Сашко проснулась от густого баса, доносившегося из передней комнаты. Мужской голос показался ей знакомым. «Ой, неужели это дядя Вася?» — с замиранием сердца подумала она. Дядя Вася служит на границе комендантом участка. Он редко бывает в Москве. Но когда приезжает, Сашко от него ни на шаг: расскажи да расскажи про границу…
Сашко встала с постели, быстро оделась и — в переднюю.
Верно, дядя Вася! Он уже снял тужурку и в пижаме помогает маме накрывать стол.
— Дядя Вася! — кинулась к нему Сашко и сразу оказалась у него в руках.
— Докладывай, рыжик, с какими отметками окончила второй класс?!
— Учится она хорошо, — сказала мама, — отличница. Но баловница! С мальчишками все водится.
За завтраком вспомнили тетю Маняшу. Сашко уже не раз слышала эту страшную историю: Маняша, жена дяди Васи, погибла три года назад на границе, диверсанты на нее напали и ножом в спину… Это очень страшно! Но Сашко готова еще раз послушать. Однако дядя Вася вдруг отодвигает на середину стола тарелку с котлетами и идет к окну. У него широкая спина, собой он загородил почти все окно.
— Надолго приехал? — спрашивает мама.
— Завтра улетаю…
— Кофе выпей.
Дядя Вася вновь садится за стол, а мама тихонько:
— А нельзя в другое место перевестись? Или взял бы да и рапорт на стол начальству: хватит, мол, двадцать пять лет отслужил!
— Ой, мама, что ты говоришь?! Разве дядя Вася пойдет на это! Он же прикипел к границе. О нем в газетах писали.
И верно, не пойдет.
— Нет, Лида, ты же знаешь: прикипел я к пограничной службе. — И совсем весело: — У нас там такая красотища! Тайга, реки, озера! А сколько там грибов, ягод, всякой дичи и зверья! А воздух, воздух какой: вдохнешь полной грудью и отлично чувствуешь себя! Сашко, хочешь поехать со мной на границу? В тайге лето проведешь…
Это же на край земли! Сашко об этом и не мечтала, на самую границу ехать! Конечно, дядя Вася шутит.
— О чем ты говоришь, Василий Иванович! Ее только помани пальцем, куда угодно пойдет.
— И поеду! Я ничего не боюсь. И с Алешкой познакомлюсь. Я его еще не видела. Он же мне брат двоюродный. Дядя Вася, я поеду. Поеду…
Так все это и началось, неожиданно и просто.
На аэродром ехали на такси. И мама все время расспрашивала про Алешу. Дядя Вася, улыбаясь, в ответ басил:
— Алешка у меня домашний парень, без разрешения ни шагу со двора комендатуры. Домашний, Лида, домашний.
Маме это очень понравилось, и она сказала:
— Слышишь, Сашенька, какой хороший Алешка! Ты слушай его, бери с него пример. — И к дяде Васе: — Господи, и чего ты придумал, Василий!.. Теперь мне придется переживать.
К самолету маму не пустили, она осталась за перегородкой и все говорила:
— Василий Иванович… Сашенька… Жду письма.
Когда пилоты запустили двигатели, дядя Вася привязал Сашко ремнями. Отлетали вечером, и Сашко в иллюминатор увидела густую строчку огней, с непостижимой быстротой бегущую под крыло самолета. Когда же эта строчка оборвалась, стало вдруг тихо и никакого движения не ощущалось, будто бы повисли в воздухе.
Вскоре Сашко уснула.
Когда открыла глаза, в круглое окошко светило яркое солнце. Пассажиры стояли в проходе.
— Вот мы и прилетели, — сказал дядя Вася и начал снимать багаж с верхней полки.
— Так быстро? Это же на край света!
Дядя Вася взял ее за руку и повел к выходу. Сошли по трапу, сели в автобус и… вот здание аэровокзала… почти такое же, как в Москве, из стекла и бетона.
На привокзальной площади стояло много машин, как в Москве.
— Где же тайга? — спросила Сашко.
— Тайга там, — махнул дядя Вася рукой на темные горы, возвышавшиеся вдали. Над горами плыли тучи, тяжелые и страшные, как показалось Сашко.
Подошел офицер-пограничник со служебной собакой на поводке. «Это что-то похоже на границу», — подумала Сашко.
Офицер оказался знакомым дяди Васи, и она из разговора узнала его фамилию: лейтенант Туров. Узнала и то, что Туров находится в отпуске и что собирается приехать в дядину Васину комендатуру посмотреть пса Дика. Дик в предельных годах, и надо решить, списывать его со службы или еще поработать с ним.
Дядя Вася заметил:
— И охота тебе, Иван Петрович, отпуск на это тратить?
Туров, совсем еще молоденький лейтенант, с очень спокойным лицом серьезно сказал:
— Я экспериментирую, товарищ подполковник, научный опыт ставлю.
А Сашко опять о своем: «Какая же это граница! И мама тоже опыты ставит в своей клинике. И Алешка, наверное, такой же мальчишка, как в нашем классе. Только вот слишком домашний, тихоня наверное».
Не спеши, Сашко, так думать об Алешке, сыне коменданта. И граница для тебя раскроется, и ты увидишь ее подлинную жизнь.
— Если идти прямо и прямо, куда попадешь?
Смешная Сашко… Сколько можно спрашивать… Там заграница. Самая настоящая заграница, и люди там не по-нашему живут.
— А вот в прошлом году к нам из-за границы приходил бедный крестьянин. По фамилии Кайши. И мы его лечили. «Наша ваша — большой друг».
Сашко не верит.
— Он же чужой!
Эх, ты, подсолнух! Алешку учишь. Он знает, как отличить своего от чужого.
— Ты следы читать можешь?
— Я книги читаю…
— Это каждый может. А вот следы? — настаивает Алешка, хотя убежден: Сашко не знает о следах.
— Выдумщик! — качнула рыжей головой Сашко.
Кругом лес, кудрявый, темный. Есть и непроходимый. Не каждого пограничника туда посылают. Алешка не раз просил отца: «Слышь, Добрыня… — иначе отца он не зовет. Добрыня — и только, — возьми, хоть одним глазом посмотрю». На что Добрыня: «Ой, бесенок, когда-нибудь возьму ремень». Алешка в ответ: «Приветик, Добрыня!» И был таков.
У Сашко лицо в конопушках, глаза — темные пуговицы. Волосы огнистые. Алешка никак не может понять, почему так — глаза черные, а волосы, как лепестки у подсолнуха, желтые. И все же она нравится Алешке: может, тем, что с первого дня безропотно подчиняется: только позови — пойдет куда угодно.
Они сидят на крыльце комендантского дома. Ожидают лейтенанта Турова. Он все же приехал сюда, целыми днями возится с Диком.
Алешке жалко Дика. Он помнит его еще щенком… Теперь пес начинает срываться в работе — не всегда берет след. Алешка просит отца не списывать Дика. Туров тоже советует — еще рано, Дик — умная собака.
Сашко опять свое:
— А собаки разве стареют?
Эх, Сашко, за лето ты еще по то увидишь, еще не то услышишь. Туров лишь подумал об этом, сказал другое:
— Ну, пошли тренировать Дика.
Ребята только этого и ждали.
— Бери поводок, — предложил Туров Сашко.
Дик осклабился. Узнал, значит, Сашко. Вчера она гладила его по спине и тайком от инструктора Бабаева дала кусочек колбасы. Правда, пес колбасу не взял, но посмотрел на нее умными добрыми глазами.
С верховья реки надвигались сумерки. Но закат еще пламенел, и отсветы его падали на кудлатые деревья, обнаженные корневища, бесшумно колыхались на отмелях. Еле угадывался противоположный берег — тонюсенький сероватый мазок. На его изгибе комариком, вставшим на дыбки, виднелся человек. Добрыня следит за ним уже более часа, следит потому, что он видел его на этом месте и вчера, и на прошлой неделе замечал здесь на изгибе.
— Вас… ич… ич…
Река широкая, и голос человека, обессиленный расстоянием, едва долетал. Но Добрыня понимал: «Василий Иванович» — кричали ему, Добрыне.
Позади, на тропинке, скрытой густой, выше человеческого роста травой, пританцовывал озябший Алешка.
— Аля-ля, аля-ля, вышла кошка за кота… За кота-котовича, за Иван Петровича…
В машине Алешка прижался к широкому и теплому отцовскому плечу, дохнул в ухо:
— Следы закрыл?
Добрыня отрицательно качнул головой.
— Значит, Иван Петрович правду сказывал…
— А что он говорил?
— А так…
— Все же?
— Не скажу.
— Ну не говори. Я сам узнаю, — сказал Добрыня.
Следы были обнаружены в полдень. Уже часа два идет поиск. Задействованы служебные собаки, наглухо перекрыты наиболее вероятные для перехода направления, бесперебойно работает сигнализационная система, но нарушитель как сквозь землю провалился. И следы потеряны. Такое не случалось на участке Добрыни.
— Да ведь следы те не Кайши оставил!
Добрыня прищурил веко: «Подслушал, чертенок!» Сгреб в охапку сына — ив дом…
Алешка спал. Добрыня ходил по комнате, погруженный в мысли о границе. «Василий Иванович»… Вторую неделю кличет… Память воскресила картину: из воды вышел человек, прямо на штык. Поднял руки. Реденькая бороденка, впалые щеки, жилистый и высокий. «Ай, больница, скорее». Оказался простым крестьянином, около месяца лечили. Потом вернули. Добрыня сам передавал Кайши пограничным властям. На подходе к пункту передач парень очень просил оставить его в СССР. Он говорил о каких-то ужасных муках и страшной бедности. И в каждую фразу вставлял: «Ой, Василий Иванович, у себя дома я умру». А он, Добрыня, шел молча, с видом безучастного к просьбе. Когда вернулся домой, Алешка налетел на него с упреками: «Добрыня, разве так поступают… Там же уморят его голодом…»
Добрыня подошел к крану, окатил голову холодной водой. Не успел взять полотенце, как в передней зазвонил телефон. Мокрыми руками схватил трубку. Говорил начальник отряда полковник Тимошин.
— Ваши выводы?
— Думаю, Кайши прошел.
— Думать можно что угодно. Я спрашиваю о выводах, о решениях.
— Поиск продолжаю, усиливаю наряды… Сам выезжаю в район поиска.
— Разрешаю.
Полковник Тимошин — новый человек на этом участке границы, только вчера принял отряд. Добрыня попытался мысленно представить внешность Тимошина. Рослый, с тяжелой походкой — это запомнилось. Кажется, лысоват… Но при чем тут внешность… Он просто всыплет по первое число, если не обнаружу нарушителя…
Остынут следы, ветерок унесет запах. Еще хуже — пойдет дождь.
Окинул взором небо — чистое. А там, за горами?.. Черт те что! О, эти горы, кто их только придумал! Схватят облако, держат до поры до времени и вдруг отпустят…
Добрыня вышел за ворота, и сразу по грудь разнотравье, аж зарябило в глазах — не поляна, а ковер, сотканный из живых цветов. Дохнуло крепким настоем перегретых трав. Но цветы — это не для него. Добрыня поднялся на носки, заметил: рядом с Алешкой — Сашко. Хитрят ребята, думают, что от Добрыни можно укрыться. Где-то и Туров здесь.
Добрыня зашел с солнечной стороны: отсюда ему хорошо видно и Сашко, и Алешку, а они против солнца не шибко глазасты.
— На старт!.. Пошли! — Это голос Турова.
Алешка и Сашко поплыли — одни головенки видны над высокой травой. Добрыня сразу смекнул: «Вон ты какой, Туров. Учишься читать следы. Это важно для проводников служебных собак. Важно! А размер, размер обуви!» — чуть не вскрикнул Добрыня.
Турову трава по пояс. Он шел по ней медленно, разглядывая следы. Следы пересекались, кружили. Это Алешка оставил вензеля. Сообразительный.
— Сашко, это твой, а это Алешкин, — отгадывал Туров. И окончание следов отличил. Потом метнул взор направо. Добрыня даже дыхание затаил: «Неужели и мой распознает?» Туров долго присматривался, опустился на колени, в лупу смотрел, измерял рулеткой.
— Сорок пятый размер, — сказал Туров.
— Молодчина лейтенант, — прошептал Добрыня.
— Чей это? — нетерпеливо спросила Сашко.
Алешка почесал за ухом: Туров не видел Добрыню, и Алешке не хотелось, чтоб лейтенант знал, что отец проходил мимо. А сам Добрыня с нетерпением ждет: «Ну-ну, следопыт, так чей же?»
— След коменданта. Только что прошел.
Сашко захлопала в ладоши. Алешка шикнул на нее и приставил палец к губам.
…Большая теплая ладонь легла на Алешкину голову. От отца пахло травой. «А лицо у него смуглое, васильками пахнет», — вспомнил Алешка, как пела раньше мать, ожидая отца. Он потерся щекой об отцовскую руку, поднял на него глазенки.
— Эх, ты, ржаной сноп, — протянул Добрыня. — Бери Сашко и марш завтракать!
— Аля-ля, аля-ля, — держа сапоги в руках, запорхал Алешка над гребнями травы. Сашко еле поспевала за ним. Ее огнистая головка то исчезала, то вновь всплывала на поверхности.
— …За кота-котовича, за Иван Петровича…
Добрыня спешил на участок, где потерян след. Он надеялся обнаружить там что-нибудь новое. Взглянул на часы. Густые его брови вздернулись.
— Товарищ подполковник, так вы считаете, следы оставил Кайши? — поинтересовался Туров.
«Ага! Значит, Кайши. Но где доказательство, товарищ лейтенант?»
— В том-то и дело, Иван Петрович, что у нас нет никаких доказательств, — сказал Добрыня. — Пока нет. — И зашагал к появившейся в конце поляны машине, в которой сидел Бабаев с собакой.
Горы все же подшутили: отпустили облака в самый неподходящий час. Миновав синюю шапку снегов, тучи легко, как бы почуяв свободу и радость полета, поплыли над отрогами и бездонными расщелинами.
Тучи не знают границ… Сверкнули молнии, прогрохотал гром. Вокруг стало сумрачно, запахло прохладой и сыростью. Хлынул дождь.
Поджав хвост, собака ткнулась мордой в землю раз, другой… и легла, поглядывая то на Добрыню, то на Бабаева. В глазах ее, темных и грустных, отразилась беспомощность и что-то вроде мольбы — не понукайте напрасно, запах следов смыло.
На плешинке, образованной суглинком, Добрыня заметил след, небольшие вмятины, доступные только его наметанному глазу.
Добрыня снял с себя плащ, укрыл от дождя плешинку размером в полсажени. Неподалеку сигналил прибор срочной связи. Вызывать мог Тимошин. Сквозь шум дождя слышалось слабое тиканье часов. Доставать их не хотелось, Добрыня и так уже знал — сроки закрытия следов на исходе. Он с укоризной посмотрел на небо: крупные капли дождя окатили лицо, ручейки потекли за воротник, захолодили на волосатой груди.
— Вызывают, товарищ подполковник, — сказал Бабаев.
Подползла собака, лизнула руку и натянула поводок в сторону столба. «Эх ты, тоже беспокоишься, а вот след взять не можешь…»
— Значит, все? — услышал Добрыня голос Тимошина. — Такой ливень…
— Дайте еще полденечка, — попросил Добрыня и сам же себе возразил: — Что можно сделать за это время? Сфотографировать!
— Я надеюсь, Василий Иванович, — послышалось в трубке.
Добрыня опустился на землю. Под плащом полумрак, подсветить бы, да фонарь не прихватил. Добрыня достал лупу, приподнял в одном месте плащ, стало светлее. Сквозь увеличительное стекло рисовались вмятины: тут каблуки… Это от носков.
Собственно, следов, как таковых, не было, и то, что замечалось, мог читать только Добрыня, интуитивно домысливая в своем воображении картину действий того, кто оставил следы.
«Э-э, вот оно что… Тут он спустился сверху и пошел в глубь территории. Откуда спустился?»
Добрыня вылез из-под плаща. Собака кинулась к нему, повела к дереву. Пес обнюхал почерневшую от дождя кору дуба, зарычал, глядя вверх.
— Ты прав, Дик. Он оттуда прыгнул. — Добрыня описал рукой полет человека. — Вот так и опустился на суглинок… Нет, нет, ошибаюсь я. Сначала на эту копну, здесь переобулся, носками назад. Понял, товарищ Бабаев?
Добрыня сфотографировал следы. Потом еще минут десять рассматривал через лупу.
— Тут, кажется, Кайши не пахнет, другой кто-то.
От этого не легче Добрыне. Он закурил, прикидывая в уме дальнейшие действия нарушителя.
Кайши кружил по тайге. Чащоба, болота и ручьи не пугали. Он изучил их назубок и мог точно определить, где можно пройти и какое место опасно — провалишься, засосет с головой в холодное брюхо болота. Пугало небо — на нем ни облачка, чисто, как хрусталь. И Кайши просил у неба дождя… Дожди смывают следы…
И счастье улыбнулось — прошел ливень. Теперь Кайши пробирался по лесу, зная, что собаки не возьмут его след. А уж от людей он умел прятаться: в сумке маскировочная сеть, да не одна, а несколько — под любой цвет растительности. Он был высокого роста, с крепкими ногами и цепкими, железной хватки, руками. И стрелял Кайши без промаха.
Нет, людей он не боялся. Ничего, что не удалось сразу выйти к реке: всюду расставлены посты, но это не вечно. Он старался подойти поближе к комендатуре. Утром затаился на возвышенности в густом кустарнике. Подступы хорошо просматривались.
— Пережду. — Тонкие губы Кайши чуть скривились то ли в усмешке, то ли от чувства пренебрежения к опасности.
Над ухом ветер прошептал: «Винтовка и голод цементируют дух человека». Так поучал командир отряда. Инструктор Розбин-Лобин добавлял при этом: «Тысяча лет — не вечность».
— Тысяча! — Кайши оглянулся, увидел плотную стену леса, туман, клубящийся в низине. Его ищут в непроходимых чащобах, поодаль от заставы, от дорог и исхоженных мест.
— Ищут ветра в поле, а я у самого порога комендатуры. Не догадаются!
К полудню туман рассеялся, солнце иссушило влагу, и Кайши совсем успокоился: примятая им трава выпрямилась, исчезли всякие следы. И никому не придет в голову, что он рядышком с Василием Ивановичем.
Алешка терся щекой о плечо отца и заметил на гимнастерке белое пятно соли. Это от пота, конечно. Потянул носом, уловил запах болотной травы. Побегал Добрыня, помытарился! Алешка прижался к теплой отцовской спине, ожидая, когда отец закончит телефонный разговор.
— Возможно, по утрам он опять голосит у того берега: «Василь Иванович-ч-ич», — чудно отдалось в ухе Алешки, и он нетерпеливо бросил:
— Да не Кайши это! Другой…
Добрыня бросил трубку, поднялся, сгреб Алешку на руки:
— Ты чего болтаешь? Другой, другой… Где Сашко?
— У дяди Турова… Мы следы можем читать. Интересно!
— Садись обедать.
Алешка, поколебавшись, принялся за еду. Добрыня смотрел в окошко на холмик. Обелиск горел в лучах закатного солнца. Нахлынули воспоминания… «Вот так же и Маняша увлекалась этими следами. Следы увели в тайгу. Понесло ее одну. А там крикнуть не успела — ножом в спину… Нарушителя-то поймали, а ее вот потеряли…»
Он повернулся к столу: осиротело стояла миска. Алешка, свернувшись калачиком, уже заснул на диване, из-под его загорелой ручонки торчал нос, очень похожий на Маняшин… Она тоже могла вот так сразу уснуть на диване: что-то делает-делает, рассказывает неумолчно и вдруг пауза, длинная… «Ну, говори, говори…» Глядь, а она спит уже, прикрыв лицо рукой.
Алешка у Добрыни «поскребыш». Двое сыновей уже сами отцы, старший Александр — военный моряк, командир корабля. Все кличет к себе, в Мурманск: «Хватит тебе, батя, мокнуть в росных зорях, приезжай, квартира — три комнаты».
Приезжай!.. Граница, она как любимая женщина, не так легко оторваться. Приезжай… И Маняша поговаривала: «Может, пора, отец?» А сама все в окошко: лес, тропы, туман и горы… «Сама-то как, Маняша?» Поведет глазами: «Эх, Добрыня, Добрыня, не пойму, как могла я пойти за такого чалдона? Ка-а-ак дам развод!» И прижималась к широкой груди мужа… А он гладил ее волосы, замечал — прибавляется седины с годами. И целовал ее милые, мягкие, пахнувшие домашним губы.
Тихонько отворилась дверь. Вошел Тимошин. Добрыня еще был весь во власти воображения, улавливал Маняшино счастливое дыхание, ощущал руки, лежавшие на плечах. Тимошин снял фуражку, кашлянул.
— Спит? — кивнул он в Алешкину сторону.
— Да.
— Умаялся?
— Похоже…
— Небось тоже за Кайши охотился? Отправил бы его в пионерлагерь. Ведь там присмотр и прочее…
— Нет, не тот он парень…
— Домашний?
— Ага. Очень домашний…
В щель приоткрытой двери просунулась головка Сашко, глазами стрельнула по комнате. Тихонько зовет Алешку.
— Вставай, Иван Петрович ждет!
Алешка, как не спал, — скок с дивана и, не обращая внимания на Тимошина, крикнул:
— Добрыня, приветик! — и был таков.
— Понятно, — промолвил Тимошин. — Вижу, домашний. А эта рыжая птичка чья?
— Племянница, на лето привоз таежным воздухом подышать. Алешке с ней очень весело.
«Рыжая птичка». Как-то по-домашнему прозвучали эти слова в устах полковника. Добрыне хотелось, чтобы в таком тоне Тимошин продолжал и дальше.
— Птичка… — Брови Тимошина сомкнулись у переносья. — А мы с тобой, Добрыня, старые воробьи, — резко бросил он, — а на мякине нас проводят.
Это, конечно, о нарушителе. Сейчас начнет упрекать: второй день поиска, а результата нет. И он прав! Никакой ясности пока, даже и легенды не составишь: кто нарушил границу, с какой целью? Дешифровка снимков обнаруженных следов еще не готова. Да и получатся ли? Отснял-то, по существу, не следы, а одно воображение. И этот зов с той стороны: «Вас… ич… и-ич». Похоже, что ушел. Да и Кайши ли это был?
— Товарищ полковник, разрешите? Сейчас вернусь.
Добрыня бросился в фотокомнату.
— Готово?
И, не дождавшись ответа, понял: надежды почти никакой! И все же припал взглядом к снимку. «Воображение» как будто пропечаталось. Что-то есть. Но сличить со снимком подлинных следов Кайши мог только он, сам Добрыня. На это потребуется время. А пока ничего он не может сказать Тимошину.
Тимошин вытер платком лицо, собрался уходить.
— Звонили из Москвы. Требовали хотя бы легенду сообщить. Слышишь, Добрыня? Поспи часика два. На свежую голову и легенда родится.
Будто бы и Тимошин был рядом. И Дик лежал у куста. Пес виделся четко, как наяву: уши приподняты, нос подергивался, вот-вот фыркнет. «Тихо, тихо, милок!» И все же взвизгнул, натянул поводок. А Тимошин до боли сжал плечо, как новичку — не волнуйся, дескать.
Добрыня проснулся — ни Тимошина, ни Дика, потолок, люстра, зажженная лучом солнца. Пошевелил плечом — никакой боли. Хотя и сон, а самолюбие кольнуло.
Умылся под краном. Кто-то открыл дверь. Не поворачиваясь, Добрыня спросил:
— Алешка, зачем Сашко прислал?.. Вот я вам всыплю горячих… Что молчишь?
Оглянулся: Дик сидел у порога, в глазах не то вопрос, не то печаль.
— Тебя кто сюда прислал, отставник?.. А-а, понятно. Ну ищи… ищи…
Собака легла, потянула носом.
— Не стесняйся, ищи.
Любил Добрыня собак, поэтому и разрешил оставить Дика в комендатуре. Да и не хотел обижать Турова: пусть возится, может, на пользу пойдет наука. И ребятишки теперь как бы при деле, все время вокруг лейтенанта.
Дик юркнул в спальню и вышел оттуда с Маняшиным ботинком в зубах, намереваясь проскочить мимо Добрыни.
— Ну уж, милок, дай-ка ботинок! Ко мне!
Дик неуверенно остановился, соображая, чью команду выполнять — тех, кто послал сюда, или вот этого человека, сидящего на диване в нижней сорочке с полотенцем в руках. Команда повелительная, нельзя ослушаться. Не выпуская из зубов ботинок, ткнулся лбом в колени.
— Туров послал, что ли?
Добрыня смотрел в окно, пальцами перебирая теплую шерсть собаки. Мысли его текли неровно, то вихрились вокруг намечавшейся легенды, то уводили к Алешке, лейтенанту Турову, Сашко. А ботинок, который никак не выпускал из пасти Дик, неумолимо рождал воспоминания. Маняша умирала в полном сознании. Но он-то знал о приближающейся смерти и все, что говорила Маняша в последнюю минуту, считал бредом. «Их было двое, Вася, слышишь, был… высокий, длинный, худой. Худой смеялся и все повторял: «Мы за пазухой у начальника заставы, нас поймать невозможно». И он, Добрыня, чтобы успокоить жену, шевелил помертвевшими губами: «Да, да, Маняша, понял, понял». А в сущности, в сущности… что скрывается за этими словами «за пазухой…»?
Дик наконец нетерпеливо дернулся, завилял хвостом, поглядывая на дверь.
— Ну что, ждут тебя? Иди, иди, не советчик мне.
Спать уже не хотелось, но все же он вновь лег на диван: может быть, и округлится версия. И мысленно зашагал по участку. Исходил все тропинки, побывал на суглинке. Даже залез на дерево, но прыгать с него не стал, забрался на копну — и так и эдак ловчился и, прыгая, на лету повернулся лицом в сторону границы. Долго рассматривал отпечатки ног. Земля пахла солнцем. Это показалось ему странным… Оказывается, солнце имеет запах. И придет же такое в голову. А впрочем, что ж тут странного? Все пахнет солнцем. Он измерил рулеткой след…
— Не к границе, а в глубь территории он пошел! — вырвалось у Добрыни. — В глубь территории, — с убеждением повторил он. Контуры легенды очертились ярче. — В глубь… Теперь надо менять план поиска. Тимошину доложить, так, мол, и так… — И сам же ответил за Тимошина: — Утверждаю, Василий Иванович.
Это случилось там, в школьном отряде. Кайши вспомнил это с предельной ясностью…
Желтые глаза Розбин-Лобина сощурены, зубы обнажены — не поймешь, когда он смеется…
— Кайши! — крикнул Розбин-Лобин.
Удар инструктора пришелся в плечо. Кайши не упал, но вокруг своей оси обернулся раза два. «Начальник, я готов!» Другого ответа не дают. Сначала казались дикостью и побои, и проклятия русским, и то, наконец, что он, Кайши, — охранник тысячелетнего счастья, которое непременно придет, восторжествует через голод, лишения и смерть, потом чувство дикости исчезло, как и не было, и Кайши постепенно начал мыслить и действовать, как и его командир отряда… и этот Розбин-Лобин.
Инструктора пригласили в школу откуда-то. «Не нашего он роду-племени. Лютует пуще командира», — робко подумал Кайши и чуть приподнялся. Прицелился взглядом в оконце: деревья, а за ними дощатый забор, над которым нависал кусочек неба. По его окраске догадался — утро, но не раннее, а уже рабочее. В это время в отряде обычно начинались занятия. Командир ходил от взвода к взводу. Время от времени подзывал к себе того или иного бойца. «Кайши! — окликнул он как-то его. — Здравствуй, Кайши!» «Здравствуй, командир». — «Завтра пойдешь… Но на этот раз не к русскому доктору. Больница больше не надо… Изучишь систему охраны границы. На участке своего друга Василия Ивановича».
Недели три ловчился перейти границу и наконец удалось…
Со стороны комендатуры послышались голоса. Кайши прислушался: Алешка звал к себе Сашко. Потом Туров: «Дик, ищи, ищи. Пошел!»
Голоса стихли, и на Кайши снова нахлынули картины из жизни школьного отряда… Никто и никогда не называл командира полубогом, но так о нем думал каждый боец. «Кайши, застрели Харзу, у него мысли пошли в другую сторону». Харза всего три месяца в школе. От прежнего крепкого парня остались кожа да кости. Измотали в отряде. Высказывал недовольство. Кайши привел Харзу к оврагу. Тут же, неподалеку от казармы, приказал раздеться. Харза — стриженая сухая голова, на лбу нашлепка морщин, тяжелые брови нависли на глаза, бока гармошкой — одни ребра… «Эх ты, Харза, жаль пули». И прикладом по голове, очень ловко… Закопал кое-как. Уходя, прихватил обмундирование — нательное белье, хлопчатобумажный костюм и истоптанные ботинки. Ночью человек, занявший койку Харзы, вдруг свесил голые ноги на пол, дохнул в лицо: «Убить тебя мало!» И к животу кончик ножа…
«Убери нож…» Сосед не убрал. Еще больше опалил горячим дыханием. «Мразь!» Так держал почти до утра: Кайши лежал, а над ним висел нож, привязанный к потолку, покачивался то к носу, то к животу…
И еще одна встреча с Харзой запомнилась. Только раньше, еще в Москве. Поклон низкий, до колен… шея желтая, волосы на голове ежиком.
— Откуда?
— Тихо, Кайши!..
Харза повел его на скамейку. Сели. Поблизости ни души. За спиной здание университета — громадная скала.
— Кайши, я должен сказать тебе…
За рекой спортивные сооружения. Опрокинутой чашей виднеется центральная арена. В ней по зеленому полю быстро передвигаются стайки голубых и белых катышков.
— Кайши! Ты обязан вернуться в отряд… Вот возьми, выучишь наизусть.
Три книжечки, внешне похожие на молитвенник. Тут же одну из них раскрыл. Стихи. И веет от них духом древних философских мудростей.
— Ай ты лис! — Кайши размахнулся и под самое дыхание двинул костлявым кулаком. Сузились у Харзы глаза, губы сомкнулись — ни жив ни мертв.
Отошел. Поднял отлетевшие в сторону очки, переломился в поклоне и снизу горячим взглядом пронизал:
— Решай, иначе…
Не договорил. Решительно направился к дороге.
И Кайши побрел в общежитие. В комнате никого не было. В окно смотрела русская луна широким улыбающимся ликом.
На столе стояла бутылка водки, под ней записка: «Решай — петля или отряд?»
Сплюснутый диск луны пересекал капроновый шнур, закрепленный на крючке багета. И петля готова.
Он выпил стакан водки. Дверь с шумом распахнулась. Вошел Харза.
— Решил?
— Ха-ха-ха, — загоготал Кайши и на глазах у Харзы сорвал шнур. Налил два стакана водки. Чокнулся.
«Все это было, покойничек, было… Приказ командира для меня превыше всего!»
Легенда не очень-то понравилась Тимошину. Он не произнес: «Утверждаю, Василий Иванович».
Сказал лишь: «Приеду, на месте решим» — и больше ни слова.
Прилетел на вертолете. И, будто бы ничего не зная о поиске, спросил:
— Ну что у вас тут? — Сдвинул фуражку на глаза: чем-то недоволен. — Значит, в легенде вы утвердились на Кайши? А доказательства какие? Следы нарушителя потеряны. Да если бы и были обнаружены, как их можно сличить со следами Кайши?
— Пожалуйста. — Добрыня положил перед полковником два снимка.
…Добрыня завез тогда Кайши домой. А перед тем как ехать на контрольно-пропускной пункт, он взял его под руку и прошелся с ним по двору. И показалось тогда Добрыне, что крестьянин чуть вздрогнул, когда они ступили на взрыхленное место. А возвратясь с церемонии передачи, Добрыня по привычке заснял «автограф» Кайши.
Теперь и Тимошин находил сходство в отпечатках.
— Вот ты какой, Добрыня! Что же раньше-то не сказал?
Раньше! Конечно, мог сказать. Да дело-то уж очень ответственное и деликатное. Вдруг ошибся бы. Кайши за помощью приходил: «Наша, ваша — большая дружба». Вроде бы с открытой душой. Вот в чем дело, Тимошин.
Они сели в машину и отправились на участок, где, по предположению Добрыни, должны произойти основные действия по задержанию нарушителя границы. Система обнаружения в этом месте засекла движущийся предмет, но был ли это человек?..
«Почему именно здесь», — про себя рассуждал Тимошин, осматривая местность. Шли по тропинке, петлявшей в густых зарослях. Дозорка — тропинка шириной в один след — все кружила и кружила и вдруг пропала под ногами. Впереди простиралось поле, поросшее густой нехоженой травой. Тимошин наклонился, взором пошарил вокруг в надежде отыскать продолжение тропинки. «Смекнет или нет?» — подумал Добрыня. И сопровождавшие солдаты-автоматчики заговорщически переглядываются друг с другом. Тимошин заметил: поднял ветку, а под ней — темный зев лаза…
Спустились по лесенке и узкой траншеей вышли к самому берегу небольшой речушки, тихой, почти неподвижной. За рекой сразу лес — дерево к дереву — не продерешься.
— Но почему именно здесь? — осторожно произнес Тимошин. Он начинал понимать Добрыню: такие просто ничего не делают, у них все продумано и рассчитано.
— Кайши попытается попасть в тот лес, чтобы отсидеться там. Потом пересечет речку и направится к границе. В этой траве, как под водой, не заметишь. Но след останется. Нехоженое поле. Только когда это случится, никто из нас не знает. Удобное время нарушитель выбирает сам…
В заводи, поросшей камышами, хранилась лодка. Солдаты подогнали ее к берегу.
Плыли около часа. Открылась поляна с небольшим домиком. Тимошин заметил над крышей антенну и без труда определил — радиостанция.
Солдаты начали готовить радиостанцию. Тимошин и Добрыня присели отдохнуть на скамейке, сбитой из тонких жердей. Окрестность была охвачена мертвой глухотой — ни шороха деревьев, ни дуновения ветерка.
— Алешка мой все спрашивает, — с улыбкой начал Добрыня, — наступит ли такое время, когда через нашу границу не будут лазить шпионы? Лазить! Вот как ему представляется служба… Да я, откровенно говоря, и сам мечтаю о таком времени, чтобы без выстрелов, чтобы с открытым лицом шли, как добрый сосед к доброму соседу, — здравствуйте. Садитесь за стол. Хорошо бы, а?!
Добрыня вдруг приумолк, скосил взгляд на Тимошина: «Какое там к черту «здравствуйте». Вот поверил Кайши, а он мне под дыхало… Видно, и мне, как Дику, на списание пора! Вот поймаю Кайши — и рапорт на стол. Рыбалкой займусь. И сердце перестанет покалывать».
Добрыня не мог сидеть на месте, неудержимо потянуло к берегу, на то место, откуда он не раз слышал протяжный клич Кайши. Он пришел туда в сопровождении двух солдат. Едва солнце скрылось за лесом, как с той стороны донеслось:
— Ва-а-ич-ич…
Добрыня вздрогнул, по телу побежали мурашки. «Неужто… ушел?» С силой отогнал, вытеснил из головы страшную мысль. Прислушался: в ушах бухала кровь, удары сердца нельзя было остановить. Холодными руками он зажал уши, приказал себе: «Успокойся, слышишь, успокойся!» Удары будто бы смягчились. Убрал руки и тотчас же:
— Ич-ич-ич… Ва-а-силь-иль-иль…
— Ага! Сначала «…ич-ич», а потом «…иль-иль», значит, все-таки не Кайши, орет двойник.
Добрыня опустился на землю рядом с солдатом, зажал потеплевшими ладонями лицо и… захохотал от души, раскатисто и громко.
Потом, прервав смех, потянулся к солдату, дохнул в самое ухо:
— «…ич-ич», а потом «…иль-иль». Понял, Сидорин? Это же орет двойник Кайши!
— Отчего, Сашко, у тебя волосы как лепестки подсолнуха?
— Мама говорит: я красивая, самая красивая. Я и в лесу, и в траве заметная. Я не потеряюсь.
— Это верно, на километр видна. С такой в наряд не пойдешь…
— А почему?
— Ты демаска… демаскируешься. Поняла?
— А что такое демаскалуешься?
— Научись выговаривать, а потом уж соображай!
— Фу-ты, какой важный! Генерал! Не играю больше с тобой.
Но разве от Алешки уйдешь! Сашко так любит игры, которые придумывает Алешка.
— Ты меня не обижай. — Голос у нее дрожит, и губы поджала.
Алешка сходит с крыльца. Куда ему без Сашко, кем он будет командовать, кому отдавать распоряжения?! А план на сегодняшний день Алешка разработал потрясающий! Вчера, когда Сашко спала, домой звонил отец и строго-настрого наказывал: из городка не отлучаться. Если захочется погулять, чтобы дальше лохматой сопки ни шагу. Алешка долго не мог уснуть: смотрел в потолок, мечтал и видел… Видел лохматую сопку, а на ней, поросшей диким терном, в самой, самой густоте прячется тот, кого весь отряд разыскивает… Он, Алешка, этого нарушителя границы изловит. Как крикнет: «Руки вверх!» И тут подоспеет дядя Туров. И они втроем — он, Сашко и Иван Петрович — приведут бандита в комендатуру…
— Сашко, хочешь получить медаль «За отвагу», самую-самую настоящую? — вдруг спросил Алешка.
— А кто мне ее даст?
— Правительство.
— Я же маленькая, Алеша.
— В войну такие, как ты, в разведку ходили. Сам читал, как одному пацану орден Красной Звезды дали. А знаешь, сколько тому мальчишке было? — Алешке нужно убедить Сашко, он убавил возраст фронтовому герою до Сашиных лет. — Девять годиков и два месяца.
Сашко это захватило, она спросила:
— Медаль настоящая? Правдашняя?
Вот еще! Как будто бы награды бывают не настоящие! А может, она боится?
— Ты не трусиха?
— Я только ночью боюсь, когда темно-темно. И щекотки боюсь…
— Щекотать тебя никто не будет.
— Я же демаскалуюсь, Алеша.
Но это не беда. Алешка мигом сбегал в дом, принес старый материнский зеленый платок.
— Повязывайся.
Сам накинул его на голову Сашко, отошел в сторону и озорно улыбнулся:
— Матрешка!
— Теперь я не демаскалуюсь, Алеша?
— Нет! Пошли…
Туров, проводив взглядом ребят, направился к Дику, дремавшему под навесом. Пес поднял голову, раскрыл пасть, будто улыбнулся. Так встречает всегда и лапу подает, но без команды… Нехорошо без команды. Это никуда не годится… «Понял ты или нет?» Пес сел, вильнув хвостом, виновато склонил голову.
— Да, никуда не годится. Делай все по команде — закон нашей жизни, а твоей, Дик, особенно. Ты же ветеран! Пошли, старик…
Поле для тренировки — за дорогой. Вчера почти весь день готовил задание. Два раза менял обувь, петлял, пересекал ручейки, в отдаленных местах укрывал след слоем земли. Для собаки это высшая математика!
Дик поглядывал в лицо Турову, повизгивал, терся боком о его ноги, просил работы.
— Ищи! — произнес строго, приказным тоном.
Дик метнулся в чащобу, только ветки захрустели. Прибежал мокрый, грязный. В зубах — сапог. Не бросился по-ребячьи к Турову, а солидно, по-стариковски, положил находку рядом и ожидающе навострил уши в сторону лохматой сопки.
— Ты чего туда смотришь? Там Алешка и Сашко? Угадал, да? Молодец! Пошли!
Пес рванулся в сторону сопки. Туров остановил собаку.
— Опять без команды?.. Такой опытный и… не понимаешь. След! Ищи!
Пес обежал куст и с поджатым хвостом возвратился.
— Ищи, Дик!
Опять возвратился. Сидит, а в глазах какая-то просьба.
— Ты что, боишься? Прицепил поводок.
— Дик, ищи!
Повел носом по земле, уверенно взял след и с силой рванулся вперед.
Не сбавляя скорости, притащил Турова к окончанию следа. От быстрой ходьбы Туров взмок. Но все это пустяк! Туров радовался успеху Дика, может, придет вторая молодость. Он наклонился к псу, чмокнул его в холодный нос.
Дик зарычал на Турова, как на чужого: глаза его налились кровью.
— Это как же понимать? Дик, старичок, что случилось? Не мог же ты без повода озлобиться…
Пес вдруг обмяк, сел, глядя в лицо Турова. В потухших глазах его уже не было озлобленности, теперь они подернулись мутной водянистой пленкой, как у человека, перед тем как заплакать.
Кайши рассуждал: «У врага за пазухой не опасно. Но сколько можно сидеть на этой сопке вот так? День, два? Неделю… В конце концов могут случайно обнаружить».
Первый день ушел на устройство «амбразур»: «простриг» руками два оконца — одно в сторону городка, другое — в сторону лесной гряды, темной и сплошной. Кайши ползал от оконца к оконцу: темный лесной вал манил своей безопасностью — попасть туда, в эту непроходимую чащобу, можно через поле, поросшее нехоженой травой. В конце концов он туда и пойдет, когда кончатся банки с пищевыми концентратами. Воды хватает: в колдобинах после дождя она сохраняется долго.
Теперь, кажется, уже скоро… Не вечно же будут держать усиленные наряды. Не вечно. Потом он пересечет луговинку, нырнет в темный лесной омут и подкараулит момент для прыжка к реке. Не вечно же все щели будут закрыты. Тревоги проходят, и люди, как птицы, успокаиваются. И вот именно тогда…
Он хохотнул от удовольствия и тут же поперхнулся, так и остался сидеть с открытым ртом…
К сопке приближались Алешка и Сашко. Взгляд его упал на капроновый шнур, сложенный восьмеркой. Вообразил: сильным махом набрасывает петлю. «Здравствуйте, дети!.. Хорошо, хорошо, сейчас больно не будет». Ослабит петлю. «Теперь рассказывайте, кто ваши папа и мама».
И тут же опять вспомнил о Харзе. «Кайши, неужели ты меня убьешь?» Задал глупый вопрос, стоял перед занесенным для удара прикладом. «Я не знал, что все это так обернется. Зачем друг друга убивать?» Смешной Харза. Разве я тебя убил? Командир приказал. А ему инструктор, по видимому… Розбин-Лобин. Он, Харза, главнейший в отряде. Он подогревает командира…
И о Сашко и Алешке подумал: «Закричат, близко от городка… Увести подальше, меньше риска. Меньше!»
Лужица размером с сито. Вокруг какие-то следы.
— Птица ходила. Цапля! — определила Сашко. И с достоинством сощурила глазенки. — Ну что, не угадала? — Ей приятно и оттого, что не ошиблась, и оттого, что под деревом прохладно, тянет ветерком.
Алешка посерьезней, ему надо исследовать, уточнить. Всякие цапли бывают… В кармане увеличительное стекло, складной метр. Он опускается на колени, сквозь лупу долго рассматривает отпечатки.
— А вот и не цапля!
— Тогда дикий гусь! — Сашко и на это согласна, лишь бы следы были от птицы.
— Похожи на человеческую руку…
— Выдумщик!
— Лазил он тут… Видишь — вмятины, это колени.
Сашко хихикнула. Алешка всегда выдумывает страшные истории, но на этот раз ей не страшно. Сочиняй, сочиняй, Алеша…
Следы вели на курган. На самой маковке — плешинка. Алешка оглянулся: свежесломанные ветки. Мало ли кто в лесу может сломать! Кабан, сам Михайло Топтыгин, играя со своими медвежатами. Поселок рядом, с пасеки медом тянет. Вот и забрел косолапый.
— Ну? — поторопил Алешка с ответом.
— А что я должна сказать?
— Чья эта работа?
Сашко засмеялась. Уж больно смешно Алешка морщит лоб, когда собирается разыгрывать кого-нибудь.
— Знаю. От жары тут прятались коровы.
Но Алешка уже заметил: ветки сломаны с вершины, с макушек, кто-то ощипал их и разбросал в разные стороны.
— Пошли!
Спустились с кургана. Алешка впереди, Сашко вплотную за ним, дышит горячим в затылок и повторяет свое: «Коровы прячутся от жары, я сама видела».
С километр прошли по траве, как вдруг Алешка остановился, ткнул на разрез в траве:
— Это ты видела?
Алешка присел, поискал взглядом отпечатки. Ему повезло: в густоте открылся песчаный глазок, а на нем рисунок подошвы с каблуком.
— Тихо! Сашко, тихо, не подходи…
Измерил сантиметром — 42-й размер!
— Кайши! — шепнул так, как будто тигра-людоеда заметил. — Кайши…
Сашко нисколечко не страшно: Кайши так Кайши — Алешка может все придумать. Она присела, стала рассматривать плешинку. А Алешка вдруг начал припоминать…
На крыльце отец и полковник Тимошин. О чем они там разговаривают, может, о Дике? Прислушался. «Размер обуви у Кайши сорок второй». Это папин голос. «Это уже печка, от которой можно плясать», — подхватил Тимошин.
— Человек прошел, — наконец сообразила и Сашко. — Я ведь тоже разбираюсь.
Верно, Сашко, соображаешь! Но ты еще не знаешь, чей это след! Ах, Сашко, Сашко… Очень хотелось Алешке посмотреть ей в глаза, сказать что-то хорошее: хотя она и городская, но границу уже может читать. Сейчас он так и скажет…
…Не успел! Что-то тяжелое и костлявое прижало его к земле. Тонкий шнур обвил руки и ноги. Потом Алешка увидел человека. Глаза, как у лесной кошки. И пистолет в руке черным дулом смотрит Алешке в лицо.
— Будем немного играть, но без шума, ребятки… Молчать!
Странное поведение Дика на тренировке осмыслилось гораздо позже. Пес, по-видимому почуяв беду, рвался к ребятам. (Ну как после этого не поверить в самые, казалось бы, невероятные случаи, связанные с рассказами о собаках, об их предчувствиях!) Дик, будто бы поняв состояние Турова, сильнее натягивал поводок. С вечернего края неба надвигалось большое облако: дымчатые мазки на нем предвещали ливень с грозой. Хотя бы выплеснуло это облако воду в стороне, за рекой…
Лохматая сопка осталась позади. Пес все тянул и тянул… Шел уверенно, и это несколько успокаивало Турова: далеко ребята не могли уйти, лишь бы дождя не было.
О нарушителе границы почему-то не думалось. В ушах стоял бас Добрыни: «Еще этого не хватало! Возьмите Дика, другой свободной собаки в комендатуре нет, все задействованы, и поищите ребят вокруг».
— Ты же знаешь, лейтенант, Алешка мой с фантазией парень. Учти это, Иван Петрович. Ну, пожалуйста, благодарствую.
Благодарствую… Конечно, сам бы он ринулся за Алешкой, да нарушитель связал его по рукам, и отпроситься у Тимошина не посмел.
— Туров, взял бы ты с собой солдата, одному нельзя, сам знаешь. — Это посоветовал дежурный по комендатуре. Подумал: «Обойдусь, тут же рядом, а если что, вернусь». Пистолет все же взял.
Обнаруженный след увлек: Туров не в силах был остановиться.
Он догадался, что ребята пошли «ловить нарушителя границы». Дети подражают взрослым. Хорошо это или плохо? Да, конечно хорошо.
Неприкосновенность границ… Красивая штука эта неприкосновенность!.. Под славным городом, под Киевом, на тех степях Цецарских стояла застава богатырская.
Вон еще с каких времен идет неприкосновенность границ! Этим живем, дышим… И Алешка хочет так поступать. Но поторопился малость… Твой срок еще придет… А может, к тому времени и не будет застав? Едва ли, что-то не похоже. Будут зариться и пробовать, пока совсем не сломают себе зубы. На заставе был Илья Муромец, был Добрыня Никитич, млад есаул — Алешка… Алешка все же… Только не поповский сын, а комендантский сын, а с ним его боевая спутница Сашко… Маленькая Сашко…
Опять заныло сердце, так заныло, что хоть криком кричи! То Алешка, то Сашко с предельной четкостью, как наяву, в памяти рисовались. Плыла огнистая головка по траве, и голос чудился: «Я боюсь только ночью, когда темно-темно. И щекотки боюсь». Алешка — выгоревшие на солнце волосы, глаза пройдохи, и рот чуть скривлен — что-то опять придумал.
Ночь — без остановки. Речку пересек сразу же, как только оборвалось травянистое поле. И еще два часа пробирался. С трудом. Лес — стеной. Кайши прикинул — километров десять осталось позади. Может, и больше, ведь шел без отдыха. Теперь можно и поговорить с ним. Насильно посадил Алешку к дереву — спиной к стволу.
— Здравствуйте, детки-конфетки! — обнажил редкие зубы Кайши.
Ребята сидели перед ним — ни живы ни мертвы, мокрые, иссеченные ветками лица. Откуда-то проник луч солнца, упал на Алешку. Но первой отозвалась Сашко.
— Мне холодно, Алеша. — Она пошевелилась, приподняла голову. Смотрит глазенками-пуговками, видимо не совсем понимая, что произошло. Лицо в конопушках, ранка на щеке, след крови запятой упал под ухо.
Алешка не подавал признаков жизни: он сообразил — схватил их недобрый человек, возможно, тот самый нарушитель, которого ищут пограничники. И ему, Алешке, наплевать на боль и холод; он не откроет глаз до тех пор, пока бандит не сочтет его мертвым. А потом перегрызет веревку, внезапно обезоружит противника. Молчи, Сашко, молчи. Не проси пощады.
Кайши подсел к Алешке, холодными костлявыми пальцами раздвинул веки:
— Не притворяйся!.. Здравствуй, Алешка! Да не валяй ты дурака, открой глаза! Вот так, узнаешь?
Алешка вспомнил: в больницу ходил, бедного крестьянина ягодами угощал. «Там у вас голод… И бесплатно не лечат. Я живых капиталистов не видел. И кулаков тоже не видел, они, наверное, злые? Расскажите, пожалуйста». На белой подушке улыбающееся лицо, глаза желтые, щелочкой. И рука желтая торчит из-под одеяла… «Васа хоросо, хоросо. Наса совсем плохой. Хоросо васа жизнь. Ягода лесная совсем другой, слаще… Га-га-га». Зубы белые-белые, а язык серый.
Алешка попытался схитрить, заулыбался.
— Наша и ваша — большая дружба. Здравствуй, Кайши! Заблудились, что ли? Могу дорогу показать в комендатуру.
— Га-га… Здравствуй, Алешка.
Сашко замигала ресницами.
— Я же говорю: дядя играет. Ну развяжите меня, больно рукам. Слышите, мне больно. Я буду плакать.
— Сейчас, сейчас.
Кайши вскочил, покружил возле Сашко и опять к Алешке:
— Ты это место знаешь? Где лучше пройти к границе?
— Ты Кайши? — спросил Алешка.
— Слышишь? Спрашиваю…
— Сто километров прямо, а потом кругом столько же. — Алешка отвернулся: чего я с ним буду разговаривать. И ты, Сашко, молчи. Он ищет путь для перехода границы. Это точно. В проводники думает нас взять. Похолодел от этой мысли и притих.
— А ты знаешь? — наклонился Кайши к Сашко. — Отвечай, далеко граница?
— Это секрет, дядя. Тайна. В такую игру мы не играем. Развяжите мне руки…
— А скажешь?
— А вы настоящий шпион? Или… понарошному?
— Ты, девочка, сошла с ума. Мне надо к Василию Ивановичу, к Добрыне. Поняла?
— Поняла…
— Молчи, Сашко!
Кайши подпрыгнул от Алешкиного выкрика. «Сын коменданта… Хоросо. Хоросо. В таком случае с тобой разговор один».
Он выхватил пистолет и нацелил его в Алешку.
— Вот так, скажешь?
Темный зрачок дула приближался медленно и застыл у самого переносья. Алешка смотрел на этот зрачок застывшим взглядом, спиной прижимаясь к шершавому стволу сосны: хотелось отодвинуться, но сосна не поддавалась, лишь почувствовал: вершина дерева качается, поскрипывает. Во рту стало сухо, и он с силой проглотил слюну.
Алешке было одиннадцать лет, и жил он поступками книжных героев да дыханием границы, ожиданием приключений. Сию минуту же все это — быль… Вот он, враг, перед ним, тот самый нарушитель границы, с которым Алешка в мыслях встречался не раз, выдумывая всякие необыкновенные истории. Только обелиск на могиле матери иногда как бы отрезвлял Алешку, чуть ослаблял фантазию и заставлял задумываться о жизни реальной и сложной, порой жестокой. Но только на миг, всего лишь на один миг.
Темный зрачок пистолета холодил переносье. Не выстрелит. Услышат в комендатуре. Разве он об этом не знает… Прибегут и свяжут. Их, наверное, уже ищут… Только бы Сашко не подвела. Она девочка… Уже плачет… Сашко, не плачь!
Но это лишь мысленно, а сказать ей Алешка ничего не может — язык вдруг стал деревянным. И лицо вспотело. Отчего бы это? Ведь так зябко, зубы постукивают.
— Не надо убивать! — закричала Сашко.
— Дурочка! Не разговаривай с ним!
Наконец-то язык отошел. Алешка уперся ногами в землю, скользя по стволу спиной, встал. Эх, если бы руки не были связаны! Придумал бы что-нибудь. А теперь что можно сделать… Закричать на весь лес…
— А-а-га-га-га!
И захлебнулся, как там, в траве, от противной шершавой ладони Кайши. «Га-га-га» — прокатилось по лесу. И Сашко приподнялась и тоже:
— А-а, га-га-га! Не трогайте нас! Отпустите!
Кайши схватил Сашко. Повернул лицом к Алешке. Крутит головой по сторонам. У Сашко бьется сердце — хук-тук-тук. И вся она дрожит.
— Уговор такой: вы меня проводите к границе, и я вас отпускаю. Только тихо, ни звука!
— Я демаскалуюсь. Видите, какие у меня волосы, они далеко-далеко заметны. Нас поймают.
Кайши подумал, действительно, у нее голова — подсолнух на зеленом фоне… Да, да, на километр заметна.
— Где твой платок? Ты его сбросила?
Не она, Алешка зубами стащил его при первой остановке, когда перешли речку и нарушитель менял обувь — ботинки на сапоги, и, наверное, другого размера. Об этом смекнул Алешка. Платок он снял, чтобы пограничникам легче было найти их. Сашко только сейчас догадалась. И она, конечно, не скажет, куда делся платок.
— Ты его сбросила?
— Я всегда хожу с открытой головой. Поэтому у меня волосы красные. Солнышко их красит.
— Когда ты его сбросила? Вспомни!
Да разве вспомнит, разве скажет! Кайши понял: не скажет. Только время можно потерять. Проклятый платок! Он наведет на след. Подальше от этого места…
Следы вели к реке. Они печатались на траве четко, и Турову не представляло особого труда определить, что тут прошел взрослый человек, не Алешка и не Сашко. Как быть: продолжать идти по следам или искать ребят? Собака натягивает поводок, просится вперед. И кому принадлежат эти следы? Прошел один, — значит, кто-то посторонний: в наряд не посылают по одному.
Теперь можно и выстрелить, услышат в комендатуре. Он нажал на спуск раз, второй… Горячим шибануло над головой: бах-ха-ха. Он еще раз выстрелил. Поторопил Дика:
— Вперед, вперед!
Через минуту, другую — стоп: крутой берег реки. Собака рванула в сторону, и он побежал за ней. Метров через сто закружил Дик, заметался то к реке, то от реки.
— Дик, след! Ищи!
След пропал. Мокрая от росы трава выпрямилась на солнце.
— Дик, след! Сле-е-ед! — закричал Туров, встревоженный беспомощностью собаки. Это как будто повлияло на Дика, он потянул к реке.
Значит, след там, за рекой. Но кто рискнет в такую чащобу идти, из нее знающему место и то трудно выбраться — непроходимый сплошняк. Пересекая в низовьях речку, лес тянулся к самой границе кудлатым овалом. Туров поколебался некоторое время и прыгнул с обрыва, поплыл к противоположному берегу. Вслед за ним рванулся и Дик.
Вот и берег. Десять саженей лужок, и сразу темная лохматая гора леса, молчаливая и таинственная. Дик шумно потянул носом и махнул с места громадным прыжком. Потом остановился, припал животом к земле. Туров приготовил пистолет, ползком приблизился к собаке.
— Что случилось?
Дик ждал команду, тело его чуть подрагивало. Туров охватил взглядом местность, ничего не заметил.
— Ищи!
Это был платок, мокрый, измятый. Туров рассматривал его как диковинку, хотя сразу опознал. Алешка и раньше давал его Сашко, чтобы та «не огнилась» в играх. Она охотно покрывала им свою голову и спрашивала: «Теперь я не похожа на подсолнух и не демаскалуюсь?»
«Эх ты, Алешка, Алешка, выдумщик великий. Хороший ты парень, да немножечко чересчур берешь».
— А-а, го-го…
Прислушался. В ответ глухое, шепотливое эхо.
— О-о, го-го…
Молчание, придавленная глухота.
В чащобу почти не проникает свет. Деревья переплелись, сквозь них нелегко пробраться. Возле высокой сосны, куда привел Дик, опять обнаружил отпечатки ног и Алешки, и Сашко, а рядом с ними след тех же ног в обуви сорок второго размера.
— Дик, что за чудо — не прилетели же ребята сюда по воздуху?
Даже посмотрел наверх: из-за ветвей небо не видно. Но все же как могло случиться — шел один человек и вдруг три следа?
— О-о, го-го-го-о-о-о! — вновь закричал Туров.
В ответ немота — придавленная, глухая. Далеко, значит, ушли, голос до них не долетит. Надо спешить. Он поторопил Дика и заметил: бока у собаки опали, и не та уже прыть, поводок не натягивается. Устал Дик — годы не те, и покормить нечем. Да и сам Туров не лучше — темно в глазах, земля качается под ногами.
Туров, держись! Туров, не сдавайся!
Впереди виднелось взгорье. С ходу подъем не одолели. Собственно, первым сдал Туров — ноги ослабли, подломились, и он чуть не сполз вниз. Дик придержал, ухватившись зубами за ремень. Когда укрепился подле коряги, переждал с минуту, лбом ткнулся в собачью морду. Спасибо, дружище!
Дик ощерился, чисто по-собачьи, как всегда, когда разговаривал с ним Туров, — во всю пасть… И тут же навострил уши, поднял голову. Туров шепотом, в самое ухо: Алешка! Слово, знакомое Дику. Вскочил и разом одолел кручу. Теперь Турову легче вскарабкаться. Пес уперся лапами и ждал, пока Туров не оказался рядом.
— Алешка! Ищи!
Дик поводил мордой и потянул вниз, к реке. Кособоко бежит, след держит. Туров, поспевай!
За рекой Кайши бухнулся на землю — ноша не так уж легка. Алешка и Сашко слетели с его плеч. Сашко вскрикнула от боли…
Решение пришло там, под сосной, созрело в один миг. «Хоросо, хоросо, командир! Кайши обязательно вернется. Га-га, Василий Иванович, рука не поднимается стрелять в сына». Алешку он будет вести впереди, а если потребуется, поднимет на грудь. Девочку приторочит к спине. Пойдет в открытую. Никто не выстрелит. А уж он, Кайши, к себе не подпустит — ни человека, ни собаку, сразит первой пулей.
Сашко плакала. Алешке хотелось чем-то помочь ей. Но так, чтобы Сашко не подумала, что ему, Алешке, тоже нелегко, что и он сам страшится этого бандита и готов расплакаться. Нет, нет, Алешка не таков! Он скривил рожицу, подмигнул:
— Аля-а, аля-ля, вышла кошка за кота…
— Мне нисколечко не страшно, Алеша. Я просто есть хочу. — Она смотрит на лежащего вниз лицом бандюгу. Алешка понимает: Сашко, наверное, просто храбрится, но и то хорошо.
Кайши перевернулся на спину, разбросал длинные руки, склонил голову и смотрит на ребят, прикидывая, как будет переходить границу. На виду у пограничников. Закричит ли Алешка? Надо, чтобы закричал: «Товарищи! Я сын Василия Ивановича. Не стреляйте!»
— Ты будешь кричать по моему приказу.
Алешка делает вид, что ничего не слышит, подмаргивает Сашко:
— Вот так, и не хнычь!
— А я уже не плачу.
— Ты молодец, Сашко!
Кайши прыжком к Алешке. Сашко зажмурилась, услышала удар. Не видела, как Алешка выплюнул зуб. Открыла глаза: у Алешки из угла рта тянется красная ленточка. Это же кровь!
— Алешка!..
А он усмехнулся и глазенками в лицо Кайши:
— Аля-ля, аля-ля. А ты фашист!
«Мошка. Козявка». Замахнулся, но не ударил. Скривил тонкие губы и бряк на землю как подрубленный. «Мошка — одного удара хватит». Вытащил тюбик спирта — и в рот. «Фашист»…
Нет, ничем не вытеснишь это слово, засело в голове… И опять тут Харза представился: стоит у обрыва. «Зря все это затеяли. Сегодня ты меня, а завтра кто-то тебя по башке прикладом. Отпусти, век не забуду». А командир из-за угла казармы наблюдает. Не один, конечно, с Розбин-Лобиным. Проверка на преданность.
Свой своего — бац! И нет этому конца.
Кайши поднялся весь черный, будто обгорелый. Схватил Сашко — и за спину, как переметную суму. Алешку поставил впереди себя и ткнул в спину пистолетом — пошел!
Тимошин примчался утром. И прямо с порога:
— Пригрел змею! Пограничного волка овца вокруг копыта обвела.
Достал из портфеля фотокарточку. Добрыня узнал сразу. Вот оно как может случиться! Наша — ваша… Подлеца учили почти бесплатно, лекции читали лучшие профессора. А ты, гад, чем платишь?!
— Кайши прошел специальную школу, — продолжал Тимошин.
Добрыня — дитя границы. Врагов он видел всяких… О, за двадцать пять лет — что уж говорить — с кем только не встречался лицом к лицу! А вот такого, чтобы «ваша — наша», не встречал. Все в нем вдруг похолодело, и он с дрожью в голосе выкрикнул:
— Не сам же он, а кто-то его повернул против нас!
Тимошин карточку в портфель — и тоже:
— Да, перевернул. Лицом вниз, а затылком к свету.
Сердце отошло, дрожь утихла. С минуту Добрыня сидел молча, еще одетый в маскхалат. В поиск брошены дополнительные группы. Следов на участке предостаточно. Не каждый поймет, отличит. Требуется опытный глаз… Тимошин упрекает:
— Фигаро здесь, Фигаро там. Плохи твои дела, Добрыня, коль не надеешься на подчиненных. Но Алешка, Алешка…
— Товарищ полковник, разрешите самому?
Тимошин налил чай, помешал ложечкой.
— Понимаю, — отхлебнул. — Кто поиском управлять будет?
— Следов много, не каждый в них разберется.
— Понимаю.
Тимошин еще отхлебнул глоток. К аппарату подошел.
— Соедините со штабом.
Чай допил. И, словно бы не он упирался, а Добрыня, сказал:
— Что же вы не идете? — Вслед добавил: — Не рискуй… сильно-то.
…Зеленое море без края и конца тянется, тянется. Мелькнет голубой глазок озера, да речушка извилистой ниткой прорежет сплошняк… И снова тянется, тянется. И будто бы кипит, пенится. Такой с самолета видится тайга. А на земле совсем иная картина — сопки, овраги, горы, реки, протоки… Лес шторит небо, кедровник, пихты и дубы. Редко встретишь поляну, да и та поросла травой в сажень ростом. В этой чаще звери — кабан, медведь, белка, колонок, рысь, а то и тигр. Вот и не рискуй…
Поначалу еще остерегался, невольно вздрагивая от треска кем-то сломанной ветки, от неожиданно сверкнувших в темноте глаз секача или тигра. А потом, потом… Какой там риск!
На участке много таинств и неожиданностей. Даже для него, Добрыни, хотя он сам этого и не считает. Все же предпочел ехать на лошадях — таким-то образом в тайге надежнее.
«Ну что ж, вперед, Добрыня, вперед!» Это он сам себе. Лошадь упиралась, хрипела. Бабаев, объезжая стороной, уперся в стремя, приподнялся. Комендант виден по грудь.
— Товарищ подполковник! — Бабаев показал рукой, как лучше ехать, и вдруг пропал из виду.
— Бабаев!
Что-то захлюпало, захрипело. Добрыня соскочил с седла. Лошадь за повод. Ну, пошла, пошла… Ах, какая неожиданность — конь Бабаева провалился в трясину! Шляпа!
— Не шевелись, засосет! Слышишь, спокойно.
Бабаев смекнул, а лошадь бьется, пытается выскочить и все больше погружается.
— Буян, спокойно, спокойно.
Кинул Бабаеву уздечку. Напрягся и вытащил солдата.
— Надо смотреть!
Но не строго: подобные случаи были. Как ружье один раз в жизни стреляет без заряда, так и тайга: остерегайся не остерегайся — один раз угодишь в ее капканы.
— Спокойно, спокойно, Буян.
Лошадь не человек, страх не одолеет. Вся дергается, скалит храп и голосисто ржет. И приказать ей нельзя. Ржание далеко слышно, по всей округе. Это совсем никуда не годится. Добрыня вынул из кобуры пистолет. Намочил платок из фляги и обмотал им дуло пистолета, чтобы выстрела не было слышно.
Бабаев — в слезы, загородил собой коня.
— Товарищ подполковник!
— А что прикажешь делать?..
— Не надо. Мы ее вытащим.
Кинулся к валежнику. Набросали бревен.
— Буян, становись на опору. — Тянул за повод. — Ну же, ну…
Лошадь рванулась. Повод лопнул. Какая досада!
Буян глубже осел, по самую шею. Смотрит на людей помутившимся взглядом. И уже не храпит, только подергиваются губы. Отвернулся Добрыня, чтобы не видеть, как умирает лошадь и как плачет Бабаев.
Бабаев вел коня Добрыни. Впереди шел подполковник. Его широкая спина чуть сгорбилась. Но шел он размашисто и все глядел по сторонам. Алешкин след он опознает сразу. Алешкин… Неужто он забрел сюда, в такую даль? Не верилось, а глаза искали именно Алешкин след. «Бродяга, я с тобой поговорю. Скорее бы полный мир, без шпионов и диверсантов. Без драки скрытой и открытой. Ха-ха… — засмеялся в душе Добрыня над своей наивностью. — Чего захотел! Полной гармонии мыслей и взглядов. С кем? Они до издыхания будут отстаивать свое. Они, это же те, которые перевернули таких, как Кайши, вниз лицом, чтобы не видели настоящей правды».
— Бабаев, ты когда-нибудь был за границей?
Бабаев, испачканный болотной грязью, обнажил белозубый рот:
— Кроме границы, нигде не был. А вы, товарищ подполковник?
— Ну пойдем, пойдем…
Добрыня бывал. Тоненькая девчушка с напомаженным лицом и пышными буклями, корреспондентка газеты, прокуренным голосом спрашивала: «Мистер Добрыня, почему бы вам не открыть границу?! Чтобы без пропусков вы к нам, а мы к вам?» «Пропуска — не тяжесть, они не обременят! И не мы их придумали, госпожа корреспондентка».
Вечером на приеме в честь советской делегации она опять заговорила первой: «Мистер Добрыня, вы можете пригласить меня к себе? Я хочу написать книгу о советских пограничниках». «Пожалуйста, создадим вам все условия». — «О, мистер Добрыня, а ваш Дзержинский меня не арестует?»
Сколько их там, перевернутых вниз лицом?
Добрыня отогнал эти мысли.
— Давай, Бабаев, обследуем эту полянку. Я пойду сюда, а ты левее. Далеко не углубляйся, там наряды. И вообще, не упускай меня из виду.
Поляна, как язык, кончиком упирается в берег реки. Едва разошлись, как в лесу громыхнул выстрел. Потом протяжное:
— Го-го-го-о-о-о…
Эхо выстрела походило по лесу и замерло в отдалении. Кайши сличал карту с местностью, прикидывал в уме оставшееся до пограничной реки расстояние, как в небе появились три сигнальные ракеты. Алешка и Сашко заметили их одновременно.
— Наши!
Кайши погрозил Алешке пистолетом:
— Молчать!
Ракеты — пустяк. Кайши знал: когда-нибудь зажмут, окружат. Важно другое — до реки не более километра, еще рывок — и он будет у цели… Стрелять не посмеют: девочка за спиной, Алешка впереди на привязи. В решающую минуту он возьмет Алешку на руки.
Кайши с облегчением вздохнул. Даже представил свою встречу там, в отряде, с командиром и Розбин-Лобиным.
…Ведут в столовую, кормят. Подает сам командир. Наливает стакан водки. Едва успел опрокинуть — густой шелест и на столе стопка денег. «Это твое, Кайши. Ну рассказывай». Тут же и инструктор, всегда в штатском, аккуратненький, прическа с пробором, колючий взгляд. Диковатая фамилия — Розбин-Лобин. Командир перед ним вперегиб. Конечно, не при всех, а в узком кругу, как сейчас, когда их трое.
Расспросы, расспросы… И вдруг Розбин-Лобин недоверчиво: «Почему отказала рация? Ты обязан был подтвердить свое нахождение там!» У командира сжимаются кулаки. «Хорошо, хорошо. Но где доказательства, что рация вышла из строя?» А рацию он выбросил, утопил в реке. Не поверят…
Деньги шмыг со стола в портфель.
«Разве я за деньги?! По убеждению! За великое дело!» — «Ха-ха-ха…» — «Хи-хи-хи… — Розбин-Лобин не смеется, а пищит. — Ты за кого нас принимаешь?»
Он, Кайши, за стакан. Буль-буль-буль… И в упор: «Мне не верить? Кайши не верить?!»
Могут и так встретить. Отряд — это жизнь в угаре, будто под гашишем!
Размяк на мгновение. К Алешке подполз, уперся раскосым взглядом.
— Свидетелем будешь! — сорвалось непроизвольно, но он тут же ухватился за эту мысль. «Розбин-Лобин может не поверить, что рация действительно вышла из строя. Так уже бывало. На всякий случай доказательство надо иметь. Одного из них в свидетели… Переплыву».
Крутой спуск. Потом подъем… Река!
Быстро пошел во весь рост, чтобы видно было всем.
— Го-го-го-о-о…
— Туров, товарищ подполковник, слышите? — сказал Бабаев.
Из лесу выскочил Кайши.
— Что за диковинка?
— Погоди, погоди, Бабаев.
Бинокль приложил к глазам: человек высокого роста, а на спине у него… «Погоди, погоди, Бабаев». Это он про себя, вслух же:
— Сашко! А Алешка взят на руки.
И пошел навстречу, еще не понимая, что бы это все значило.
Грянул выстрел. Пуля дзинькнула рядом. Добрыня отскочил в сторону и рывком одолел метров десять. Опять выстрел…
— Папа!
Кайши Алешке на ухо, злобно, с присвистом:
— Громче!
Сашко увидела бегущих пограничников:
— Дяденьки, это правдашний… Скорей!
Кайши резко обернулся. Шли четверо цепочкой, а справа еще больше. Были еще далеко, но винтовочный выстрел мог достать. Кайши сказал об этом Алешке, пояснил:
— Тебя первого убьют, кричи, чтобы не стреляли. Ну!..
Алешка перекосился от удара в бок.
— Аля-ля, аля-ля…
Другого Алешка ничего не придумал.
А Сашко во весь голос:
— Это правдашний, дядя Вася!..
По лицу Добрыни пробежала судорога. Он всего ожидал: и выхода Кайши на эту поляну (вся система поиска была организована так, что нарушитель мог выйти из лесу только сюда), и что Кайши сразу пустит в ход оружие. Но только не этого, не такого коварства! Нужно было принять какое-то особое решение. Но какое? Стрелять опасно, кому-то отдать приказ на сближение — рискованно: погибнет. Просился Бабаев:
— Разрешите же! Товарищ подполковник…
— Назад! Приказываю!
Кайши подал голос:
— Василий Иванович, будь благоразумен. Сын тебя просит об этом… Я погибну только вместе с твоим сыном. Слышишь, Василий Иванович, прикажи, чтобы не стреляли, пока я не достигну середины реки.
Алешка боднул головой в подбородок Кайши.
— Папа, стреляй… Добрыня…
И захлебнулся от потной ладони Кайши.
— Я по ногам, разрешите… — Бабаев прицелился, посадил на мушку коленный сустав Кайши, а рядом Алешкина нога…
— Не стрелять! Приказываю не стрелять! — выкрикнул Добрыня громко, чтобы слышали все: и те, кто идут со стороны леса, и те, кто спешат вдоль реки…
«Маняша, я сам. Ах, Алешка, Алешка». Добрыня припал к траве. Огромные руки его напружинились, и он сдвинулся с места, пополз. Видел лишь шагающие ноги Кайши да свой пистолет, который чуть подрагивал. Никогда не было, чтобы у Добрыни в руках дрожало оружие. «Эх, Маняша, похоже, что подносился. И сердце колотится. Ишь распрыгалось… Не имеешь права!»
У Турова онемели руки сдерживать Дика. Пес, как очумел, тянул и тянул. На губах пена, глаза красные. Ах ты, собака, погоди, погоди.
Да, это подполковник. Это он… Туров даже дыхание затаил: почему подполковник, а не кто-нибудь другой?
Алешка наконец освободился от потной ладони на миг и успел крикнуть:
— Папа, стреляй!
Но выстрелил Кайши. Добрыня выпрямился и тут же осел, вдруг обмякший. Туров спустил Дика:
— Фас.
Снарядом пролетел пес, лишь вихри на траве остались.
«Ну, командир, это последнее!» Кайши вскинул пистолет. Нажал на спуск. Дик вздыбился, на лету вонзил зубы в кисть Кайши. Тогда Кайши взял пистолет левой рукой. Дик мог бы разжать пасть, юркнуть за спину, увернуться от смерти. Он не сделал этого. Дик ждал команду. Только глаза его зыркнули раскаленными угольками в лицо чужого…
Всего одну минуту лежал Добрыня в забытьи. Пришел в сознание, поднялся на колено, охватил взором поляну. К нарушителю полз Бабаев. Туров шел напрямик, косолапо, загребая траву сапогами.
— Туров, вернись… Туров! — Пересохшие губы только шевелились.
Кайши целился Турову в лицо. Бабаев настиг лейтенанта. И был готов совершить прыжок, чтобы сбить с ног нарушителя. Выстрел Кайши опередил его.
— Товарищ лейтенант!
Бабаев все же изловчился, подмял Кайши под себя. На помощь подоспели другие пограничники.
Алешка, падая, ушибся. Веревки на нем лопнули. Поднимаясь, он увидел Сашко на руках у Тимошина. Бабаев разжимал мертвую пасть Дика, чтобы освободить руку бандита.
— Иван Петрович, — позвал Алешка Турова и заметил отца, стоявшего неподалеку. Хотел было по-прежнему: «Добрыня, приветик!» Но куда там!
— Что с папой? Он ранен? — хотя видел: Добрыню перевязывают и голова отца все больше и больше покрывалась белым…
А дядя Туров лежал. Потом его подняли и понесли к подошедшей санитарной машине.
Дверь обыкновенная. Нет, с решеткой… Закроется в последний раз… сейчас. Может быть, через полчаса. Собственно, какая разница: сию минуту или через два часа, три, четыре!
Харза не верил тогда… Его без суда. «Кайши, вот тебе два лишних патрона, сведи Харзу на «прогулку». Прозрел, что ли, этот Харза? Я его там, а меня тут. А Розбин-Лобин живет. «Ай, не хорошо, командир! Стреляем друг друга…»
Кайши сжался в комочек, подбородком в колени. Теперь нет смысла кого-то остерегаться, думай и говори что хочешь. Нет командира, нет инструктора Розбин-Лобина. Кайши один. Кайши самый храбрый, самый прилежный и понятливый…
«Розбин!» «Лобин» потом прилепили. Харза, что ли, первым назвал так: Розбин-Лобин… Харза не вынес жестокостей… Сорвал с себя нарукавную нашлепку — в кружочке на светлом фоне две перекрещенные кости. Командиру в лицо во весь голос: «Не Харза я! Понадавали всяких кличек…» Кайши и не знал, что Харза не Харза… Потом уже узнал, после убийства.
«Это сын белого эмигранта». Командир потрогал седеющие усы. Лоб у него тыквой. Шрам на левой щеке, похоже, от сабли. Выправка старого вояки. «Мы переживаем чрезвычайно подходящее время. Национализм… Шовинизм в полном расцвете…» И пошел, и пошел, про царей да императоров. Командира остановил Розбин, мигнул холодными глазами и… затрясся! «Это потом, потом… деньги я плачу…»
Школа, как тайник, в горах укрылась. Маленькое зданьице, двор со спортивным городком… «Кайши, пошел!» Под проволоку ползком, на животе, потом снаряды. «Лучше всех». Пот в глазах, по щекам. Солоно на губах. В коленях дрожь.
«На кого мы работаем?» — горячее дыхание Харзы в затылок. Кулаки сжались, Нет, не ударил. Но мог бы донести командиру. Почему-то не решился. Вечером Харза опять про то же. Сосед, по обличью европеец, по спискам Шарбенус, загадочно покрутил головой: «Ну и ну, надо сообщить командиру». На этот раз промолчать не смог.
«Кайши самый преданный». Поэтому и поручил командир…
Действительно, кто же содержал школу? Вопрос показался Кайши никчемным теперь.
…Синий свет луны, энергичные профессора (они всегда серьезно говорили) — все это отошло, как будто и не было. Отряд, книжечки, командир, инструктор… Нет, сначала инструктор, потом командир. Жизнь под наркотиками. Жизнь в угаре. Двор, обнесенный оградой. Ряды колючей проволоки… Как паутина! В ней снуют четырехлапые человечки…
И это тысячелетнее счастье? «Командир, инструктор, что же вы молчите?! Я ранил… Я мог бы убить, если бы не Туров, не его пес… Не солдат Бабаев. Слышите?»
О, если бы Кайши располагал временем, он о многом поразмыслил бы. Да, кончилось его время. Он понял это слишком поздно, только сию минуту, с особой ясностью понял.
— Гашиш. Понимаете? Я отравил себя… Я не Кайши, это кличка, — сказал он вошедшему в камеру конвоиру.
Дремотно кругом. Сашко, наверное, при этом сказала бы: «Уснуть можно, разве это граница!» Теперь-то едва ли так подумает. Уехала Сашко в Москву. На вокзале, уже стоя возле вагона, сказала Алешке: «Приезжай к нам, в школу пойдем, и ты ребятам расскажешь про Кайши». Она показалась Алешке совсем другой, не той, которую он встретил в первый день ее приезда. И с ним, Алешкой, что-то произошло: придумывать игры нет никакого желания. Раскроет книжку — читать неохота, будто бы он все это знает, все видел. А Кайши так и стоит перед глазами. В школе просят: «Алеша, расскажи». Проронит два-три слова и глаза потупит. Нет, не рассказывается! Поднимет голову, вздохнет: «Это не игра, ребята».
Из штабного домика выходят отец и Туров. Иван Петрович еще носит повязку, но рука уже действует. В грудь и руку попал бандит. Доктора вылечили.
Граница, Сашко, не сонное царство, как поначалу тебе показалось. Граница — это фронт, только без войны, говорят. Войну Алешка по книгам знает, и он немного не согласен с теми, кто говорит, что «без войны». Ведь стреляют иногда!
Добрыня, лейтенант Туров поднимаются на крыльцо. У них свой разговор, Алешка улавливает лишь отдельные слова, и то невольно: ушел бы, да что-то удерживает. Вспомнил: полковник Тимошин обещал отцу путевку в Крым, на Черное море. Спросить бы — поедет отец или нет. Будто бы не собирается.
Все же спросить хочется.
— Добрыня… па-ап…
И потупил взор. А Добрыня смотрит на обелиск. Нет, Маняша, никуда я отсюда не уеду. Туров угадал Алешкины мысли:
— Василий Иванович, поезжайте! Сентябрь — лучший месяц для отдыха в Крыму, — и подмигнул Алешке: мол, не грусти, уговорим.
— А вы без меня как тут справитесь?
— Па-ап…
Добрыня Алешке в упор:
— Хочешь учиться в суворовском?
Алешка с минуту раздумывает: «Чего это вдруг Добрыня такое говорит?» Ехать насовсем с границы он не согласен, ни за какие коврижки, хоть и хочется щегольнуть брюками с лампасами и фуражкой с алым околышком: он втайне мечтал об этом.
— А потом куда?
— На границу…
А дядя Туров весело:
— На тех степях Цецарских
Стояла застава богатырская.
На заставе атаманом был
Добрыня Василич.
А податаманьем был
Алешка, значит,
Сын нашего коменданта.
— Это меня устраивает, — улыбнулся Алешка, улыбнулся впервые после схватки с Кайши. — Приветик, Добрыня!
И был таков!
Мелькнула яркая рубашонка в кустах, закачались ветки молодняка…
Добрыня от радости еле выговорил:
— Ожил… Ну что ты скажешь, Туров?
— Почти атаман. Не страшен нам, Василий Иванович, никакой гашиш…
— Это верно. Однако куда он помчался?
— Я привез новую служебную собаку. Алешка уже разнюхал, побежал посмотреть.
Добрыня задумчиво:
— Мечта моя — увидеть Алешку в форме пограничника.
И тайгу окинул широким взглядом, будто искал в суровой кипени лесных дебрей сына своего — взрослого, конечно, похожего на самого себя.
И тут полковник Тимошин подкатил на машине. Пристроился к Добрыне и Турову, тоже начал взглядом прощупывать молодой подлесок, как всегда по привычке это делают пограничники: у них такая работа, такая служба.
— Что там случилось? — наконец спросил Тимошин.
Добрыня доложил, что на участке комендатуры идет обыкновенная служба, происшествий не произошло. Тогда Тимошин сказал:
— Это хорошо. Так лучше, без выстрелов-то, — и на Добрыню посмотрел теплым, веселым взглядом. — Я к вам приехал с добрыми вестями. Только перед тем, как сказать о них, хочу поговорить с Алешей и той девочкой… Сашко, кажется, ее зовут? Позовите их ко мне.
— Сашко уехала, а Алешку сейчас поищем, — сказал Добрыня и распорядился найти.
В подлеске Алешки не оказалось. Туров заглянул в вольеру, думая, что сын коменданта возле нового молодого Дика. Нет, и там Алешки не было.
Нашли его на чердаке комендантского дома: у него там был свой штаб. Алешка сидел возле круглого окошка, за небольшим столиком и писал тете Лиде, Сашиной маме, письмо:
«Дорогая тетя Лида! Я пишу тебе не потому, что мне ужасно скучно без Сашко, а потому, чтобы вы не ругали ее за все, что у нас тут случилось. Во всем виноват я. Сашко думала, что мы играем, а я по-правдашнему мечтал поймать нарушителя границы — а вдруг попадется! Только я не знал, как трудно и опасно встречаться с настоящим шпионом. Но вы, тетя Лида, не волнуйтесь, ведь все прошло. Папа меня не очень ругал. Правда, в больнице он мне сказал: «Есаул, ты хоть теперь понял, что граница — это не игра?» Он сказал это дрожащим голосом, и я испугался потому, что так папа говорит, когда ему трудно. Он и о маме вспоминает с дрожью в голосе.
Пишу это письмо на чердаке. В круглое окно вижу тайгу. Тут столько рек, озер, грибов и ягод! И все это укрыто густым-прегустым лесом. Тетя Лида, как здесь хорошо! Пожалуйста, не ругайте Сашко, она нисколечко не испугалась. Тетя Лида, ведь такие, как наша Сашко, в войну ходили в разведку и им давали ордена. Я про это читал в книгах. Хорошие же пацаны были. Мне они очень нравятся. Честно говорю, тетя Лида, нравятся.
Сашко большой пограничный привет!
Н-ский район границы, 25 сентября».
Алешка вошел в штаб комендатуры солидно. Остановился посередине комнаты, в один миг обежал взглядом вокруг: Тимошин сидит на стуле папы, а отец у окна, руки по швам, дядя Туров и еще трое незнакомых офицеров рядком стоят, и Бабаев тут же. Алешка с достоинством спросил:
— Кто вызывал? Я пришел…
Все заулыбались, глядя на Алешку, на его выгоревшие волосы, спадавшие на глаза. Улыбнулся и Алешка, обнажая щербинку в зубах. Тут Тимошин не выдержал и как-то жалостно промолвил:
— Это что ж, Кайши зубы выбил?
— Он, — сказал Алешка и поплотнее сомкнул губы.
Тимошин поднялся и, шагнув к Алешке, схватил его на руки:
— Сынок… Ничего, ничего, Алешенька… Ты хороший хлопец, настоящий сын границы… Медалью тебя наградил Президиум Верховного Совета СССР за отличие в охране и обороне советской границы. — Он поставил Алешку опять на пол и сказал: — Прошу слушать Указ… о награждении…
Рядовой Бабаев, лейтенант Туров, подполковник Добрыня и еще восемь человек. Алешкину фамилию Тимошин прочитал последней и уже собирался лично поздравить каждого награжденного, как Алешка спросил:
— А Сашко?
Все переглянулись. Алешка повторил:
— А Сашко? — На глазах у Алешки накатывались слезы. И тут полковник Тимошин достал из своего портфеля красивую папку и, развернув ее, сказал:
— Школьницу Сашу Добрыня командование пограничного округа награждает грамотой и набором учебников по всем предметам… программы вплоть до десятого класса.
— Спасибо, — прошептал Алешка.
Он выскочил на улицу, бегом на чердак. Распахнул окно и в тайгу изо всех сил:
— Сашко-о-о! Тетя Лида-а-а! Вы еще про это не знаете…
Спал Алешка в эту ночь сном непробудным. Утром размечтался, вообразил себя идущим по Москве рядом с Сашко в форме суворовца. И за Сашко спросил:
— Алеша, эта медаль настоящая?
— Конечно! От имени Президиума Верховного Совета СССР вручил полковник Тимошин…
Василий Иванович Добрыня услышал его слова из кухни: он собирался ехать на дальний участок и писал записку Алешке, что́ покушать на завтрак. Он заглянул в спальню сына, тихонько, вкрадчиво. Но Алешка заметил и весело с кровати:
— Приветик, Добрыня!
И, подражая лейтенанту Турову, продекламировал:
— На тех степях Цецарских
Стояла застава богатырская.
На заставе атаманом был
Добрыня Василия.
А податаманьем был
Алешка, значит,
Сын нашего коменданта.