обратить сложно. Как и большую часть твоих товарищей.

— Да, — сказал Дрейк. — Я поеду.