Росс каждую неделю пробирался по снегу и льду, чтобы повидаться с тетушкой Агатой. Хотя и без Кэролайн (она уехала домой двадцать десятого числа), он продолжал поездки без каких бы то ни было проблем. В отсутствие Джорджа слуги побаивались Росса, а Том Харри и вовсе его избегал. Гарри, самый неприятный из братьев, последовал за хозяином в Труро. Итак, раз в неделю Росс поднимался в тесно заставленную и душную комнату и проводил полчаса в обществе старой леди, выслушивая ее жалобы и пытаясь отделить вымыслы от реальности, поглаживал Уголька, кормил крошками ее дрозда, вместе с ней проклинал погоду и рассеивал страхи Люси Пайп перед увольнением. Когда бы он ни являлся, а Росс совершал визиты в разное время, в камине потрескивал огонь, на постелях было чистое белье, а комната тетушки Агаты достаточно прибрана. Даже запах стал сносным.

Обычно Росс заставал старушку бодрствующей, хотя ее настроение часто менялось. Иногда она выглядела жалкой и однажды даже со слезами призналась:

— Росс, я не могу понять, почему до сих пор жива. Наверное Господь просто обо мне позабыл!

Но в следующий раз она уже возмущалась каким-то упущением, от которого страдала, воскликнув:

— Будь проклята эта женщина! Помяни мое слово, она сделала это специально! Хотела меня прикончить!

По окрестностям распространились болезни. Многие умерли, главным образом дети, и в основном от бронхиальной инфлюэнцы и плохого питания. Джуд Пэйнтер, не так давно ставший могильщиком, жаловался, что земля страшно твердая, приходится «как картошку их укладывать». Как-то в конце января, когда Росс был на шахте, Хеншоу последовал за ним в продуваемую тесную контору, устроенную рядом с подъемником, куда перенесли всё то, что ранее располагалось в библиотеке.

— Думаю, мне следует сказать вам, сэр. Поскольку в прошлый раз вы пожаловались, что вам не сообщили.

— О чем?

— О Уил-Лежер. Вы сказали, что в Труро слышали о том, будто основная жила иссякает, а я не сообщил вам, потому что...

— Да-да. Я вас не корю. Я понимаю ваши трудности и уважаю вас за это.

— Что ж, сэр, может и так. Но раз новости всё равно просочились, мне не хотелось бы, чтобы вы получили их из вторых рук и подумали: «А почему это капитан Хеншоу мне не сказал?».

— Итак? Что вы пытаетесь сообщить? Нашли новую жилу?

— Вчера состоялось квартальное заседание, в Мингузе, поскольку мистер Хорас Тренеглос недостаточно крепок, чтобы выходить в такую погоду, — Хеншоу стал нервно грызть большой палец. — На собрание мало кто пришел — мистер Пирс прислал клерка представлять миссис Тренвит, а Уорлегганы прислали своего поверенного, мистера Танкарда.

— Что ж, надеюсь, что шахта еще приносит прибыль.

— Да, сэр, приносит, хотя едва-едва. Но я хотел сказать не об этом. Шахту решили закрыть.

Росс вскочил.

— Что?

Хеншоу кивнул, его глаза были холодны, как день на улице.

— Представитель Уорлегганов прибыл с такими указаниями, высказал их, и все приняли это решение.

— Но это же ужасно! В нынешних обстоятельствах, при такой... Но вы же сказали, что шахта еще приносит прибыль?

— Совсем небольшую. Танкард сказал, что пришло время ее закрыть. Когда истощилась красная медь, мы едва показали прибыль по итогам года, и он велел закрывать, пока не начались убытки. Так и сделали.

— Но каким образом? Уорлегганы контролируют только половину акций. Вы сами говорили об этом пару месяцев назад. Неужели нашлись...

— Ренфрю голосовал так же.

— Ренфрю? Но он...

— Поставщик шахты, сэр. Его торговля сильно зависит от шахт Уорлеггана в Сент-Агнесс. Не стоит его винить, что он поддержал их после того, как ему об этом намекнули. Заметьте, я не сказал, что они попросили, но обычно поставщик шахты последним голосует за закрытие, ведь он всё равно получает прибыль.

— Боже милосердный, — сказал Росс. — Как мне хочется их придушить! Это значит, что в приходе появятся еще шестьдесят или семьдесят голодных ртов: будут затронуты тридцать или сорок семей, а среди них и мои друзья. Когда мы открыли Уил-Лежер, туда устроилось большинство моих соседей, и я был рад предложить им работу. На Уил-Грейс мы нанимаем, как вы знаете, главным образом людей из Сола и Грамблера. Теперь я не могу их выгнать, чтобы предложить работу тем, кто потерял место на Уил-Лежер! И не могу вдруг удвоить рабочую силу, у меня и так ее слишком много. Однажды я просто убью Джорджа!

— Не говорите так, даже в припадке ярости, — ответил Хеншоу. — Мы все понимаем, что сейчас самое неподходящее время для закрытия шахты. Но... Так уж устроен мир. Народ будет беднеть, но переживет это, как всегда. А кроме того, всякий шахтер знает, что подобное может случиться. Шахты постоянно открываются и закрываются. Вспомните, как близко мы были к этому на Грейс, не далее как в прошлом году. Всё могло бы пойти и по-другому.

Ярость Росса была слишком сильной, чтобы он смог ее удержать, чтобы ее смогли удержать стены тесной конторы с низким потолком. Голова Росса, казалось, вот-вот снесет верхние балки, хоть и находилась на двенадцать дюймов ниже.

— Могло бы, но ведь не пошло! Самое гнусное, что Уил-Лежер приносит прибыль! Ни пенни из чьих-либо денег не потеряли бы. Это похоже на попытку нанести удар мне через этих шахтеров и деревенских жителей. Как будто Уорлегганы заявили: «Он процветает, так давайте пустим голод прямо ему на порог, чтобы болезни и лишения убивали женщин и детей вокруг него! Мы не можем уничтожить его шахту, но уничтожим его соседей!»

Хеншоу снова стал кусать большой палец.

— Мне пришлось вам рассказать, сэр, хотя я знал, какой это будет удар. Я надеялся, что вы не примете его так близко к сердцу, поскольку это не затрагивает вас лично. А кроме того, мистер Уорлегган теперь живет неподалеку и, думаю, хочет обрести популярность. Так что не вижу, в чем здесь его выгода — лишать собственных же соседей средств к существованию. Не думаю, что это направлено против вас. Скорее это просто деловое решение.

— Чтоб он подавился своими деловыми решениями.

— Согласен и аминь. Но это нечто новое, сэр. Я видел такое, и несомненно мы увидим это снова. Мы все потеряли стоимость наших акций, и Уорлегганы не меньше прочих. А мистер Кэрри Уорлегган, который недавно приобрел долю мистера Пирса, и вовсе потерял больше других, поскольку все остальные получили приличную прибыль на вложенные деньги. Мистер Тренеглос, я, миссис Тренвит, мистер Ренфрю, все вложили меньше ста фунтов, а получили в двадцать раз больше. Мистер Пирс, наверное, смеется, раз заработал столько же, да еще успел продать акции. Нет, сэр, — Хеншоу неуверенно положил ладонь, слишком маленькую и бледную для такого крупного человека, на рукав Росса. — Нет, сэр, всё это оправдано деловыми интересами. Позже я побеседовал с Танкардом и полагаю, что он не лжет. Пока Уил-Лежер производила красную медь и давала настоящую прибыль, Уорлегганы ее не закрывали. Как только красная медь кончилась, а шахта стала показывать незначительную прибыль и только добавлять на рынок лишнюю медь, это сказалось на их учетных книгах. Шахта ведь конкурирует с тремя другими шахтами и снижает цену на медь, которую они получают на них.

— Хотел бы я сводить Джорджа на шахту, — сказал Росс. — Интересно, был ли он когда-нибудь внизу? Как вы думаете, это можно устроить?

В воскресенье утром и в каждое последующее воскресенье в приходской школе Сент-Агнесс стали продавать пшеницу по четырнадцать шиллингов за бушель, а ячмень — по семь шиллингов за бушель, в два раза дешевле, чем на рынке в Труро. Продажа осуществлялась по старинке — очередь выстраивалась за два часа до начала продажи. Контролировал торговлю приходской совет, но Кэролайн или один из основных поставщиков присутствовали каждую неделю на случай спора о цене или количестве.

Наладив эту схему, Кэролайн наконец-то уехала в Лондон, но перед этим устроила у себя дома встречу французских эмигрантов. Она пригласила Росса и Демельзу, но Демельза не смогла прийти — Джереми подхватил инфлюэнцу, у него был жар. Демельза скучала по Дуайту почти так же, как и Кэролайн. Сопящий и неуклюжий доктор Чоук, при первом же случае тянущийся к ланцету, ее пугал, в особенности когда приближался к детям. Джереми его ненавидел, с тех пор как доктор раздел его догола и потащил за лодыжки к кровати, чтобы получше рассмотреть. Совсем не то что доктор Энис, который садился у постели и тихим сочувствующим голосом задавал вопросы, а потом аккуратно осматривал, оценивал взглядом и ставил диагноз.

Недоставало его не только Демельзе. В домах бедняков между Грамблером и Солом появились первые случаи тифа, болезнь задержалась на месяц и дольше, но все знали, что теперь она будет распространяться. Оспа никогда не покидала эти места, но сейчас начала разгораться с новой силой. Чоук был поражен, что Джереми до сих пор не сделали прививку, и пожелал сделать это немедленно, но Демельза, зная, что он всегда разрезает пациенту руку до самой кости, отложила кошмарный день, сказав, что подумает, и молча молилась о возвращении Дуайта.

Дрейк дважды получил известия от Джеффри Чарльза — детские письма, сообщающие так мало, и совсем ничего про Морвенну. Джеффри Чарльз писал о том, как проводит время, как он привязан к Дрейку, и в каждом мальчик обещал скоро вернуться. Во втором письме он объяснил, что возвращение откладывается из-за болезни Валентина, но они с Морвенной определенно будут в Тренвите четвертого марта.

Пятого марта снова пошел снег.

Болезнь Валентина оказалась серьезной. С приближением своего первого дня рождения мальчик потерял аппетит, его тошнило, начался понос. Потом он стал сильно потеть во время сна и сбрасывать одеяло даже в самые холодные ночи, Полли Оджерс не спала и постоянно его накрывала. Когда доктор Бенна обнаружил, что кости ребенка слишком тонкие, а запястья и лодыжки распухли, он опознал распространенную и ужасную болезнь.

Рахит был частым детским заболеванием, но до сих пор не появлялся в семье Полдарков. Тетушка Агата, узнав об этом из письма Элизабет, объявила, что это результат «дурной крови с обеих сторон». Уорлегганов новость весьма обеспокоила, ведь для них Валентин был наследником короны, и было унизительным, что всё их имущество унаследует ребенок, который может стать калекой или уродом.

Дэниел Бенна, разъезжающий по мощеным улочкам Труро почти как полубог, объявил диагноз с уверенностью и убежденностью, которой мог бы позавидовать любой мужчина, и каждый день навещал маленького пациента. Вскоре он предложил лучшее, да и вообще единственное для такого случая лечение.

В шесть часов вечера, когда Валентина обычно укладывали спать, он вскрыл вены за ушами мальчика. Затем разбавил кровь двойным объемом aqua vitae — так алхимики называли неочищенный спирт — и намазал этой субстанцией шею, бока и грудь младенца. Потом он нагрел в ложке зеленую мазь собственного приготовления и очень горячей приложил ее к запястьям и лодыжкам вопящего ребенка, где были самые мягкие кости. Так продолжалось в течение десяти вечеров, и всё это время мальчика держали в кроватке и не меняли ночную сорочку. В конце концов его руки и ноги покрылись струпьями.

От лечения Валентину не стало лучше. У него по-прежнему был жар, временами он оказывался на грани смерти. Вызвали другого доктора, он одобрил текущее лечение, но решил, что теперь стоит прибегнуть к кровопусканию и слабительному. Кроме того, к ногам мальчика следовало прикладывать горячий спиртовой компресс. Неделю спустя встревоженные родители вызвали из Редрата доктора Прайса, хотя тот скорее был костоправом на шахте, чем врачом общей практики, но имел большой опыт лечения рахита. Он решил, что младенца нужно очистить от струпьев, держать в тепле и покое, по-прежнему в постели, не ставить его на ноги и давать как можно больше теплого молока. Через несколько дней Валентин начал поправляться.

Эти события привлекли одинаковое внимание обоих родителей, хотя Джордж продолжал вести дела и лелеял планы на будущее.

В одном отношении Джордж серьезно ошибся насчет Оззи Уитворта, поскольку сам, не будучи по происхождению джентльменом, полагал, что беседу с молодым священником относительно брака нужно вести осторожно и экивоками. Ничего подобного. Не в первый, хотя и не в последний раз Джордж обнаружил, что чем выше человек по рождению, тем больше склонен называть вещи своими именами.

Джордж подумывал о приданом в две тысячи фунтов. Когда цифра всплыла в разговоре, Оззи ее отверг. У него долги в тысячу, сказал он. Жизнь при церкви святой Маргариты в Труро как-никак требует суммы, с которой он мог бы получать дополнительный годовой доход в триста фунтов. Если Морвенна принесет лишь тысячу после уплаты долгов, то это почти что ничего. Если с умом вложить эту сумму, то он получит семьдесят фунтов в год, всего в два раза больше текущего дохода от церкви.

Теперь, когда собеседник высказался так откровенно, Джордж вежливо осведомился, какая сумма ему требуется. Осборн ответил, что не меньше шести тысяч. Теперь этот самодовольный молодой человек перестал нравиться Джорджу. Лишь мысль о связях его матери удерживала Джорджа от резких выражений, хотя не помешала объяснить, как видит это дело он.

Во-первых, Морвенне восемнадцать, она дочь декана, происходит из одной из старейших семей графства. Далее, она благочестива, здорова, добросердечна и заботливо относится к потерявшим мать детям (а мистер Уитворт, несомненно, не забыл, что у него таких двое), она прекрасно справляется с обязанностями по дому и весьма миловидна.

Во-вторых, он, мистер Уорлегган, действует в ее отношении лишь как опекун и ничего не приобретет, заботясь о ее благосостоянии, он делает это чтобы угодить жене и из-за подлинной привязанности к милой девушке. Нет никаких причин, с чего бы ему вообще давать ей деньги, но он готов предоставить две тысячи фунтов. На эту сумму, немалую по нынешним временам, найдется немало претендентов среди молодых людей. Если мистер Уитворт считает, что где-то поблизости он найдет юную леди с шестью тысячами, готовую соединить жизнь с обремененным долгами и почти нищим священником, то он волен так и поступить.

Но разумеется, сказал Джордж, нет никакой спешки. Возможно, мистер Уитворт хочет обдумать всё это дома.

Это было в конце января. Осборн уехал домой и обсудил дело с матерью, Джордж знал, что именно так он и поступит. Осборн специально выждал десять дней и снова нанес визит. Он сказал, что обдумал их разговор и вернулся лишь потому, что его чувства к Морвенне не изменились. Ему кажется, что такую милую и чудесную жену он мог бы взять и четырьмя тысячами. Эта сумма после уплаты долгов принесет лишь годовой доход в двести фунтов, и разве мистер Уорлегган, а скорее миссис Уорлегган, согласится на то, чтобы ее кузина жила на меньшую сумму, пусть и в счастливом браке?

Джордж ответил, что тоже имел время поразмыслить и разумеется обсудил это с женой. Но положение нынче таково, что дела идут из рук вон плохо, с войной появились новые проблемы, горное дело в глубоком упадке, конца и края которому не видно, так что он готов увеличить предложение лишь до двух с половиной тысяч. К этому он может добавить двести пятьдесят фунтов на необходимый, как ему сказали, ремонт дома викария.

Преподобный Осборн Уитворт снова уехал и вернулся в конце февраля. Они ожесточенно торговались, но в конце концов пришли к согласию. Морвенна получит три тысячи фунтов. Оба участника спора в конце концов получили, что хотели. Оззи имел годовой доход в сто фунтов от матери, которые не упомянул во время переговоров. Вместе с жалованьем и этой новой прибавкой его доход составил бы триста фунтов, и он мог бы ходить с высоко поднятой головой в любом обществе. Что касается Джорджа, то он приобрел еще одну полезную семейную связь, вплетенную в тот узор, что он вышивал.

Другая сторона, имеющая отношение к этим спорам, до сих пор ничего о них не ведала. Морвенна не придала особого значения тому, что преподобный Уитворт четырежды заезжал к ним после Рождества и дважды пил чай с ней и Элизабет. Задача просветить Морвенну на эту тему выпала на долю Элизабет.

Она не особо радовалось такой чести. Ей казалось, что раз уж Джордж сам всё решил и подготовил, то мог бы и завершить процесс. Мнение Джорджа было противоположным: это чисто женское дело. Трудные переговоры закончились, это была его проблема и его ответственность. Теперь их благоприятный результат был предоставлен его жене. Любая женщина, не говоря уже о девушке без гроша за душой, обрадуется новости, что она стала богатой наследницей и выйдет замуж за самого достойного в городе молодого священника.

Элизабет отложила разговор на два дня под предлогом болезни Валентина, но записка от Оззи, выражающая надежду завтра их посетить, ее поторопила. Вряд ли молодой человек ожидал увидеть, что его будущая невеста даже не знает о его намерениях.

Накануне вечером Элизабет нашла подходящую возможность, она последовала за Морвенной в маленькую музыкальную комнату на первом этаже и закрыла за собой дверь, словно собиралась поделиться страшной тайной.

По лицу Морвенны в мерцании свечи стало ясно, что новость стала для нее потрясением, но вовсе не столь приятным, как предполагал Джордж.

Морвенна, одетая в серое бархатное платье и более высокая, чем Элизабет, неподвижно застыла, не шевельнув и пальцем, лишь ее щека дернулась в тике, пока Элизабет рассказывала всю историю. Когда Элизабет закончила, Морвенна ничего не ответила. Из-за молчания в конце каждой фразы Элизабет сказала больше, чем собиралась — подчеркнула привлекательность будущего мужа, который станет превосходной парой, и внезапную перемену в положении Морвенны, как она превратится из гувернантки в видную горожанку; упомянула великодушие и щедрость Джорджа, сделавшие этот союз возможным. Она всё говорила и говорила, пока не заметила, что Морвенна готова разразиться слезами. Тогда она остановилась.

— Неужели наши заботы тебя не радуют, дорогая?

Морвенна, давясь от подступивших слез, поднесла ладонь к глазам. Но не смогла сдержать слезы — они хлынули по ее руке, между пальцами, намочили платье и закапали на пол. Элизабет села на стул у клавесина и стала рассеянно наигрывать какую-то мелодию, решив подождать, пока Морвенна успокоится. Но та не успокоилась. Морвенна так и стояла и молча плакала.

— Иди сюда, дорогая, — сказала Элизабет с нотками нетерпения в голосе, не из-за того, что была раздражена, а чтобы скрыть сочувствие, которое ей не следовало показывать.

Наконец Морвенна сказала:

— Мне нет до него дела, неужели ему есть дело до меня? Мы лишь немного поболтали, как болтали бы два игрока в вист. Что он знает обо мне, а я о нем?

— Он знает достаточно, чтобы желать тебя в жены.

— Но я не хочу быть его женой! Не хочу пока ни за кого выходить замуж. Вы мной недовольны? Недовольны моим поведением в качестве гувернантки Джеффри Чарльза?

— Вовсе нет. Если бы мы были тобой недовольны, то неужели бы мистер Уорлегган сделал бы такой великодушный жест?

Повисла долгая пауза, Морвенна глядела вокруг сквозь слезы в поисках места, куда бы сесть. Она на ощупь нашла кресло и с дрожащими руками опустилась в него.

— Вы... вы очень щедры, Элизабет. Как и он. Но я и в мыслях этого не держала.

— Понимаю, это наверное было для тебя потрясением. Но надеюсь, ты немного поразмыслишь и поймешь, что это вовсе не неприятное потрясение. Осборн все-таки имеет духовный сан. Твоя жизнь с ним будет похожей на жизнь в отцовском доме, только ты займешь куда лучшее положение. Мы же...

— А моя матушка знает? — резко спросила Морвенна. — Я не могу принять предложение без ее согласия. Если она...

— Вчера я ей написала, дорогая. Думаю, ей наверняка понравится такой союз. Для старшей дочери с достойным происхождением, но без денег...

— Уверена, что матушке понравился бы этот союз, если бы она решила, что мы с мистером Уитвортом любим друг друга. Вы написали ей, что мы друг друга любим?

— Не думаю, что использовала эти слова, Морвенна, это ты сама должна ей сказать. Я же написала, что вскоре будет объявлено о твоей помолвке с мистером Уитвортом и о щедрости к тебе мистера Уорлеггана, сообщила о происхождении мистера Уитворта, молодости и привлекательности, о его поистине блестящих перспективах в церкви. Несомненно, вскоре ты сама ей напишешь. Вы ведь переписываетесь еженедельно, да?

— А если я скажу ей... Если в письме я скажу ей, что не знаю мистера Уитворта, совершенно точно его не люблю и вряд ли когда-нибудь полюблю, что она ответит? Будет ли по-прежнему рада, Элизабет? Будет ли желать, чтобы я вышла за него замуж?

Элизабет взяла на клавесине две или три задумчивых ноты. Инструмент пора было настраивать. Никто на нем не играл. Его купил мистер Николас Уорлегган, чтобы дополнить обстановку, но никто ни разу на нем не играл.

— Дорогая, умоляю, обдумай всё хорошенько, прежде чем скажешь еще хоть слово, уж точно прежде чем напишешь матери. Думаю, она будет глубоко расстроена, если, узнав от меня о превосходном союзе, потом услышит от тебя, что ты им недовольна. Она желает тебе счастья, как и все мы, но будет прискорбно разочарована, если решит, что ты находишь изъяны в подобном браке из-за ложных романтических представлений о супружестве.

— Что ложного в романтических представлениях о браке, Элизабет? Разве неправильно считать, что в браке должна быть любовь? Элизабет, расскажите о своем первом браке. Сколько вам было лет, девятнадцать? Вы любили мистера Полдарка? Вы хорошо его знали и обменивались клятвами в верности еще до обручения? Или брак был устроен родителями без вашего участия?

Элизабет подождала, пока Морвенна высморкается и вытрет глаза.

— Возможно, несправедливо по отношению к тебе, дорогая, действовать у тебя за спиной. Вполне естественно мечтать о любви. Но успешный брак основывается не на ней. Могу тебя в этом заверить.

— А вы? Вы вышли замуж не по любви?

Элизабет подняла руку.

— Хорошо. Раз ты так хочешь узнать, я отвечу. Я считала, что вышла замуж по любви, но она не продлилась и двенадцати месяцев. Да, даже одного года. После этого мы просто терпели друг друга. Возможно, наш брак был не лучше и не хуже прочих. Но мы в самом деле поняли, что успешность брака не зависит от любви. Теперь я замужем за мистером Уорлегганом, и хотя отношения между нами с самого начала были спокойными, брак оказался более успешным. Ты это хотела знать?

— Я не это хотела услышать, — ответила Морвенна.

Элизабет встала и положила руку на плечо своей юной кузины.

— У французов есть поговорка, кажется, именно у французов, я точно не помню. Они говорят, что кипящий чайник на огонь на ставят. В чайник наливают холодную воду и нагревают ее. Так и с браком. В супружестве вы с Осборном Уитвортом можете полюбить друг друга гораздо сильнее, чем некоторые любят с самого начала. Тот, кто ожидает меньшего, получает больше, если вместо того, чтобы требовать идеала, мы ничего не требуем, то многое получаем.

Морвенна снова вытерла глаза и ладони.

— Не знаю, что и сказать, Элизабет. Это... Это было для меня большим потрясением, просто огромным. Разумеется, я ценю ваши заботы. Я знаю, что вы и мистер Уорлегган сделали это из лучших побуждений. Но... Я лично... Я лично не чувствую, что это... И чем больше я об этом думаю...

Элизабет поцеловала ее в лоб — холодный и липкий от шока.

— Не говори пока ничего. Подожди до утра. Утром всё будет выглядеть по-другому. Ты наверняка придешь в восторг от открывающегося перед тобой будущего. Уверена, что и твоя матушка тоже. Такая пара для тебя — гораздо лучше, чем она могла бы надеяться в текущих обстоятельствах.

Элизабет вышла и оставила девушку в компании одной лишь мерцающей свечи в маленьком и продуваемом музыкальном салоне. Она старалась вести беседу спокойным и бесстрастным тоном, не проявляя эмоции. Ей показалось, что это получилось, но за это ей пришлось заплатить определенную цену. Элизабет хотелось бы поговорить с Морвенной по-другому, спросить ее о чувствах к будущему мужу, попытаться утешить и приободрить совершенно иным образом, не как родственница старшего возраста, а как женщина и друг. Но Элизабет знала, что должна оставаться женой Джорджа и послушно исполнить возложенную на нее миссию. Она бы предала Джорджа, если бы говорила с девушкой в таком ключе, что та могла бы помыслить о непослушании.

А кроме того, она прекрасно понимала, что стоит только начаться доверительному общению, рано или поздно это настроит ее против Джорджа.

***

Мартовский снег растаял и перешел в прохладную оттепель. За ней последовали шторма и снег с дождем, таких наводнений давно никто не помнил. Северн вышел из берегов около Шрусбери и снес мосты, река Ли залила поля Эссекса, почти вся восточная Англия оказалась под водой, смыло почти все набережные, Темза бурлила. Лондон настолько затопило, что большинство жителей Стратфорда и Боу переселились на верхние этажи и передвигались по улицам на лодках. По всему побережью терпели бедствие корабли и лодки, но на этот раз, к сожалению, никто не разбился у гостеприимных берегов Грамблера и Сола.

Французы триумфально прошли по Голландии, а британское правительство послало корабли к Везеру, чтобы эвакуировать остатки армии, которая, брошенная союзниками, интендантами, медиками и собственными офицерами, потеряла за неделю шесть тысяч человек, главным образом от тифа и холода. Фридрих Вильгельм Прусский уже заключил мирное соглашение с противником, и оставалось совсем мало времени, чтобы вернуть домой остатки экспедиционного корпуса. Другие страны северной и центральной Европы готовились заключить мир на наилучших условиях, насколько это возможно, учитывая скорость наступления французов. Война была практически окончена. Но Питт заявил: «Неважно, кто виноват в случившейся катастрофе — генералы, интриги в штабе или в Кабинете министров, факт в том, что она произошла, и нам снова предстоит спасать Европу».

В самый разгар этих бедствий один человек был счастлив — Кэролайн, которая приехала из Лондона в медленно и вперевалку пробирающимся по ухабам мартовской оттепели экипаже. Адмиралтейство получило первый список военнопленных, и в нем официально числился лейтенант-хирург Дуайт Энис. Но самое главное, в том же почтовом мешке прибыло трехстраничное письмо от самого Дуайта. Одиннадцатого марта, когда приехала Кэролайн, Демельза была в саду, с особым удовольствием рассматривая крокус, решивший высунуть свою канареечно-желтую голову еще до того, как полностью оттаяла почва. Демельза с первого же взгляда поняла, что Кэролайн привезла хорошие новости. Росс оказался поблизости, они вошли в дом, чтобы спрятаться от ветра, и вместе прочитали письмо в гостиной.

«1 февраля 1795 года

Кэролайн, любимая,

Я пишу это письмо, хотя и не уверен, что оно до тебя доберется. Знаю лишь, что теперь у меня есть бумага и перо, и значит, я должен написать в надежде и с молитвой о том, что наши тюремщики сдержат слово и отправят письмо.

С чего начать? Все эти месяцы я часто мысленно составлял письма к тебе, но вот представилась возможность, и я не нахожу слов. Тогда позволь прежде всего сказать, что я жив и вполне здоров, хотя обращаются с нами вовсе не так, как можно было бы ожидать от цивилизованного государства. Я даже не знаю, сколько времени пройдет, пока ты узнаешь, что я в плену. Если ты мне писала, я ничего не получил.

Всякое сообщение с центральным правительством разорвано, лагеря и тюрьмы для военнопленных, как мне кажется, управляются исключительно местными властями, по с прихоти коменданта.

Что ж, полагаю, такова военная доля — по крайней мере, в этой войне. Но мы хотя бы живы (до известной степени). Кажется, что со времени нашего сражения с французами прошло уже десять раз по десять месяцев, в тот день и ночь был сильнейший шторм, и море бушевало. Уверен, что ты достаточно наслышана об этом происшествии, а мою роль в нем можешь вообразить и без ужасающих описаний. Почти три четверти всего времени я трудился вместе со своим помощником Джекландом в крохотном пространстве между палубами, при свете раскачивающегося фонаря. Я мог оказать раненым лишь самую примитивную помощь, это была кошмарная и неуклюжая хирургия. Часто меня кидало на пациента или его на меня, и ланцет становился угрозой для нас обоих. Но к двум часам ночи прибывающая вода сделала мой импровизированный госпиталь негодным, и все высыпали на палубу в ожидании конца.

Но прошло еще два часа до крушения. Не помню, говорил ли я тебе, что на борту было около трехсот двадцати человек, из них меньше пятидесяти — добровольцы. Около половины завербовали силой, некоторые не имели никакого опыта мореплавания, а еще пятьдесят — должники или мелкие правонарушители, им предоставили выбор между тюремным приговором и службой на флоте, еще двадцать пять иностранцев — голландцы, испанцы, скандинавы, которых набрали среди плимутской черни, и еще столько же мальчишек — беспризорников и сирот.

И эта команда десять часов сражалась с врагом на волнах высотой с гору, хотя ты могла бы подумать, что мысли о кораблекрушении превратили их в охваченную паникой толпу. Но даже после того, как мы разбились о рифы, люди сохраняли исключительное спокойствие и дисциплину. Еще почти четыре часа они трудились над постройкой плотов и спасательных лееров, и лишь шестеро попытались дезертировать и утонули. В эти четыре часа под твердым и уверенным командованием лейтенанта Уильямса экипаж переправил на берег сначала раненых, а затем в строгом порядке и всю команду, последними — офицеров. Мне повезло сойти на берег одним из первых, вместе с ранеными, из них двое умерли на берегу, но из всей команды лишь трое, не считая тех шести дезертиров, погибли в море.

Очень скоро нас окружила и отвела вглубь страны французская вооруженная полиция, разместив в школе, после чего следующим вечером нас переправили в нынешнюю тюрьму, так что я почти не видел, что случилось с «Эро», но на его борту было тридцать пленников-англичан, впоследствии я с ними встречался, и они рассказали, что корабль попал в еще менее приятное положение, чем наш, на борту царила страшная паника, и лишь через четыре дня последний моряк сошел на берег, а на борту многие погибли от лишений — всё море было усыпано трупами. Только из команды этого корабля погибло четыреста человек.

Ну так вот, с тех пор мы находимся в тюрьме, и мне по крайней мере повезло, что я ни на минуту не остаюсь без дела. На несколько тысяч человек здесь всего три доктора, а из-за плохого питания и скученности постоянно возникают вспышки тифоидной лихорадки и золотухи, так что нам есть чем заняться. До сих пор не слышно никаких разговоров об освобождении, репатриации или обмене. Ни одного из старших офицеров пока не освободили за выкуп или в результате обмена, все остаются здесь. В тюрьме сидят также несколько англичанок, по крайней мере одна из них — титулованная особа, и как ты можешь подумать, у французов нет причин их задерживать, однако они по-прежнему здесь.

Дорогая Кэролайн, это не любовное письмо, как ты теперь уже поняла. Если оно до тебя доберется, то ты хотя бы получишь представление о том, что со мной случилось за этот долгий год. Могу лишь сказать, что, несмотря на все испытания, ты всегда в моих мыслях, а медальон, который ты мне дала, согревает мне сердце, и сколько бы ни продлилась разлука, моя любовь к тебе не изменится.

Доброй ночи, Кэролайн, любовь моя.

Преданный тебе

Дуайт».

— Я поговорила в Адмиралтействе насчет выкупа, — сказала Кэролайн. — Но пока они этого не рекомендуют, как ты и предсказывал, — она бросила взгляд на Росса, иронично подняв бровь. — Они пытаются организовать обмен, но пока не достигли успеха с пленниками, находящимися в Бретани.

— Теперь, после побед Франции над остальными странами, — заметил Росс, — возможно, французам придется переместить внимание на собственных пленников.

Росс не радовался в той же степени, как Кэролайн и Демельза. Список Адмиралтейства и письмо лишь подтвердили то, что он уже и так выяснил у Клиссона полгода назад. В то же время, не так давно он получил сообщения из Бретани об ухудшении условий содержания военнопленных в лагерях на полуострове Киберон и в других местах вдоль побережья. Даже если предположить, что всё несколько преувеличено, новости были ужасающими. Так что он изобразил перед дамами радость и присоединился к ним в разговоре о предполагаемом освобождении Дуайта, хотя и считал, что шансы увидеть молодого доктора вернувшимся домой живым весьма невелики, а необходимость как можно скорее устроить обмен или выкуп гораздо выше, чем кто-либо из них полагает.