1

— Пижма, ты уходишь?

— Ухожу, Марушка…

— Опять один? — Марушка потупила взор, словно хотела предупредить: видишь, скоро, скоро…

Он так и понял: «Боится Марушка за его, Пижмину, жизнь, боится сироту родить». На мгновение заколебался: «Она права, денька два побуду дома». На тумбочке лежала записка: «Пивичка пробовал «У двух кошек». Привет пражанам. Пижме две пули приготовил». Записку нашли на границе прибитой гвоздем к стволу сосны, отдали ему, Пижме: «Посмотри, Яноткино иль нет». Он определил: точно, его, но тут же про себя решил: «Самого Янотки у старой сосны не было, кто-то другой оставил записку». Осмотрел местность, следов не обнаружил: хитрит, бандюга, искать Янотку надо в другом месте, и быстрее, коли появились у него сообщники…

Марушка заметила колебания Пижмы, ей стало как-то не по себе: у мужа такое важное задание, а она своим страхом мешает ему, солдату Шумавы, оградить людей от наскоков Янотки. Среди молодых лесорубов, пришедших недавно в шумавские леса, то и дело вспыхивает паника — Янотка стреляет сразу из двух пистолетов: одинаково и с правой и с левой руки. А Пижма не боится этого бандита, и все верят, что именно так, и она верит, но ей все же спокойнее, когда муж дома, особенно сейчас… Она застегнула халат, заставила себя улыбнуться. Пижма подошел к ней, взял за руки. От него, как всегда, пахло лесом и еще чем-то знакомым, шумавским, не то горами, не то студеными ручьями, бегущими невесть откуда и куда…

— Иди, Пижма, мне не скоро, — прошептала Марушка и присела на диван, глядя в лицо мужу. Ему нравились ее глаза, очень спокойные и светлые, как полуденное небо Южной Чехии…

— Иди, — повторила Марушка, поднявшись, поправила на его плече перевернутую портупею от автомата-пистолета. — Горюшко мое, — подтолкнула она его в спину и отвернулась, чтобы не видеть, как он уходит. Оглянулась, когда скрипнула дверь, рванулась вперед, но поздно: он уже закрыл дверь. Марушка слышала его шаги, медленные и тихие: деревянная лестница, десять ступенек — скрип, скрип… И тишина…

2

Снег пахнет как свежевыстиранное белье, и Пижма удивился, что сугробы, те самые сугробы, которые он месит ногами каждый день и каждую ночь, пахнут бельем. Он растер на горячей ладони комочек снега, вдохнул запах еще раз. «Как под навесом, где Марушка морозит белье после стирки», — подумал Пижма. Кругом царствовала темень, черные стволы деревьев сливались воедино, и только белел нехоженый снег на просеке. И Пижма знал, что, если Янотка появится на просеке, он, Пижма, все равно заметит врага.

Янотку он никогда не видел — ни вблизи, ни издали. В управлении пограничных войск ему показали несколько фотокарточек, на одной из которых должен быть изображен Янотка. Пограничники задержали трех контрабандистов. Привели к полковнику Жишке, которого в министерстве внутренних дел называют стреляным волком…

— Один из них он, — сказал Жишка. Ему поверили. Старый волк ошибся, ибо два дня спустя и была найдена Яноткина записка.

Пижма убежден: ни на одном снимке, что ему показали, Янотки нет, но о своем убеждении он никому не сказал, щадит Жишку, которого глубоко уважает: старик в корпусе генерала Свободы служил, имеет много орденов.

Ветер спугнул тишину, окрестность наполнилась шепотом ветвей. Теперь снег ничем не пах, от него веяло холодом: мерзли щеки, немели пальцы рук, казалось, не выдержать единоборства с морозом, хотелось встать, разогреться. Но подняться нельзя: только лежа можно заметить, если кто-то появится на просеке.

Просека тянется вдоль границы. Она довольно широка, чтобы ее пересечь, потребуется секунд пять, ровно столько, сколько нужно ему, Пижме, чтобы произвести прицельный выстрел.

Ветер с разбегу бросил в глаза пригоршню снежной пыли. Пижма даже не моргнул: он смотрел на просеку, чувствуя, как в уголках глаз тают снежинки, и оттого, что они тают, он понимал, что тепло еще не покинуло его и что он пролежит в неподвижности до утра, а с рассветом, как и раньше, пойдет в лес и будет долго кружить, осматривая местность: не попадется ли след Янотки. Он знает: след Янотки отличается от следов всех живущих на Шумаве. Хотя Жишка и не верит, что Янотка имеет «свой почерк ходьбы», но Пижму нельзя разубедить: он видел собственными глазами — правый носок обуви лишь слегка вдавливается в снег. Такие следы были обнаружены в лощине, что вплотную подходит к границе. Мало ли отчего так печатается след! Просто враг хитрит. О, нет, товарищ Жишка, у этого человека правая нога с дефектом. Пижма непоколебим в своей догадке. И он найдет эти следы, а по ним и Янотку. Лишь бы обнаружить их и поспеть. Главное — поспеть, чтобы бандюга вновь не успел уйти за границу, как прошлый раз — только строчку следов оставил…

3

Густая темень зашторила окно. Марушке не хотелось включать свет. Она сидела на диване и неотрывно смотрела в темно-синий квадрат окна. Вплотную к дому подступал лес. Он шумел тревожно, с надрывными вздохами. Холодный серпик луны никак не мог зацепиться за верхушку высокой сосны: пьяное от крепкого ветра дерево крутило лохматой головой и серпик то и дело соскальзывал с его веток, вспархивал и вновь опускался, но не падал на землю, казалось, болтается, будто привязанный невидимой веревкой к чему-то там, в темном бездонье. Угадывалась дорога, ведущая к трактиру. Марушка заметила, как вспыхнули окна в бревенчатом домике. Она открыла форточку, прислушалась: до трактира — рукой подать, вместе с ветром, ледяным и колючим, в дом проникли слова знакомой песни… Марушка любила эту песню. Ее подарили шумавянам русские солдаты в сорок пятом году, когда она, Марушка, была еще девочкой и Пижме шел десятый год и он еще не был Пижмой, а его просто звали Соловейкой. Он первым выучил русскую песню, затем они пели ее вместе, несколько лет вместе, и уже потом врозь жить не могли.

— Пиж-ма-а-а! — позвала Марушка, просунув голову в форточку. Ветер растрепал волосы, и она в сердцах захлопнула форточку: разве он так скоро вернется!

В передней скрипнула дверь: кто-то вошел. Она сразу поняла, что это не Пижма: муж, прежде чем войти в переднюю, в коридоре снимает ботинки и потом в носках переступает порог. Марушка включила свет. В дверях стоял высокий мужчина, одетый в форму лесоруба, и тупо смотрел на нее из-под густых, мохнатых бровей.

— Не узнаете?

— Узнаю, — тихо ответила Марушка.

— Память у вас хорошая, пани…

— Марушка, — подсказала она и, стыдясь своего большого живота, набросила на себя шаль.

— Да, да, Марушка, — улыбнулся мужчина и, отыскав взглядом стул, присел на краешек, словно давал понять, что зашел он всего лишь на минутку и сейчас же уйдет. И Марушка так его поняла, но все же предложила выпить чашку кофе.

— А я думал, не узнаешь, — улыбнулся гость. Он был атлетического сложения, русые волосы слегка курчавились, очень шли к его продубленному шумавскими ветрами лицу. С какой-то изысканной аккуратностью он взял чашечку, и Марушка заметила на его среднем пальце обручальное кольцо. «Женился», — с облегчением подумала она. Мужчина отпил глоток кофе, закурил сигарету, сказал:

— Значит, не забыла…

— Янек… да я все знаю про тебя…

— Все? — Глаза Янека чуть-чуть потускнели, и он отпил еще глоток. — Неужто все?

— Конечно. И как ты жил в Праге, и как добровольно приехал на Шумаву. Статьи твои читала в газетах… инженер лесного хозяйства Янек Кальман.

— Да, да… Я ведь и раньше жил на Шумаве…

— И это знаю…

— Откуда? Я никогда тебе об этом не говорил!

— Пижма рассказывал…

— Да, да. Ему по службе положено все знать. Он что, на заставе или в Прагу уехал?

— Янотку ищет, — сказала Марушка с оттенком гордости в голосе.

— Поймает! — утвердительно махнул рукой Янек и, о чем-то подумав, усмехнулся: — Вот как получается в жизни: любил тебя я, а вышла ты за Пижму, за ротмистра…

Марушка вскинула голову:

— Пижма хороший… Я его очень, очень люблю…

— Да, да, а инженер Янек Кальман плохой. — Он отодвинул чашечку на середину стола. — Инженер Кальман! — повторил гость. — Помнишь, как я бросил учебу? Что-то тогда не понял…

— И пропал на два года, — подхватила Марушка.

Он ее не слушал, продолжал:

— Да, да, что-то тогда не понял… в новой общественной жизни… Потом осознал… увидел: коммунисты — самые верные друзья чехословацкого народа, и снова взялся за учебу… Но… тебя упустил. — Инженер умолк, склонив красивую голову на грудь. Марушка чуть не рассмеялась, такой здоровый, такой сильный и может быть ребенком, но Янек вдруг расправил плечи, и в глазах его, больших и глубоких, блеснул холодный свет:

— Поумнел я теперь, Марушка… Правда, работа у меня подвижная — мотаюсь по всем участкам, приходится часто выезжать в Прагу. — Он начал рассказывать об экономических возможностях Шумавы, о планах перестройки старых лесных заводов и кончил тем, что ему не хватает рабочих рук: лесорубы с неохотой едут в Шумаву, боятся Яноткиных пуль… — Говорят, он неуловим, стреляет — что ни пуля, то жертва… Боюсь я за Пижму — горяч, безрассуден!

Взгляд Кальмана скользнул по фигуре Марушки, она почувствовала, как по телу пробежали мурашки.

…Марушка не слышала, как под Кальманом проскрипели ступеньки, ее мысли были заняты Пижмой. Потом она погасила свет, попыталась найти серпик луны, но не нашла: небо и лес слились в единую плотную темень… А ветер гудел, как и прежде, — тяжело, с надрывом. Вдруг Марушка увидела перед собой милое, серьезное лицо Пижмы: «Здесь проходит граница социалистического лагеря. Ты уж меня извини — жить будет нелегко».

Марушка вздрогнула, лицо Пижмы исчезло, а песня слышалась:

Это пели лесорубы, выходя из трактира и направляясь к своим домикам, расположенным здесь же рядом, на берегу горной речушки. Выделялся сильный голос Кальмана:

Потом все стихло, погрузилось в привычную тишину. Марушка легла в постель, сомкнула ресницы, и, хотя не думала о Кальмане, ей тотчас же вспомнилось, как однажды перед футбольным матчем Янек поспорил с однокурсником Францем, заядлым болельщиком команды «Шумава». Янек предложил пари: если «Шумава» одержит победу, то он, Кальман, босым провезет Франца на тачке по каменистой тропке, проходящей вдоль пограничного хребта. «Пять километров!» — воскликнул Франц. Он знал, что по этой тропе нельзя пройти и километра и вовсе не потому, что она усыпана острыми камешками. Подножие хребта теперь особая зона. Чтобы туда попасть, надо иметь специальный пропуск. «Хоть сто! — упорствовал Кальман. — Не мне же босым тачку везти, а тебе, Франц…» «Ах, так! — горячился Франц. — Я сделаю все для того, чтобы ты вез меня все пять километров… Марушка, будешь свидетелем».

«Шумава» выиграла встречу, а Франц достал пропуска на три человека…

Янек вез Франца, а Марушка шла вслед и хохотала безудержно… Потом… потом, через три километра пути, заметила, что ступни Янека кровоточат… Она уже не смеялась, умоляла ребят остановиться. Но Кальман, обливаясь потом, вез и вез, поскрипывая зубами… «Сумасшедшие! — наконец заплакала Марушка. — Янек, пожалей свои ноги. Франц, прости ему, он спорить больше не будет». Кальман сполна отдал свой проигрыш. В больнице, куда попал сразу по возвращении в город, ему удалили большой палец правой стопы…

Потом Янек ходил в героях, а у нее, Марушки, возникло к нему какое-то странное чувство: она стала бояться Кальмана, и, когда Пижма вспоминал о нем, Марушка старалась уйти от разговора.

Она открыла глаза, поправила одеяло, подумала: «Напрасно Пижма тревожился, я нисколечко не люблю Янека. Понял, Пижма, — не люблю…»

И быстро заснула.

4

Утром Пижма повстречал рогатого красавца: козел стоял на самой вершине скалы и смотрел навстречу солнцу — красному шару, приплывшему с востока. Минуты три ротмистр любовался гордой осанкой животного, освещенного бледно-розовыми лучами. И это большое солнце, пришедшее оттуда, где, по убеждению Пижмы, всегда день, и шумавский крепыш, смотрящий туда же, откуда приплыло светило, как-то сразу сняли с его плеч тяжесть ночного труда, и он весело подмигнул живому изваянию:

— Вот так и держись!

Рогатый качнул головой и вдруг бросил свое крепкое тело вниз, на чернеющую площадку, и, не задерживаясь там, скрылся в чащобе. Пижма догадался: красавца кто-то спугнул и этот кто-то, видимо, находится за скалой.

Прямо подняться было невозможно: крутой каменистый скат возвышенности теперь, под лучами солнца, покрылся слоем талого снега, ноги скользили как по льду. Пижма решил идти окружным путем…

С его уст до этого не раз слетали слова: «Шумава — какой простор». Но теперь он понял, почему эта фраза всегда вызывает усмешку у новичков, да и не только у первогодков, но и у прослуживших не один год на границе… Деревья росли очень густо, настолько густо, что Пижма еле продирался сквозь них, то и дело цепляясь плечами за шершавые стволы молодых сосенок и елочек. Он был поражен, что эти стволы крепки и неподатливы, будто отлитые из металла. У него горели плечи, и он догадывался, что они уже покрылись сплошными синяками, перед глазами появлялись желтые круги… Круги быстро пропадали, в голове Пижмы снова и снова начинала властвовать одна и та же мысль: «Останавливаться нельзя, вдруг впереди Янотка…»

Пижма выдавился из плотной массы стволов так внезапно, что некоторое время чувствовал себя в полете: бежать было легко, словно и не было под ним земли. Остановился лишь тогда, когда увидел перед собой темный искривленный оскал расщелины. Он знал глубину этой пропасти, знал, что по ее дну течет горный ручей, течет так быстро, что упавшее с кручи бревно течение подхватывает, как щепку, и уносит бесследно. И все же Пижма остановился вовсе не для того, чтобы прекратить бег, нет. Он сжался в комок, напружинился и… бросился через пятиметровый оскал… Что-то рыкнуло внизу, рыкнуло с дикой озлобленностью и тут же захлебнулось: под ним была земля, и Пижма даже не оглянулся, чтобы посмотреть на черную пасть своей смерти…

Снова начался лес, но теперь он был реже — лесной участок отводился под разработки, и поэтому здесь царствовали чистота и порядок — ни травинки, ни кустика.

Пижма сообразил, что его белый маскхалат виден далеко среди потемневшей бронзы стволов. Он сбросил халат. Песочного цвета куртка, такие же брюки, спущенные на голенища теплых на меховой подкладке сапог, теперь почти сливали его с фоном лесного массива.

«Сразу не заметит», — успокоился Пижма: он был почти убежден — козла спугнул Янотка. Ротмистр шел осторожно, ощупывая своими острыми глазами окружающую местность. К полудню он вышел к противоположной стороне каменной горы. Здесь вновь начался снежный покров, и Пижма облачился в белый халат, надвинул на голову башлык.

Нет! Не Янотка, Кальман… Инженер осматривал лес, топориком делал метины на стволах. Ну конечно же, для порубки. Настроение изменилось. Пижма отвернул башлык — кого теперь остерегаться. Он не подошел к Кальману, круто взял влево, чтобы проверить ловушку, которую смастерил сам в механическом цехе лесного завода. В поединке с Яноткой она была его последним козырем. О ловушке никто не знает, даже начальник отряда. Он установил ее ночью, по его мнению, в том месте, которое Янотка не может обойти, если попробует удрать за границу. Другие вероятные проходы Пижма перекрыл круглосуточными нарядами.

Лощина оказалась пустынной, как и прежде, с нехоженым настом, по которому, пробегая, вихрились снежные дымки. Тростиночка, обозначающая замаскированную ловушку, дрожала на ветру. Пижма смотрел на нее долго, а видел не тростинку — Янотку: громадный детина, одетый в меховушку, безуспешно пытается освободиться от тяжелого железного капкана. Тянет, но куда уйдешь с такой тяжелой колодой: два шага не сделаешь, от боли закричишь.

А вот лица Янотки так и не представил — ни разу не видел, каков он, этот Янотка. И рассказы лесорубов не дали четкого представления. Может быть, он вовсе не чех, а недобитый гитлеровец, мутит голову молодежи, запугивает. Пижме не хотелось, чтобы Янотка оказался чехом или словаком — пусть под этой кличкой скрывается кто-нибудь оттуда, из Западной Германии…

Лес обрывался в двадцати шагах, далее начинался пустырь, изрытый воронками и траншеями. Это уже чужая земля. И какая-то она неприветливая, даже смотреть не хочется.

Добрый Пижма, чудак ты из чудаков! Земля сама по себе везде одинаковая. Не-ет, Марушка, ты мне это не говори, с той земли пришла война, лагеря для заключенных, колючая проволока, а за ней люди — старики и дети… С запада и Янотка пришел в наши леса, страх принес… Вот Кальман… ничего не боится, один стучит топориком — тюк, тюк. Лес валит, доски гонит для Праги. Пилит и строит…

5

Марушка опять одна, ходит из комнаты в комнату, все прислушивается. Нет, не к ветру, гудящему за окном, — к шумной песне лесорубов. Приятно, когда слышится:

Как-никак, а на этой границе ее Пижма стоит, заставой командует, стережет сон и покой народа.

Прислушивается Марушка к тому, кто скоро-скоро новой жизнью наполнит их квартиру. Дочь или сын — все равно. Тогда, товарищ ротмистр, можешь гоняться за Яноткой днями и ночами, ей скучно не будет, заботушки хватит.

Она присела у окна — еще не вечер, но синевой уже тянет и лес темнеет. Скоро войдет пахнущий лесом Пижма, кликнет: «Марушка, ты дома?» Она, как всегда, не ответит, тихо, крадучись, сзади обхватит его голову и затем уже крикнет: «Я король Шумавы — Янотка!» А Пижма, ее здоровяк Пижма, протянет: «Ты король, а я солдат Шумавы! Именем закона!»

И поцелует ее, а уж потом, когда разденется, повесит шубу, скажет: «У Янотки свой почерк ходьбы!» Она ему в ответ: «Заливаешь, ротмистр!» Пижма вдруг надуется, раскипятится как самовар. А Марушке смешно, потому что знает: все это видимость — у Пижмы очень доброе сердце.

Скрипнула лестница. Марушка накинула на плечи платок и стала к простенку. Руки протянула…

— Кальман!

— Здравствуйте, Марушка!

И, как в прошлый раз, присел на краешек скамейки.

Что это он заладил? Марушке стало зябко, она подвинулась к печке. «Эх, Кальман, Кальман, все уже былью поросло. Да ничего и не было».

— Слышал я, что товарищ Жишка приезжает на заставу…

— Не знаю.

— Как же так, разве Пижма не говорил? Он дома? — Кальман даже и глаз не поднял, смотрел на свои ноги: он-то знал — Пижма в лесу, за Яноткой охотится.

— Хотел просить товарища Жишку: пора кончать с бандюгой. — И опять не поднял головы, лишь усмехнулся уголком рта. — План горит. Не каждый идет на рубку. Трактора простаивают.

— А вот Пижма говорит, что у Янотки нет большого пальца на правой ноге. Как у тебя, Кальман.

— Откуда он знает, что у меня нет большого пальца? — Поднялся, головой уперся почти в потолок. Ой, какие страшные у него глаза!

— Кальман, что с тобой?!

— Ты сказала? — Он подвинулся к Марушке вплотную.

— Он по следам определил… правый носок обуви не так сильно печатается на снегу. Он, наверное, придумал… все это.

— Погоди, кажется, Жишка подъехал. Сейчас вернусь.

Кальман сбежал по лестнице, потоптался на нехоженом месте. Боже мой!

Вернулся, попросил кофе.

— Нет, ошибся, не товарищ Жишка. Чья-то машина проехала.

Кальман курил: три затяжки и один глоток кофе. Марушка открыла форточку и, не отходя от окна, поискала знакомый серп луны.

— Закрой форточку… Поют всякую чепуху…

Повернулась от окна:

— Кальман! Янек!

— Молчи!

Он поднял топорик еще выше.

— Янек!..

Кровь залила лицо. Упала Марушка позже, когда уже Кальман грохнул дверью и скрылся внизу с топориком за пазухой, уверенный, что она все равно упадет, умрет — удар был сильным.

6

«Пижма, ты уходишь?» — «Ухожу, Марушка». — «Опять один?» — «Один»…

Это Пижма так, чтобы не уснуть, мысленно разговаривает с Марушкой. Всю ночь посты проверял, а на зорьке решил заглянуть в ловушку, не потревожил ли кто снежный покров, стоит ли тростинка или… Ох, это «или»! Пижма не досказывал, кто мог сломать одинокую и дрожащую на холодном ветру тростинку. Собственно, зорька лишь угадывалась в усиливающемся ветре да в шорохе просыпающихся ветвей. Еще было темно, с трудом разглядывались стволы деревьев, и Пижма шел почти ощупью, наугад. Усталость давила на плечи, слипались глаза. Ночью по телефону с дальнего поста разговаривал с Жишкой. Старик торопит: «Хватит бандюге разгуливать в наших лесах». А под конец: «Ротмистр, сам-то не очень рискуй». О Марушке вспомнил, поэтому «…не очень рискуй».

И все же рассвет наступил как-то неожиданно. Пижма огляделся, заметил белеющие отметины на стволах — Кальман оставил. Дальше запретная зона — нехоженый участок. Пижма хотел было обойти, чтобы не оставлять следов, которые могут сбить с толку пограничников, шагнул в сторону и тут рядом заметил отпечатки ног. Он лег, начал рассматривать следы. Янотка прошел! Усталость как рукой сняло. Снег был глубоким, почти по пояс. Не останавливаясь, прыжками выскочил к лощине.

— Янотка!..

Человек бился в капкане, но не кричал. Пижма подходил к нему медленно, держа пистолет наготове. Сначала над ухом дзинькнула пуля, потом раздался выстрел. Пижма упал. Позади что-то шарахнулось, зашуршало в промерзшем кустарнике. Увидел рога, громадные и разлапистые. Они, покачиваясь, быстро удалялись к скале. Козел вскочил на возвышенность и там, освещенный первыми лучами, застыл, могучий, словно выточенный из самой скалы.

Еще пропели две пули. Пижма крикнул:

— Стрелять бесполезно! Сдавайся!

Пуля не пропела, но выстрел раздался. Если пуля не пропела, значит, в цель. Это Пижма знал. Он поднялся и во весь рост пошел к затихшему человеку. Руки были разбросаны, а возле головы, лохматой, с посиневшим лбом, лежал тяжелый кольт.

— Кальман!..

Да, это лежал Кальман. И как бы Пижма ни сопротивлялся, ни отгонял мысль, страшную и невероятную для него, он не мог не признать Кальмана. Это был он, убийца Марушки. Но Пижма еще не знал об этом злодеянии и поэтому все смотрел и смотрел в лицо Кальману, еще надеясь на какое-то недоразумение. Он освободил ногу от жима, снял сапог… Конечно, на правой стопе не было большого пальца. Потом подобрал выпавшие из сапога листки. На одном из них был список знакомых Пижме людей. В этом списке он нашел фамилию Жишки и свою, по счету предпоследней. Прочитал в конце подпись: «Янотка», а в скобках стояла буква «К».

— Кальман! — крикнул Пижма и наконец понял, что Янотка и Кальман одно и то же лицо.

Шумавский красавец еще серебрился на солнце, доверчиво смотрел в сторону Пижмы. Ротмистр помахал ему рукой:

— Спокойно, дружище, солдат Шумавы на посту!

…Растаял снег. Шумава зашторила небо листвой. В чащобе полутьма. Будто бы спит лес. Но вот вздрогнула ветка, наклонилась, в прогалине — человек в пограничной фуражке: лицо настороженное, виски белые, словно снегом запорошенные. На какую-то долю секунды перед глазами Пижмы Марушка. Шепчет: «Ты уходишь?» Может быть, это ветер, но Пижма отвечает: «Шумава — мой дом, в нем я навечно — солдат».