Я одну мечту лелею —

про другое не хочу:

как я с доктором-евреем

под сирену полечу.

      К черту съёмные квартиры —

      вот он, мой последний дом:

      там, где общие сортиры,

      где тумбёшка — как полмира,

      где «моген-давид адом»[23].

Доктор будет из Ирака —

губы толще, чем мои.

Он не скажет мне, собака,

отчего в груди болит.

      Будет кхакать по-арабски

      он со смуглою сестрой.

      Мой иврит понять дурацкий

      он не станет и стараться —

      недоступный весь такой.

Вот и всё! — ударит в темя

колокольчик изнутри.

Боже, что же будет с теми,

кто доверчиво сопит.

      По ночам над спящей детской

      три жемчужные столба.

      И глядеть — не наглядеться,

      но остаться не надейся:

      птичка-лодочка — судьба.

Отплываю, отплываю,

боль уносит, как волна.

Значит, так оно бывает,

так баюкает она.

      Всё тупее и тупее

      нежной точки остриё.

      Доктор, разве я болею?

      Это ж я над вами рею,

      это тело — не моё.