В конце декабря 1958 года в контору юридической фирмы "Кропторн, Дэггит и Хоуи" на улице Бэдфорд зашел мистер Реджинальд Астер. Там он был встречен уже поджидавшим его ми стером Фраттоном, любезным молодым человеком едва старше 30 лет, но уже тогда являвшимся главою этого предприятия, у наследованного от покойных господ Кропторна, Дэггита и Хоуи.
Когда мистер Фраттон сообщил мистеру Астеру, что по статье завещания умершего недавно сэра Эндрю Винселла он является наследником 6 тыс. обычных акций Британской компании "Винвинил Лимитид", мистер Астер, как выразился мистер Фраттон позднее в разговоре с коллегой, был так потрясен, что не которое время не мог ничего взять в толк.
В статье завещания, касавшейся мистера Астера, добавлялось, что все это сделано "в признательность за наиценнейшую услугу, которую он мне однажды оказал". Характер этой услуги не был точно оговорен, профессиональная скромность мистера Фраттона запрещала ему дальнейшие расспросы, но вряд ли завеса, скрывавшая его любопытство, была достаточно непрозрачна.
Эта неожиданная удача, оценивавшаяся тогда как раз по 83 фунта и 6 пенсов за акцию, пришлась мистеру Астеру как нельзя кстати. Реализация небольшой части акций дала ему возможность разрешить пару неотложных вопросов, и по ходу дел он и мистер Фраттон встретились еще несколько раз. Наконец, пришло время, когда последний, подстегиваемый любопытством, приступил чуть ближе к границе осторожности, чем он обычно себе позволял, чтобы заметить вскользь.
— Вы ведь не слишком хорошо знали сэра Эндрю?
Это было своего рода вступление, которое мистер Астер мог смело отвергнуть, если бы захотел, но в действительности он не сделал и попытки отразить удар. Вместо этого он погрузился в задумчивость и испытывающе разглядывал мистера Фраттона.
— Да, встретился с ним однажды, — произнес он. — Мы провели вместе где-то часа полтора.
— Примерно так я и предполагал, — сказал мистер Фраттон, давая своему замешательству стать чуть более заметным. — Где-то в прошлом июне, не так ли?
— 25 июня, — подтвердил мистер Астер.
— Но перед этим — никогда?
— Ни до — ни после.
Мистер Фраттон озадаченно покачал головой.
После паузы мистер Астер сказал:
— Есть в этом всем, знаете ли, что-то вовсе уж непонятное.
Мистер Фраттон кивнул, но не сделал никакого ответного замечания. Мистер Астер продолжил:
— Хотелось бы… ну… послушайте, вы не отобедаете со мной завтра?
Мистер Фраттон согласился, и когда на следующий день с обедом было покончено, они удалились с кофе и сигарами в тихий уголок клубной гостиной. После нескольких минут размышлений мистер Астер произнес:
— Надо сказать, что я чувствовал бы себя счастливее, будь этот случай с Винселлом хоть чуточку яснее. Я не вижу… гм!., во всем этом есть что-то необычное. Так и быть, расскажу вам всю эту историю. Вот как это было.
Вечер 25 июня выдался приятный, в отличие от самого лета. Чтобы получить побольше удовольствия, я решил прогуляться с работы до дома. Совершенно не спеша и раздумывая, не завернуть ли мне куда-нибудь выпить, я вдруг увидел старину Винселла. Он стоял на тротуаре, на улице Танет, держась за поручни одной рукой и, с выпученными от изумления глазами, ошеломленно оглядывался вокруг себя.
Видите ли, в нашей части Лондона, как вы знаете, всегда много иностранцев со всего света, особенно летом, и достаточное число их выглядит слегка потерянно. Но старик Винселл — ему было уже где-то за 70, как я решил, — не имел к ним никакого отношения. Конечно, он был не турист. И действительно, "элегантный" — вот то слово, что пришло мне в голову, когда я его увидел. У него была седая аккуратно подстриженная остроконечная бородка, тщательно вычищенная черная фетровая шляпа, темный костюм превосходной ткани и покроя, на нем были дорогие ботинки, таким же был и его умеренно яркий шелковый галстук. Не то чтоб в наших краях такие господа, как старик Винселл, были нам совсем уж в диковинку, но к нам они редко заглядывают, а чтобы так, один, да еще с выпученными от удивления глазами. Пара людей, шедших передо мной, коротко взглянули на него, машинально отметили про себя его состояние и прошли мимо. Но я этого не сделал, мне показалось, что он просто напился, более того, он действительно был как будто бы напуган.
Поэтому я остановился перед ним.
— С вами все в порядке? — спросил я его. — Может, вызвать такси?
Он повернулся и посмотрел на меня. В его глазах было изумление, но лицо было интеллигентным, слегка аскетичным и узким, что еще сильнее подчеркивали заросшие седые брови. Похоже, что он только с трудом сосредоточил на мне внимание, его ответ был еще медленнее и сделан с усилием.
— Нет, — неуверенно сказал он. — Нет, спасибо. Я… Со мной все в порядке.
Мне показалось, что это не вполне было правдой, но не высказал он и явного нежелания разговаривать со мной, поэтому, попытавшись один раз, я не собирался оставить его вот так.
— Вас что-то потрясло? — спросил я его.
Его глаза следили за машинами на проезжей части. Он кивнул, но ничего не сказал.
— Через пару улиц отсюда есть больница… — начал я. Но он затряс головой.
— Нет, — снова ответил он. — Я буду в порядке минуты через две.
Он все еще не просил меня уходить, и у меня было чувство, что он не совсем хочет этого. Его глаза смотрели то в одну сторону, то в другую, и затем взгляд снова обращался на него самого. Тогда он становился совершенно неподвижен и напряжен, уставясь на свою одежду с сильным удивлением, которое не могло быть неискренним. Отойдя от ограды, он поднял руку, чтобы разглядеть рукав, потом заметил кисть руки — красивой, ухоженной руки, но худой от возраста, с иссохшими суставами, выступающими голубыми венами. На мизинце было надето кольцо с печаткой…
Все мы читали про глаза навыкате, но это был единственный раз, когда я их видел. Казалось, что они готовы выскочить из орбит, а вытянутая рука начала мучительно дрожать. Он попытался что-то сказать, но ничего не вышло. Я начал бояться, что у него может случиться сердечный приступ.
— Больница… — начал я снова, но он еще раз покачал головой.
Я не знаю точно, что надо делать, но подумал, что ему следует присесть, да и бренди в таких случаях частенько помогает. Он не ответил ни да, ни нет на предложение зайти куда-нибудь, но послушно пошел за мной через улицу в отель "Йилсбурн". Я повел его к столику в тамошнем баре и послал за двойным бренди для каждого из нас. Когда я отвернулся от официанта, старик сидел, уставившись в другой конец комнаты с выражением ужаса. Я тут же взглянул туда. Он смотрел на себя самого в зеркале.
Не отрываясь глядя в него, Винселл снял шляпу и положил ее рядом на стул, затем поднял все еще трясущуюся руку, чтобы дотронуться сперва до своей бороды, а затем до красивых серебристых волос. После этого он сел совершенно неподвижно, тараща глаза.
Я почувствовал облегчение, когда принесли бренди. Он, видимо, тоже. Добавив туда немного содовой, он выпил весь бокал. Сейчас же рука стала спокойнее, на щеках выступил едва заметный румянец, но он продолжал, не отрывая взгляда, смотреть в другой конец комнаты. Затем с внезапным видом решимости поднялся.
— Извините меня, на минутку, — вежливо сказал он.
Старик пересек комнату. Добрых две минуты он стоял перед зеркалом, изучая себя вблизи. Затем отвернулся и пошел обратно. Хотя и не вполне уверенный, у него был вид большей решимости, и он сделал знак официанту, указав на наши бокалы.
С любопытством глядя на меня, он сказал, сев обратно на свое место:
— Я прошу вас извинить меня. Вы были чрезвычайно любезны.
— Что вы, вовсе нет, — уверил я его. — Был рад помочь. Вас верно что-то здорово потрясло?
— Гм… даже несколько раз, — признался он и добавил, — забавно, до чего реально может выглядеть сон, когда даже и не догадываешься, что спишь.
На это трудно было что-то ответить, и поэтому я и не пытался.
— Сперва вроде бы и не нервничаешь, — добавил он с некоторой принужденной веселостью.
— Что случилось? — спросил я, чувствуя, что до сих пор не могу взять в толк смысл его слов.
— Это моя вина, полностью моя вина, но я спешил, — объяснил он. — Я стал переходить улицу перед трамваем, когда вдруг увидел еще один, идущий в противоположную сторону почти передо мной. Могу предположить только то, что, должно быть, он меня сбил.
— Да, — сказал я. — Мм… да, конечно. Мм… где это случилось?
— Как раз здесь, на улице Тазет, — сообщил он мне.
— Вы… вы, кажется, ничуть не ушиблись, — заметил я.
— Не совсем, — согласился он с сомнением. — Да, кажется, не ушибся.
Он ничуть не пострадал, даже не запачкался. Его одежда, как я уже сказал, была безупречна — кроме того, трамвайную линию перенесли с улицы Танет около 25 лет назад. Я раздумывал, должен ли я ему это сказать, но затем решил подождать с этим. Официант принес наши бокалы. Старик потрогал карман жилетки и посмотрел на него в оцепенении.
— Мой кошелек! Мои часы! — воскликнул он.
Я рассчитался с официантом, дав ему один фунт. Старик внимательно наблюдал, как официант отсчитал мне сдачу и отошел.
— Если вы извините меня, — сказал я. — Думаю, это потрясение вызвало у вас потерю памяти. Вы… э-э… помните, кто вы такой?
Все еще держа пальцы в кармане жилетки и с подозрительностью в глазах, он тяжело уставился на меня.
— Кто я такой? Конечно помню. Я — Эндрю Винселл. Живу в двух шагах отсюда, на улице Харт.
Я поколебался, а затем сказал:
— Тут недалеко была улица Харт. Но ее название изменили, кажется, в 30-х, во всяком случае до войны.
Искусственная уверенность, которую он старался у себя вызвать, покинула его и несколько минут он сидел совершенно неподвижно. Затем он запустил руку во внутренний карман пиджака и вытащил оттуда бумажник. Он был сделан из хорошей кожи, имел золотые уголки и тиснение из инициалов Э.В. Старик с интересом уставился на него. Потом раскрыл. Из левого отделения он вытащил чек на один фунт и озадаченно нахмурился над ним. Дальше последовал чек на 5 фунтов, который, казалось, озадачил его еще больше.
Не говоря ни слова, он еще раз поискал в кармане и вытащил оттуда тонкую книжечку, составлявшую комплект с бумажником. На ней в нижнем правом углу тоже были инициалы Э.В., а в верхнем было вытиснено "Дневник 1958". Он держал ее некоторое время в руке, разглядывая, прежде чем поднял глаза на меня.
— Пятьдесят восьмой? — неуверенно произнес он.
— Да, — сказал я ему.
Последовала долгая пауза, затем:
— Не понимаю, — совсем по-детски произнес он. — Моя жизнь! Что стряслось с моей жизнью?
Его лицо сморщилось и стало жалким.
Я пододвинул к нему бокал, и он выпил немного бренди. Открыв дневник, он посмотрел внутрь на календарь.
— Боже мой! — произнес он. — Это слишком похоже на действительность. Что… что со мной произошло?
Я сочувственно ответил:
— Видите ли, частичная потеря памяти нередка после потрясений. Через некоторое время память, как правило, возвращается в норму. Предлагаю вам заглянуть туда, — указал я на бумажник, — очень может быть, что-нибудь там напомнит вам обо всем.
Он поколебался, но потом открыл правое отделение. Первое, что он вытащил, был цветной снимок, очевидно, семейная фотография. В центре стоял он сам, моложе лет на 5 или б, в костюме из твида, черты другого мужчины, лет около 45, носили фамильное сходство с ним. Были там также две женщины помоложе и две девочки и два мальчика в возрасте от 10 до 15 лет. На фоне за ухоженным газоном виднелся старинный дом XVIII века.
— Не думаю, чтобы вам надо было беспокоиться за свою жизнь, — сказал я. — Она, кажется, была вполне удовлетворительной.
Затем последовали три визитные карточки, разделенные тканью, просто гласившие: сэр Эндрю Винселл, но не дававшие адреса. Там же был конверт, адресованный тому же лицу, Британская компания "Пластмассы Винвинил Лимитид", где-то в Лондоне.
Он покачал головой, сделал еще глоток из своего бокала, снова, взглянул на конверт и невесело рассмеялся. Затем с видимым усилием он овладел собой и сказал решительно:
— Какой-то глупый сон. Как же это обычно просыпаются? — Он закрыл глаза и твердым голосом объявил: — Я Эндрю Винселл. Мне 23 года. Живу на улице Харт, 48. Сейчас прохожу обучение по контракту в фирме "Пенберти и Тралл", присяжная бухгалтерия, площадь Блумсберри, 102. Сейчас 12 июля 1906 года. Сегодня утром меня сбило трамваем на улице Танет. Должно быть я здорово ударился и все это время страдаю галлюцинациями. Итак!
Он открыл глаза и выразил искреннее удивление, найдя меня все на том же месте. Затем он свирепо посмотрел на конверт и выражение его лица стало брюзгливым.
— Сэр Эндрю Винселл! — издал он презрительное восклицание. — И "Пластмассы Винвинил Лимитид". Какого дьявола все это значит?
— Не думаете ли вы, — предположил я, — что, судя по всему, вы член этой фирмы, по виду один из ее директоров, я бы сказал.
— Но я же вам говорю, — вмешался он. — Что такое пластмасса? Ничего это мне не говорит, кроме как моделирование клея. Что я могу иметь общего с клеем?
Меня охватило сомнение. Выглядело так, будто потрясение, каково бы оно ни было, вырезало из его памяти около 50 лет. Возможно, подумал я, если мы заговорим о деде, которое по всему было для него близким и важным, наш разговор разбудит некоторые воспоминания. Я постучал по поверхности стола.
— Вот это, к примеру, пластмасса, — сообщил я ему.
Он исследовал ее и щелкнул по ней ногтями.
— Я бы это так не назвал. Это же очень твердое, — заметил он.
Я постарался объяснить.
— Она была мягкой до того, как затвердела. Существует множество видов пластмасс. Эта пепельница, обивка вашего стула, эта ручка, обложка моей чековой книжки, плащ вон той женщины, ее сумочка, ручка ее зонтика, десятки других вещей вокруг вас — даже ткань моей рубашки из пластмассового волокна.
Он не сразу ответил, а сидел переводя взгляд от одной вещи к другой с растущим интересом. В конце концов он снова повернулся ко мне. На этот раз его глаза смотрели в мои с огромным напряжением. Его голос слегка дрогнул, когда он еще раз спросил:
— Это действительно 1958 год?
— Конечно, 58-й, — уверил я его. — Если вы не верите собственному дневнику, за стойкой висит календарь.
— Никаких лошадей, — пробормотал он про себя. — И деревья на площади выросли так сильно… сон не бывает таким последовательным в деталях, ну, не до такой степени… — он остановился, потом вдруг.
— Боже мой? — застонал он. — Боже мой, если это в самом деле… — он повернулся ко мне снова с нетерпеливым блеском в глазах. — Расскажите мне об этих пластмассах, — срочно потребовал он.
Я не химик и знаю о них не больше, чем любой другой. Но он, по-видимому, был в нетерпении и, кроме того, как я уже сказал, мне подумалось, что близкая ему тема сможет помочь оживить его память. Поэтому я решил попытаться. Я указал на пепельницу.
— Вот эта, кажется, наиболее напоминает пластмассу Бейнлайта, если так, то это одна из первых пластмасс, полученных при помощи термоустановок. Человек по имени Бейнлайт запатентовал ее примерно в 1909 году, насколько я помню. Что-то связанное с фенолом и формальдегидом.
— Термоустановка? Что это такое? — стал он выспрашивать.
Я постарался ответить наилучшим образом и затем продолжил объяснять то немногое, что я успел нахвататься о молекулярных цепях и связях, полимеризации и т. д., некоторые их характеристики и использование. Он ни в чем не дал мне почувствовать себя так, будто я пытаюсь учить собственную бабушку. Напротив, он слушал с сосредоточенным вниманием, иногда повторял слово, как бы пытаясь утвердить его в своем мозгу. То, что он так тщательно меня слушает, льстило моему самолюбию, но я мог не обманывать себя, что это хоть сколько-нибудь восстанавливает его память.
Мы — по крайней мере я — проговорили около часа, и все это время он сидел серьезный и напряженный, с крепко сцепленными ладонями. Тут я заметил, что действие бренди ослабло, и он опять далеко не в лучшем состоянии.
— Я действительно думаю, что пора мне проводить вас домой, — сказал я ему. — Вы можете вспомнить, где вы живете?
— Улица Харт, 48,— произнес он.
— Нет, я имею в виду, где вы теперь живете, — настаивал я.
Но он уже не слушал. На его лице все еще была написана огромная сосредоточенность.
— Если бы только я мог вспомнить… если бы только я мог вспомнить, когда проснусь, — бормотал он безнадежно, скорее для себя, чем для других. Затем он снова поднял глаза на меня.
— Как вас зовут? — спросил он.
Я ответил.
— Это я тоже запомню, если, конечно, смогу, — заверил он меня на полном серьезе.
Я перегнулся через стол и приподнял обложку на его дневнике. Его имя и адрес где-то в начале улицы Гросвенор были на форзаце. Я сложил бумажник и дневник вместе и вложил их ему в руку. Он спрятал все автоматически в карман, и пока швейцар вызывал нам такси, сидел с совершенно отсутствующим видом.
Пожилая женщина, скорее всего экономка, открыла нам дверь впечатляющей квартиры. Я посоветовал ей позвонить врачу сэра Эндрю и оставался там до тех пор, пока он не приехал, чтобы объяснить ситуацию.
На следующее утро я позвонил туда выяснить, как он себя чувствует. Мне ответил более молодой женский голос. Она сообщила, что сэр Эндрю хорошо выспался после болеутоляющего, проснулся несколько утомленным, но вполне самим собой, без каких-либо признаков потери памяти. Доктор не видел никаких причин беспокоиться. Она поблагодарила меня за то, что я о нем позаботился и привез его домой — и все.
Я действительно забыл про этот случай, пока не увидел в газете объявление о его смерти в декабре.
Мистер Фраттон некоторое время, воздерживался от замечаний, потом вытащил изо рта сигару, Хлебнул кофе и сказал, не вполне логически обоснованно:
— Странно это.
— Вот и я тоже думал… думаю, — подтвердил мистер Астер.
— Я имею в виду, — продолжил мистер Фраттон, — я имею в виду, что вы, конечно, оказали ему полезную услугу, без всяких сомнений, но едва ли — вы меня простите — едва ли такую, которую можно оценить в 6 тыс. однофунтовых акций, оцениваемых в 13 фунтов и 6 пенсов.
— Именно так, — согласился мистер Астер;
— Что еще непонятнее, — продолжил мистер Фраттон, — так это то, что встреча ваша случилась прошлым летом. Но завещание, содержавшее упоминание о вас, было составлено и подписано 7 лет назад. — Он снова многозначительно вынул сигару изо рта. — И я не вижу здесь нарушения доверенности, если скажу вам, что ему предшествовало другое, написанное 20 лет назад, где присутствовал тот же пункт. — И он углубился в размышления о своем собеседнике.
— Я уже махнул рукой на это, — сказал мистер Астер. — Но если вы коллекционируете странные случаи, вы, может быть, пожелаете взглянуть на это?
Он достал записную книжку и вынул оттуда газетную вырезку. Полоска бумаги гласила: "Некролог. Сэр Эндрю Винселл — пионер в производстве пластмасс". Мистер Астер выделил абзац в середине колонки и зачитал его:
— "Любопытно отметить, что в юности сэр Эндрю ничем не предвосхитил свои более поздние интересы и даже некоторое время был в обучении по контракту в фирме присяжных бухгалтеров, Тем не менее, в возрасте 23 лет, летом 1906 года, он резко и довольно неожиданно прервал свою учебу и посвятил себя химии. За несколько лет он сделал первые из тех важных открытий, на которых впоследствии была построена его компания".
— Гм! — произнес мистер Фраттон. Он внимательно поглядел на мистера Астера.
— Он был сбит трамваем на улице Танет в 1906 году.
— Конечно. Он же сам об этом сказал, — ответил мистер Астер.
Мистер Фраттон покачал головой.
— Все это очень подозрительно, — заметил он.
— И вправду странно, — согласился мистер Астер.