Весна была и был праздник поклонения деревьям. Мать-землю называли Матушкой. Добрая, благоухающая, тёплая богиня имела много дочерей — покровительниц места. Ни малейшего клочка земли, требующего заботы, не оставляли они без своего внимания. Некоторые превратились в духов дерева; пень и тот обрёл душу. Не веришь? Прислушайся или загляни в дупло, может, и услышишь голоса душ.

Как уже сказали, была весна тёплая. Словно только что вспаханная земля. Привели в поле белого быка с красным крестом на плуге. В первую борозду первые семена рукой и молитвой избранного сеяли. На склонах зеленевших пригорков цвёл миндаль, колыхалась травка. К святому дубу поднимались мужчины в холщовых рубашках, матери в домотканых одеждах, на ногах плетёные лапти, дети в пёстрых одеждах, с подношениями к ангелам-хранителям священного дуба. Дуб назывался Чкондиди (большой дуб). Его охранял ангел, дух дерева. Дух дерева мог переселяться в птиц. Он защищал и деревню, потому и несли к нему подношения: сушёные фрукты, чурчхелу, мёд, орехи и белую пряжу. Каждый ребёнок подвязывал одну нить на одну ветку и загадывал одно желание, просил земных богов: «Белый голубь, белокрылый, пряжу белую в дар прими и одно желание исполни!»

Невидимый повелитель лугов собирал детские желания, наполнял ими хурджин, благословлял засеянное поле, пропахивал белую длинную борозду и исчезал в темноте. Лишь шуршание трав и листьев выдавало его осторожные шаги. Падали на скатерть цветки миндаля и разлетались словно песчинки — это дочери повелителя горстками рассыпали цветочную пыльцу. Богиня плодородия нежная, прозрачная, как крылышки пчелы, перелетала с лужайки на лужайку, с дерева на дерево, с цветка на цветок и, прикрывая волосы, похожие на ветви плакучей ивы, длинным покрывалом из абрикосовых цветов, улыбалась медовыми устами.

Ребята играли в салки, жмурки, догонялки. Из леса выглядывал леший, с горы поглядывал, прищурив один глаз, снежный человек. Окружённые со всех сторон духами, люди накрывали на стол: гоми и надуги, хачапури и пхали, купдари и ветчина, хинкали и рыба, сациви и хашлама, ткемали и назуки — стол ломился от изобилия, птичье молоко и то было на столе. Глава пира ожидал божьего знака — закипало пиво, и это считалось разрешением свыше. Садились пирующие, но ни к чему, кроме хрустящего шоти (хлеба), фазана и цесарки, не притрагивались.