После падения форта «Стальные ворота» в подземный кабинет Лаха вошел его адъютант, большой аккуратист в работе и весьма с виду симпатичный подполковник, имевший привычку докладывать по документам. Он вошел в присутствии денщика Лаха ефрейтора Пунке и начальника штаба группы войск полковника Зюскинда.
— Господин генерал, — зашелестел адъютант бумагами, — имею честь сообщить: командиры дивизий генерал Пиклош, полковник Фолькер и генерал Хенли прислали боевые донесения.
— Читайте по порядку, — приказал Лах. А полковник Зюскинд по выражению лица адъютанта-аккуратиста догадался, что донесения эти очень тревожны, и хотел было оттянуть доклад и, может быть, чуть откорректировать донесения, но Лах повторил: — Читайте же!
— Донесение генерала Пиклоша, — отрепетированно продолжал адъютант. — «Боевой дух моих солдат окончательно сломлен, дальнейшее сопротивление невозможно».
— Читайте следующее донесение, — сказал Лах, поведя повелевающим взглядом и на полковника Зюскинда, и на своего ординарца ефрейтора Пунке, стоявшего с кофейником в руках.
— Донесение генерала Хенли: «Боевой дух моих солдат окончательно сломлен, дальнейшее сопротивление невозможно». Донесение полковника Фолькера: «Боевой дух моих солдат окончательно сломлен, дальнейшее сопротивление…»
— Сволочи! Трусливые зайцы! — закричал полковник Зюскинд. — Лягушки, а не солдаты!
Лах дал начальнику штаба выговориться до конца, а когда тот умолк с перекошенным ртом, Лах, никогда не терявший самообладания, налил себе кофе и, отпив глоток, сказал:
— Фюрер требует во что бы то ни стало удержать город. — Отпил еще. — Идите, — сказал Лах адъютанту. Но тот стоял. — Что еще?
Адъютант тотчас же ответил:
— Генерал-майор Губерт пронюхал о боевых донесениях командиров дивизий…
— Ступайте же! — крикнул Лах адъютанту. Тот ушел, а Лах, вытащив из стола альбом любимых им полководцев, начал перелистывать и, найдя портрет Людендорфа, надолго на нем остановил свой взор.
— Я понимаю, это конец, — прошептал Зюскинд.
Лах же все разглядывал и разглядывал портрет Людендорфа. Но думал он в это время о своем: «Во что бы то ни стало удержать город… А гибель солдат? Десятки тысяч солдат, истощенных и утративших способность сопротивляться… Мой бог, пошли нам передышку, мне и солдатам, сохрани нас на будущее. Сохрани, а потом возвысь!» Ему показалось, что Людендорф с портрета подмигнул ему ободряюще. Тогда Лах закрыл альбом и обратился к Зюскинду:
— Как могло случиться, что боевые донесения командиров дивизий стали известны шефу гестапо?
Начальник штаба косолапо добрел до походного кресла, бухнулся в него мешком, ответил:
— Это же гестапо. У него везде уши.
— Ты полагаешь, что и обер-фюрер Роме в курсе?
— Определенно, господин генерал.
И тут они, Зюскинд и Лах, надолго приумолкли. И потом, после длительной паузы, Зюскинд сказал:
— Мне сейчас подумалось…
— Подумалось? Ну-ну! — поторопил Лах.
— Я обнаружил один пробел в истории, по крайней мере в военной истории, — начал Зюскинд, который теперь уже не казался Лаху мешком, для потехи украшенным нашивками и погонами. — Тех генералов, которые берут города, да, да, которые берут города, всегда, как говорится, нарасхват, по кускам разрывают и историки, и литераторы. Но боже мой, а разве тот генерал не является положительным примером в истории, который сдал город умно, во имя будущего нации и во имя сохранения мобильных сил?! После любой войны неизбежно следуют репатриации.
— Да, это верно, — согласился Лах и тут же поднялся и ушел в комнату отдыха.
Ординарец Пунке последовал за ним и там, в убранной коврами комнате, по-сыновьи спросил:
— Устали, господин генерал?
Лах кивнул и, не раздеваясь, лег на кровать. Пунке подскочил к нему и хотел было спять сапоги, но Лах приостановил:
— Не надо, друг мой. Ты бы чемодан приготовил. Лишнего не клади. Но бинокль, несколько пачек писчей бумаги положи обязательно, придет время — и я займусь мемуарами…
Пунке начал возиться с чемоданом, а Лах вдруг вспомнил фразу, высказанную Зюскиндом о пробеле в военной истории. «Верно, верно, Зюскинд, еще не написано о тех, кто сдает города, в положительном плане. Но мы сами напишем. Бог даст нам передышку, и тут мы напишем во имя и во славу, чтоб дух Германской империи не иссяк».
Мысли его прервал вошедший адъютант.
— Что еще? — не поднимаясь, спросил Лах.
— Я договорился…
— Это о чем?
— По поводу парламентеров.
— Кто именно согласен пойти?
— Майор Хевке и подполковник Кервин.
— Прочтите свидетельство.
Адъютант прочитал:
— «Подполковник Кервин и майор Хевке с переводчиком имеют приказ коменданта крепости генерала пехоты Лаха просить, чтобы были отосланы парламентеры к коменданту крепости. Также прошу сейчас прекратить военные действия…»
Лах упрятал лицо в шинель, глухо выговорил:
— Проинструктируйте офицеров и… посылайте.
Пунке смекнул, в чем дело, и перестал укладывать вещи. Ефрейтор был уже в годах и, конечно же, как истинный немец, высоко ценил свое начальство и каждое распоряжение генерала, указания и приказы его воспринимал как величайшую мудрость, как полководческий маневр, осуществление которого немедленно приведет к разгрому русских. Он наконец слезящимся оком подмигнул адъютанту и начал щеточкой пушить изрядно поседевшие усы. А распушив их, достал из кармана губную гармошку, чтобы наиграть мотив песенки, которую очень любил Лах. Он продул лады и уже приложил к губам изящную гармошку, отделанную серебром, как появился полковник Зюскинд. По мнению Пунке, не тот полковник Зюскинд, рассудительный и знающий себе цену, а совсем другой, кричащий и машущий руками, не пунктуальный в своих докладах, а растрепанный и говорящий бог знает что:
— Хевке и Кервин еле вырвались. Эсэсовцы предупреждают, что всех перестреляют. Они уже появились в штабе, угрожают расстрелом… каждому, кто примет капитуляцию…
— Наведите порядок, господин полковник! А эсэсовцеа вышвырните из бункера! — Лах поднялся, ею лицо было бледным, но потом отошло, он успокоился и, не теряя достоинства, сказал: — Вы правы, господин полковник, после войны начнется репатриация. Умен не только тот, кто города берет, но и тот, кто вовремя и организованно их сдает. С прицелом на будущее, во имя империи!.. Мой друг Пунке, пожалуйста, коньяку и кофе.
Зюскинд закрыл лицо руками, тряхнул головой, как бы пробуждаясь от страшного кошмара, сказал:
— Я, господин генерал, был и останусь с вами, готов выполнить любое ваше распоряжение.
— Спасибо, полковник. Ценю ваше мужество. Выпьем за то, чтобы тяжкое горе для немецкого народа никогда но повторилось! Мужайтесь, полковник!.. И знайте: только военные могут спасти Германию! А не Роме и… Губерт! Она мастаки шить дело, по которому, не разбираясь, разжалуют, снижают… Тебе это известно по графу Шпанека.
— Да, да, господин генерал, мы с графом в Крыму, в Керчи… — пролепетал Зюскинд.
Выпить они не успели: в тот момент когда Зюскинд дрожащей рукой брал неподдающуюся рюмку, открылась дверь и через порог переступил лейтенант из шифровального отдела, еще совсем безусый и бледнолицый молодой человек, которого Пунке хорошо знал и высоко ценил как примерного офицера. Лейтенант, выхватив из кобуры пистолет, приложил его к своему виску.
— Господин генерал, во имя фюрера! Прикажите вернуться уполномоченным по переговорам!.. Это предательство! — закричал лейтенант.
Лах кивнул Пунке:
— Мой друг, налейте господину лейтенанту.
Теперь у самого Пунке отказали руки: он никак не мог попасть в рюмку и все лил на стол, и лужица уже стекала. В наступившей тишине было слышно, как жидкость издавала какой-то странный звук, ударяясь о каменный пол. Пунке схватил тряпку, начал вытирать пол. Когда вытер и выпрямился, увидел: Лах курил, сидя в кресле, а полковник Зюскинд остекленевшими глазами смотрел на лейтенанта, державшего пистолет у своего виска; под дулом отчаянно трепыхалась взбухшая синяя жилка, а рука лейтенанта сделалась совершенно белой.
Лах сказал:
— Я понимаю вас, господин лейтенант, но стрелять не советую…
— Верните уполномоченных, господин генерал, иначе все раскроется! Обер-фюрер Роме отдаст вас под суд за сдачу города. Вы должны сражаться до последнего солдата.
Лах швырнул сигарету в угол. Пунке подумал, что сейчас произойдет невероятное, ибо он знал крутой характер своего генерала, да и налицо явное неповиновение, нарушение всякой субординации.
— Сколько вам лет, господин лейтенант? — спросил Лах, не вынимая рук из кармана шинели.
— Ровно восемнадцать…
— То-то же. — Генерал подошел к лейтенанту, погладил по голове. — У меня сын такой, но он уже погиб. И волосы у него такие же были светлые. И лицом вы похожи…
Лейтенант все же выстрелил. Упал он на спину, за порог. Дверь качнулась, закрылась, по не совсем, осталась щель, сквозь которую Пунке видел мертвое лицо лейтенанта с окровавленным виском, а рядом лежал пистолет, уже остывший и, пожалуй, никому не нужный.
— Уберите его, мой друг, — сказал Лах и вновь сел в кресло. — Похороните, он был неплохим офицером. Что поделаешь, возраст опасный, господин полковник. В таких летах кажется, что все понимаешь, все видишь, на самом же деле — слеп!..
Ночная бомбардировка с воздуха разметала фольксштурмовцев, оборонявших зону Зюйдпарка. Часть перепуганных подростков и пожилых влилась в батальон Адема. Да уж лучше бы они и не вливались! Или позже пришли бы. Как раз в тот час, когда они, еще охваченные паникой, рассказывали друг другу о том, что видели и что испытали, как раз в это время — надо же! — на позициях Зюйдпарка появился генерал-майор Губерт в сопровождении майора Нагеля и еще одного офицера, назвавшегося капитаном Лемке.
Губерт раздраженно сказал Адему:
— На вашу зону я ставлю другого офицера, а вам будет особое поручение, весьма ответственное. Поехали с нами, — кивнул он на лимузин, стоявший подле бункера.
Прибыли они в резиденцию Роме. Нагель и Лемке остались в приемной, а Губерт с Адемом вошли в кабинет, окна которого были забаррикадированы мешками с песком; в помещении горел свет.
Роме поднялся и хотел было протянуть руку Губерту и Адему, но на улице опять загрохотало, заухало и загремело — город бомбили ночники, — и обер-фюрер позвал всех в свое убежище. Но Адем остался. Минут через двадцать бомбежка прекратилась, вернулись Роме и Губерт.
— Так вот, мой друг Адем, — сказал Роме, садясь за свой стол, загроможденный телефонными аппаратами разной окраски, — властью, данной мне фюрером, я сместил генерала Лаха с поста коменданта крепости и командующего войсками гарнизона и объявил его изменником. Лах вошел в контакт с русскими и ведет переговоры о капитуляции. Комендантом крепости и командующим войсками гарнизона я назначил генерал-майора Губерта.
Роме закурил и, выдержав паузу и все еще глядя на Адема, приказным тоном воскликнул:
— А от вас, господин Адем, требую сорвать переговоры о капитуляции! И уничтожить изменника Лаха.
— Хайль Гитлер! — только и посмел произнести Адем и тут же выскочил в приемную, совершенно обескураженный поручением.
Нагель и капитан Лемке доставили Адема на бронемашине в его дом, в тот дом, который уже полностью приспособили для ведения огня из фаустпатронов, орудий и пулеметов.
— Роме наведет порядок! — наконец заговорил Нагель. — За идеи фюрера он себя не пожалеет.
— Не пожалеет, — отчужденно промолвил Адем.
Майор и капитан быстро уехали, оставив Адема в его кабинете одного. И тут ему припомнился Роме. Да не теперешний, а еще пытавшийся выбиться на должность обер-фюрера. Еще подбиравший ключики и отмычки к своему предшественнику Носке, чтобы свалить его с поста обер-фюрера провинции. Чтобы свалить Носке, не поладившего с промышленниками и коммерсантами города, Роме начал завоевывать авторитет среди деловых людей. И однажды он пригласил к себе Адема. И между ними, Адемом и Роме, состоялся такой разговор.
«Мой друг Адем, не найдется ли у тебя сто тысяч марок? Есть выгодное дельце по части закупки в Бразилии пшеницы и кожи».
«Вам, господин Роме, могу ссудить, хоть сейчас подпишу чек. Неужели вздумали коммерцией заняться?»
«Да вот думаю… Да боюсь соперников».
«А кого именно боитесь?»
«Прежде всего тебя, Адем. Твоей оборотистости да пронырливости. — Роме при этом расхохотался и затем сказал: — Нет, Адем, «хлеб наш насущный дай нам сегодня» — не моя стихия. Знаешь, меня больше интересует духовный хлеб».
«Так это дельце стоит сто тысяч марок? — смекнул Адем, куда клонит Роме. — Всего-то сто тысяч стоит духовный хлеб? Я готов подписать чек».
Так они и поладили: Адем получил выгодное дельце, а Роме — необходимую сумму для приобретения авторитета. Так они, он, Адем, и Роме, сообща доконали занозистого Носке.
Вспомнив об этом, Адем невольно хватился, что Иохим Нейман еще не возвратил ему долг, пять тысяч марок. Он спешно собрался ехать в бирштубе Неймана: «Чтобы мышка да кошку слопала? Этому не бывать! Все они на службе у деловых людей. Наемники! Не более!..»
В полночь, когда фрау Гретхен, уложив своих девочку и мальчика в постель, спускалась вниз, в пивной зал, перед ней появился Генрих Адем в новенькой форме гауптмана. Она немного оробела, однако быстро взяв себя в руки, спросила:
— Господин Адем, неужели и вас призвали в армию?
— Я сам теперь призываю в армию, — гордо заявил Адем и, закрыв входные двери на замок, кивнул на разливочный аппарат: — Налей-ка!
Но Гретхен сама не стала наливать, крикнула за перегородку, в моечную:
— Десятая, живо!
Из-за перегородки показалась девушка с прядкой седых волос, одетая в чистую униформу официантки, и, быстро наполнив кружку, поставила ее перед Адемом, севшим за стол, и отошла подальше, к перегородке, где опустила руки, видно, в ожидании новых указаний фрау Гретхен.
Но Адем сказал:
— Мне достаточно! Я на службе…
— Десятая, на место! — распорядилась фрау Гретхен, и девушка, согнувшись, ушла…
Адем, увидя на ее спине жирную цифру «10», поинтересовался:
— А имя у нее есть?
— А зачем оно ей, Генрих?
— Но все же?
— Это надо спросить Ганса Вульфа. А у него языка нет, «ви да ви» — вся его речь. Только каракулями в тетради изъясняется. Однако наведывается к этой Десятой Гансик часто, видно, как мужчина, крепок.
— Чертова кукла! — выругался Адем. — Он же сторожит мои лабазы, начальник охраны! Ты его гони отсюда!
— А наши женщины и девушки лысеют без мужчин…
— Фу-ты ну-ты! — оттолкнул Адем прильнувшую к нему Гретхен. — Подожди, в другой раз. Я пришел сегодня потребовать от господина Неймана пять тысяч марок, которые он взял у меня накануне войны. Иохим у себя? Он там один? — показал Адем наверх.
— Генрих, там дети, они спят… А денег у Иохима нет. Он приехал с Земланда налегке…
— Я знаю его легкость! Небось в швейцарские банки переслал. О Гретхен, это плохой признак, когда капиталы кладут в банки другого государства. Уж по собрался ли господин Нейман бежать с корабля… Он один?..
— Нет, с ним господин Фукс. Апель вчера появился, и сразу они заперлись, велели не беспокоить. Я еще кружечку налью?
Но Адем закрутил головой, направился наверх по лестнице, ведущей не в детскую, а в комнату с итальянскими окнами, где он уже был однажды, когда покупал у Неймана протекцию на поездку в Керчь. Ступени лестницы скрипели, как и в тот раз, но Адема скрип этот не раздражал, он находился весь во власти своих мыслей: «Нейман весьма предан Гитлеру… Но разве война с Россией не открыла ему глаза на фюрера?.. Ведь три покушения известны, а сколько неизвестно. Гитлер — ошибка деловых людей империи, надо другого ставить… Например, Роме. А может быть, и генерала Эрнеста Манштейна… Только не профессора Теодора, он, лис, набьет карман — и махнет в другую страну с набитым зобом… А Вильгельму Пику того и надо с его национальным комитетом «Свободная Германия»…
Адем нажал на кнопку, но звонка не последовало. Тогда он постучал тростью громко, повелительно — дверь открылась, он увидел сидящих за столом Теодора, Неймана и Апеля Фукса и чуть было не оробел, но Теодор первый его позвал:
— А-а, господин Адем, прошу, прошу! Как это мило с твоей стороны — явиться самому… в такой поздний час. Но что поделаешь, сегодня вся Германия не спит, — добавил Теодор, когда Адем по кивку Неймана уже сел на диван. — Собственно, мы вас поздравляем, — продолжал Теодор, стоя к Адему спиной. — Поздравляем с новым назначением. — Теодор наконец повернулся лицом к Адему, и Адем заметил в глазах Теодора выражение шутливости и сильно возмутился про себя: «Ваша шутливость, а скорее всего, шутовство уж расшатало Германию!» Теодор же опять повернулся к нему спиной, говоря: — Так слушайте, капитан Адем, это и вас касается. Господа, — обратился он уже к Нейману и Фуксу, — подземные заводы в векторах А и Б со штатами иностранных рабочих необходимо взорвать в течение трех дней. Уничтожаются и частные предприятия, не имеющие оборонного значения, но имеющие штат восточных рабочих…
Адем невольно приподнялся, он уже собрался сказать: «Господин Теодор, ты еще не фюрер германской промышленности, чтобы лезть в вопросы деловых людей. Эдак можно оставить армию разутой, раздетой, голодной и безоружной!», но не успел сказать этого, Теодор повысил голос:
— Да-да! Взрывать! Взрывать! В провинции столько иностранных рабочих, что они в случае восстания, бунта похоронят нас вместе с нашими войсками. Германию надо спасать в Германии!
«Мой бог, да уж он, видно, крыса, бегущая с тонущего корабля, — отметил про себя Адем. — О политиканы, вам нечего терять. Поднакопили малость и сматываетесь за борт».
— Все тюрьмы с политическими заключенными также взорвать! Лучшие дома минировать, — продолжал Теодор.
«О, значит, и мои дома! — огрызнулся в душе Генрих Адем. — О несчастный мой, родной «Зольдатштадт», в чьи ты руки попал?! Кто теперь у кого на службе?! Куда же армия смотрит?.. Надо этих менять, других ставить…»
— Хайль Гитлер! — раздался голос майора Неймана, и Адем как бы очнулся — увидел, что Теодор собрался уходить.
— Господин Нейман, если я потребуюсь, звоните в управление обер-фюрера Роме, я там.
Теодор ушел, а Генрих Адем с горечью подумал: «Похоже, и Роме с ними заодно. На какую же лошадь ставить?..»
Он сидел на диване, все думал о «лошади», то есть о человеке, которого можно было бы сейчас объявить фюрером и, взяв его покрепче в руки деловых людей, дать ему власть. В голове промелькнула мысль о фюрере германской промышленности банкире бароне Зейце, но Адем тут же ее отверг — не согласится, тут надо покупного…
Адем вдруг заметил: Нейман и Фукс никакого внимания не обращают на него, балабонят о чем-то своем да потягивают пиво. А он, Адем, для них, этих зондеркомандовцев, — ничто! Или вроде манекена… Адем прервал тайные мысли о поиске нового фюрера, прислушался.
Апель Фукс сказал:
— И дурачок, все за океан да в швейцарские банки на имя дедушки… Родство берет верх. Но ты, Иохим, меня не брани. — Фукс хихикнул. — Ты еще побываешь за океаном, в доме моего дедушки…
— Видел я твоего дедушку в белых тапочках в гробу.
— Да постой!
— Янки на стороне красных! — отрезал Нейман.
— Да погоди!
— А-а! У нас скоро новое оружие появится, — поддел Нейман Фукса. — Разобьем в пух и прах! А если не образумится твой дедушка, так и по нему трахнем из этого оружия… Я пошел на взрыв подземного завода. Весь славянский сброд подниму на воздух…
Нейман быстро собрался и, не взглянув на Адема, загрохотал вниз по лестнице. Фукс тут и подсел к Генриху Адему.
— Ну, капитан, — сказал он, — дай твою руку. Прямо скажу: ты, господин Адем, герой нынешней Германии! А они, — кивнул он на дверь, — крысы, крысы! Надо продержать город два-три месяца…
— А потом? — спросил Адем.
Фукс походил, походил по кабинету и, наклонясь, зашептал:
— Потом, господин Адем, США и Англия объединятся с Германией. Окажут всяческую помощь великой Германии. — И опять походил, походил, наклонился: — Переговоры по этому вопросу, можно сказать, завершились…
Апель Фукс тоже быстро собрался и ушел, оставив одного Адема в кабинете Неймана.
Адем вначале схватился за голову: «Майн гот!.. Какая неразбериха!.. Сперва столько городов разбомбить! Столько заводов уничтожить, а потом помощь оказывать Германии! Где же тут правда пословицы: «Ворон ворону глаз не выклюнет»?»
Он тоже начал ходить по кабинету, все думая, отчего так получилось: и в США, и в Англии в конечном счете у власти деловые люди — крупные промышленники, банкиры, крупные землевладельцы, — а поди ж ты, в войне выступили на стороне Советского Союза и крепко обессилили Германию. А сейчас спасают… «Как бы такое действо в ярмо не обратилось для Германии…»
Он открыл дверь и уже отсчитал пять скрипучих ступенек, замотал головой:
— Нет-нет! Уж лучше американцы, чем красные Советы! По крайней мере американцев, англичан можно, как следует изловчившись, прижать окрепшим капиталом и выдворить к чертовой матери!.. А большевики, коммунисты — это идеология, убеждения! Идеологию, убеждения не вытеснишь, не прижмешь! И не расстреляешь, наконец… Так будем стоять, Апель! Продержимся, Апель!
Внизу, в просторном зале бирштубе, отбеливала полы женщина с номерным знаком на спине «10».
— Хороша девка! — потрогал ее тростью. — Где хозяйка?
— Там, в детской, спит, наверное.
— Передай фрау Гретхен, что господин Генрих Адем зайдет через три дня, пусть она приготовит пять тысяч марок.
И ушел с поднятой на плечо тростью.
Из моечной комнаты появился Ганс Вульф:
— Марина, время настало… Комрад Сучков и комрад Крайцер дали мне указание перебросить тебя на виллу господина Адема. Быстро во двор, там закрытый фургон и одежда. Подробности в пути. Пока идет бомбежка, доедем…
Полковник Григорьев как-то не верил, что именно его пошлют прощупать Лаха, как он, этот чисто военный генерал, относится к предложению капитулировать, то есть, по-русски говоря, сдаться в плен со всем своим войском. Ну а когда вызвал к себе Григорьева генерал Акимов, приехавший в дивизию вместе с генералом Кашеваровым Петром Кузьмичом, да хорошенько потолковал с ним в присутствии своих помощников, имевших опыт по части переговоров о гуманном исходе сражения, Григорьев окончательно убедился, что пойдет к Лаху именно он, и никто другой.
Тут хватились, что не подобрали ассистентов, кто будет сопровождать полковника Григорьева — одному-то идти и опасно, и как-то непредставительно, все же официальные переговоры. Комдив Петушков вспомнил о майоре Кутузове — и фамилия в самый раз, да и внешний вид — знай наших. А Григорьев не согласился:
— Горяч, для такого дела требуются дипломаты, да еще знающие немецкий язык.
— Да кого же? — спросил генерал Акимов.
— Федько и Ильина, — назвал полковник Григорьев.
Дмитрий Сергеевич призадумался — и про себя: «Вот и пожалел… Да сколько же им прокладывать гатей под огнем противника? Да сколько же им, Ильину да Федько, бросаться на врага по минным полям?»
— Может, Кутузова все же? — сказал Кашеваров.
— Горяч! — стоял на своем Григорьев. — Сорвет переговоры. Ради своей фамилии не снесет малейшей обиды.
— Не снесет, — согласился Дмитрий Сергеевич и, посопев, сказал: — Вызывайте капитанов Федько и Ильина.
Вот и дали Петру Григорьеву двух ассистентов. И потом опять их троих вызывал Акимов. Вышли они, Федько и Ильин, от генерала Акимова и, дожидаясь на улице полковника Григорьева, пока он там слушал недосказанное генералом Акимовым, промеж собой говорят:
— Без оружия, да еще в сопровождении фрицев, я еще не имел удовольствия ходить, — сказал Федько трижды помеченному вражескими осколками Ильину.
— Так вот же оружие! — показал Ильин губную гармошку.
Федько эта шутка не понравилась, и он нахмурился. А Ильин опять:
— Немцы любят пиликать на губных.
— Так и пиликали бы себе без войны!
Ильин притих, поймав смысл федьковской фразы. «И верно, — думал он, — и пиликали бы себе. И не лилась бы кровь… И не пришлось бы мне в последнюю минуту войны идти к этому Лаху».
Федько продолжал:
— Может, тебе хватит, Ильин?
— Ты о чем, Федько?
— Да о твоих ранах.
— Да что мои раны!.. Ты лучше послушай, как я играю.
Федько послушал игру Ильина на губной гармошке, сказал:
— А чтоб тебя, так волнительно!..
Тут и кончился их разговор. Пришел полковник Григорьев, сказал:
— Ну ладно, поехали, товарищи.
Сели они в машину и вскоре прибыли на пункт встречи с немецкими парламентерами — подполковником Кервином, майором Хевке и переводчиком Янковским. При встрече посредничал Дмитрий Сергеевич, наш генерал. Он проверил документы об уполномочии, проверил, чтобы у тех и других не было оружия. Ильин показал губную гармошку:
— А это можно, товарищ генерал?
Дмитрий Сергеевич не знал, можно или нельзя, и у него вышли затруднения, из которых вывел нашего генерала переводчик Янковский.
— Это можно, — сказал переводчик, предварительно посоветовавшись с подполковником Кервином и майором Хевке.
И пошли они — Григорьев, Федько, Ильин и Кервин с переводчиком Янковским, а Хевке остался среди наших как бы заложником, чтобы иметь гарантию, что советских парламентеров не тронут при любом ответе Лаха.
Хевке тут же попросил шнапса. Наши подумали, что немецкий майор, пожалуй, любитель спиртного. Принесли и уважили. Оказалось, что Хевке таким способом решил притупить страх. И это все заметили и поняли: когда Хевке поднес ко рту стакан — рука его дрожала, а зубы клацали по стеклу. Но он выпил и, когда немного взял себя в руки, сказал по-русски:
— Я очень устал, господа. И что бы там ни произошло, а я не вернусь в свою дивизию. Честное слово, устал… И будь она проклята, эта война.
Наши ему еще налили стакан, но он отказался и тут же уснул в землянке.
А Григорьев, Федько и Ильин прибыли в бункер командующего немецкими войсками генерала Лаха. Еще в пути им завязали глаза. Сняли повязки уже в подземелье, и тут они увидели и часовых при оружии, и бегающих из отсека в отсек штабников. Полковника Григорьева, как старшего из парламентеров, представили Лаху. А Федько и Ильин остались за дверями, в коридоре. И стоят они, осыпаемые взглядами бегающих из отсека в отсек штабников да часовых при оружии. Ильину сделалось донельзя тягостно стоять, и он вынул гармошку. Один из часовых — цац его за руку. Дунул раз, второй. Потом говорит подошедшему ефрейтору:
— Пунке, попробуй.
Пунке попробовал. Ладно у него получилось, хотя и тихо, но ладно. Часовые успокоились. Пунке спросил:
— Наша?
Ильин ответил:
— Нет, русская.
Ефрейтор не поверил и начал и так и эдак крутить в руках губную гармошку. Ну и вернул ее Ильину с выражением недовольства.
Федько не стерпел:
— Разве хуже вашей?
Один из часовых прикрикнул на Федько. Тут и Федько и Ильин положили руки за спину. И так они продолжали стоять, дожидаясь полковника Григорьева.
Лах, приняв от полковника Григорьева листовку с текстом условий капитуляции, подписанную самим маршалом Василевским, в то время координирующим действия всех наших войск в Восточной Пруссии, сразу не стал читать ее, а положив на стол, призадумался. А прочитавши, сказал:
— Я подумаю…
— Сколько вам, господин генерал, на это потребуется времени? — отчеканил полковник Григорьев.
— Это уж слишком! — заупрямился Лах.
— Господин генерал, мы не можем держать войска в бездействии, — пояснил Григорьев Лаху. — Представитель нашего Верховного Главнокомандования приказал прекратить штурм города только на время переговоров. Вы понимаете?..
— Лерэн зи, битте, мих нихт, герр Оберст![7] — опять вскипел Лах.
— Господин генерал, или вы подпишете сейчас, или штурм будет продолжен. Ваши войска не в состоянии сражаться, они сломлены окончательно. Вы, господин генерал, как военный, должны понять: дальнейшее сопротивление ваших войск совершенно бессмысленно!
На часах в прекрасном деревянном футляре, которые цокали на стенке за спиной Лаха, время подходило к одиннадцати.
— Куда я должен явиться и в какое время? — спросил Лах, сломленный настойчивостью полковника Григорьева.
— В листовке все изложено, господин генерал. В двадцать четыре часа вас встретит группа наших офицеров и проводит в штаб дивизии.
Лах вновь прочитал условия и, взглянув на Григорьева совершенно остывшими глазами, подписал и сказал:
— Возьмите…
И отвернулся к часам. И стоял так, лицом к часам, ждал, когда Григорьев покинет кабинет. Потом, все так же не поворачиваясь, нажал на кнопку звонка. Вошел адъютант. Лах приказал:
— Проводите господина полковника.
Григорьев, прежде чем уйти, повторил:
— Ровно в двадцать четыре часа, господин генерал, мы встретим вас в указанном пункте.
— Да уходите же! — воскликнул генерал Лах тем голосом, каким голосят люди при крайней необходимости.
На обратном пути, когда сняли повязки и когда немецкие провожатые отстали, Федько и Ильин в один голос провозгласили:
— Подписал!
— Подписал!
— Без волокиты!
Это вызвало у Григорьева смех. А Ильин, глядя на смеющегося полковника, приладился к губной гармошке. И все они, втроем, отметили пляской свое хождение в самую берлогу врага.
Но плясали чуток рано: генерал Лах к двадцати четырем ноль-ноль не появился в назначенном пункте для сдачи в плен — ни сам, ни офицеры его штаба. И пришлось Григорьеву, Федько и Ильину вновь идти к этому самому Лаху.
Но не сразу пошли они, а спустя часа полтора, когда Акимов принял решение: идти надо и Лаха этого привести.
Проснулся Хевке и несколько минут никак не мог сообразить, где он находится и кто это пиликает на губной гармошке. А пиликал Ильин по просьбе Федько: «Сыграй-ка, Ильин, «Родину». Так Хевке по этой напевке и осознал наконец, что он находится в том же русском блиндаже, и, осознав это, воскликнул:
— Аллес! — По-нашему вроде: «Все, амба!» Опознал он и Федько, и Ильина. — Живы! — с удивлением произнес Хевке.
А Федько так ему ответил:
— Подлюка ваш Лах! И трус!
Хевке, конечно, догадался, что это было еще не все и что им, Федько и Ильину, придется второй раз рисковать жизнью на самой последней минуте боев, ибо Хевке знал, что эсэсовцы уже готовы начать свою операцию. Жалел ли он Федько и Ильина, этого никто не знает, но, похлопав глазами, Хевке сказал:
— Вас пошлют? Там эсэсовцы…
Шнурков возвратился от майора Кутузова к одиннадцати часам вечера, когда штурмовая группа Алешкина вовсю хозяйничала в занятом доме, теперь сплошь исклеванном снарядами и минами.
— Кутузов приказал не остужаться, кипеть до конца! — крикнул он во все горло.
Алешкин позвал Шнуркова в соседнюю комнату. О чем они там говорили, никто не знал. Шнурков вскоре возвратился и занял место у амбразуры. Сеня Пальчиков поднял связку гранат, сказал Илюхе:
— Не остужаться?.. Ты не трепись, Шнурок! Без тебя соображаем.
Алешкин, заметив меня, удивился:
— Ты еще здесь! — Он с минуту раздумывал, совершенно белая его голова склонилась к плечу. — Ты должен уйти, ты обязан уйти.
— Генерал Лах схвачен эсэсовцами за глотку, — продолжал щеголять своей осведомленностью Шнурков.
«Ну и пусть, — подумал я. — Никуда он не денется».
В условиях о капитуляции значилось десять пунктов.
1. Офицеры оставляют себе холодное оружие (но только холодное).
2. Каждый офицер может взять с собой личного ординарца.
3. Личные вещи офицеры имеют при себе (могут нести их сами или используя ординарца).
4. Войска собираются в роты или взводные колонны под командованием офицеров или унтер-офицеров.
5. Оружие и боеприпасы иметь до встречи с русскими войсками, после чего они сдаются русским.
6. В голове взводных колонн до достижения рубежа русских войск нести белый флаг.
7. Маршрут: из города по железнодорожному полотну западнее временного моста к Нассер — Гартен.
8. Немецкие войска в строю русскими войсками не обстреливаются.
9. Удерживаемые опорные пункты будут уничтожаться русской армией.
10. Приказание выполнить немедленно.
Со звоном в голосе прочитал Шнурков листовку, врученную ему для сведения майором Кутузовым.
А лейтенант Алешкин смотрел на меня совсем не так, когда требуют немедленного повиновения.
— Послушай, Шнурок, а ты не врешь? — спросил Пальчиков, все время стоявший у пулеметных коробок с лентами.
— Ну довольно, по местам! — распорядился Алешкин и кивнул мне: — Сухов, как там наша мадам?
— Это что еще? Баба, что ли? — заинтересовался Шнурков.
— Ихнее дите, — сказал старший сержант Грива и показал на дверь комнаты, где находилась девочка Эльза.
Развиднялось очень медленно, значительно медленное, чем поднимается в бесконечную гору арба, запряженная ленивыми волами; едешь, едешь — и нет конца извилистой, облезлой дороге, а колеса еле перекатываются. Да, вот такое чувство.
Напротив, через улицу, возвышается серая громада — дом не дом, корабль не корабль, вообще сооружение чисто прусского зодчества. Лейтенант Алешкин приказал старшему сержанту Гриве вести за этим зданием непрерывное наблюдение. Сам же Алешкин, усевшись возле зажженного фонаря, весь отдался изучению карты с тактической обстановкой.
Арба может остановиться, а время — нет. Апрельское утро хотя и медленно, но заметно продирает глаза. Туман оголил угол серого дома, и угол теперь видится носовой частью корабля, как из-под воды вынырнул и застыл, тараща глаза-иллюминаторы. Иллюминаторы — это амбразуры, из которых время от времени полыхают огни, затем слышатся затяжные рыки: фашисты бьют из фаустпатронов…
Сине-желтые, ярко-кровавые блики, проникнув через амбразуры, дрожат на полу, на стенах и даже пятнят потолок. Бесконечные разрывы бомб и снарядов, шум падающих стен, крыш и потолков, шипение воды в каналах — все это оборвалось, затихло в двадцать три часа, видимо, в тот момент, когда Лах еще не знал, что эсэсовцы будут расстреливать сдающихся, и подписал приказ о капитуляции…
Блики дрожат. В тишине одиночный рык фаустпатронов как удар грома над головой. А Шнуркову хоть бы хны! Он смеется. Смеется необычно — хохочет звонко и затяжно.
— Опять ему смешинка в рот попала, — серьезно говорит Пальчиков. — Ты, случаем, не клоун? Может, в цирке работал?
Шнурков посмотрел в амбразуру, сказал:
— Сволочи, своему начальству не подчиняются! Приказано идти в плен, а они стреляют.
Грива промолвил:
— Це ж хвашисты! — Теперь Грива иногда говорил по-украински.
Алешкин, подумав, кивнул Илюхе:
— Значит, если до половины шестого не прекратится огонь, берем штурмом?
— Так точно, товарищ лейтенант.
— По-русскому обычаю, перед дальней дорогой треба присесть, — сказал Грива, подмигивая Пальчикову, который тотчас же отозвался:
— Товарищ лейтенант, разрешите, я заштопаю вам шинель?
Мне показалось, что Грива, Шнурок и серьезный и в то же время откровенный Пальчиков что-то темнят и неспроста оттягивают время атаки.
Алешкин сказал Пальчикову:
— Быстро можешь?
— Могу.
— Штопай! Грива, что они там?
— Кто, товарищ лейтенант?
— Кто-кто! Противник…
Грива медленно приподнялся, отсвет пожара зарумянил его лицо.
— Сейчас саданет, товарищ лейтенант.
— Шнурок, дай иголку, — попросил Пальчиков.
— Ах, дурья башка, забыл дома. Сбегать?
Грива пригнулся:
— Да нет, рядом. Ташкент, Пехотная, шесть.
Грянул выстрел. Грива отряхнул кирпичную пыль, похлопал глазами:
— Це ж совсем рядом.
Алешкин кивнул Шнуркову:
— Ты разве из Ташкента?
— Оттуда, — сказал Илюха и подал Пальчикову иголку. — Пехотная, шесть, товарищ лейтенант.
— А я думал, что ты из Киева, — сказал Алешкин.
— Это я из Киева, — сообщил Грива, отмахиваясь от дыма, хлынувшего в амбразуру.
— Закрой амбразуру! — крикнул Пальчиков. — Дышать нечем. Вот, — подал он Гриве какое-то рванье, — заткни.
— Я не люблю в темноте, — сказал Шнурков и тут же залился многоруладным смехом.
— Значит, клоун! — утвердился в своей догадке Пальчиков, бросив тряпье в угол. — Вот нитку вдену, потом заткну… Я и впотьмах могу шить и штопать. А штопать мне — раз плюнуть.
Шнурков остыл и, все глядя на Пальчикова, сказал:
— Закройщик из Торжка. А говорил, что учитель танцев.
— Штопай! — вскрикнул Алешкин и опять посмотрел на меня.
Я подумал: в условиях о капитуляции есть пункт девятый. Он гласит: «Удерживаемые опорные пункты будут уничтожаться русской армией». Этот проклятый серый, угластый дом с бойницами и изрыгающий фаустпатроны, видимо, придется уничтожать, похоже, его гарнизон наплевал на приказ генерала Лаха… И может быть, кто-то из нас, а может, и вся группа за какой-то час, минуты или секунды до полной капитуляции вражеского гарнизона ляжет костьми, не увидев и начала того, что будет потом…
Дом-корабль, или, как его там, дом-крепость, что ли, а вообще-то, и сам город-крепость, и каждый его дом-крепость хоть и медленно, а все же наконец оголили свои закопченные бока по самое днище: от павшего тумана остался лишь мокрый след. Грива это заметил тотчас, как только колыхнувший ветер сорвал с амбразуры дымовую штору. Дом этот действительно похож на корабль. И Грива удивился:
— Экая штуковина, сам черт зубы обломает!
— А если с обратной стороны зайти? — сказал Алешкин, подняв голову.
Пальчиков, откусив нитку, начал рассматривать свою работу. Видимо, не понравилось, и он сказал:
— Изнанкой налицо, сейчас перешью. Шнурок, дай нож.
— Распарывать будешь?.. Ты мне импонируешь, рыжий, семь раз распори, а один раз зашей. Сейчас сбегаю…
— Куда? — спросил Алешкин и тоже начал рассматривать штопку.
— В Ташкент, товарищ лейтенант. Пехотная, шесть.
— Це ж бисов Шнурок, — заметил Грива, — его враз не поймешь.
— Ладно, распарывай, — согласился Алешкин и отдал свой нож, — три минуты — и не больше.
— Управлюсь, — согласился Пальчиков. — Подсвети…
Я подсветил карманным фонарем. Шов был ладпым.
— Очень прилично, — сказал я.
Но Пальчиков распорол. И тут раздался крик Гривы:
— Есть белый флаг! Есть, товарищ лейтенант! Ура-а-а! Ура-а-а-а!..
Алешкин прыгнул к Гриве одним махом, как изголодавшаяся рысь, наконец выследившая жертву. Оттолкнул сержанта и по грудь всунулся в амбразуру.
Я смотрел в щель. Щель была горизонтальной, и я охватил довольно большое пространство по фронту. Белый флаг нес низкорослый немец, то и дело спотыкаясь и падая среди воронок, камней, обломков, мотков колючей проволоки. Когда идущий в плен падал, белая простыня, колыхавшаяся от ветра, накрывала его, и немец несколько секунд лежал неподвижно, сжавшись в комок.
— Ну-ну, без дураков! — кричал ему Шнурков.
— Да не шуми, — сердился Пальчиков и, как бы оправдываясь, добавлял: — А я говорил, что у них нет совести. Видать, проснулась все же. Подчинились своему Лаху.
— Це ж, братцы, кинец последнему очагу, — сказал Грива и похвалился: — Перед штурмом от Параськи получил письмо. Ой и гарна дивчина! — Он спрыгнул на пол. Я тоже покинул место у щели.
— Что ж, — сказал Алешкин, глядя на меня, — готовься встречать. Немецкий ты знаешь…
Я кивнул.
Однако переводчик не потребовался. Едва протиснувшись через узкий вход, немец застрекотал по-русски:
— Имею честь, капитан Генрих Адем. — Немец был ранен в руку. Кровь, стекая «по разбухшим и грязным пальцам, тяжелыми каплями падала на цементный пол. — Я есть парламентер, — продолжал капитан Адем, измеряя нас оценивающим взглядом.
— Старший сержант Грива, перевяжи! — приказал Алешкин и почему-то отвернулся, белая его голова склонилась на грудь. Грива хлопал глазами — он совершенно не понимал Алешкина.
— Не могу, — прошептал Грива.
— Сеня, окажи помощь! — переключился Алешкин на Пальчикова.
Дом, в котором мы находились, выпирал далеко вперед от общей линии наших войск и представлял удобный объект для окружения силами противника, но об окружении никто из группы не думал. Весь прошедший день по примеру других групп и подразделений мы огнем своим выколачивали из руин белые флаги. Нашей группе в этом отношении не очень везло.
А соседям справа и слева везло — перед ними чаще из руин поднимались белые флаги, и противник сдавался в плен целыми ротами и взводами.
Пальчиков, хотя и был вызван ласкательно, тоже но сдвинулся с места, лишь выпрямился во весь свой трубный рост.
— Ослобоните, товарищ лейтенант, фашиста не перевязываю…
— Шнурок!
— Тут я, товарищ лейтенант.
— Выполняйте приказ!..
— Я потерял индивидуальный пакет.
— Приказываю!!! — взорвался Алешкин.
Шнурков заморгал, виновато взглянул на меня, потом на Гриву, на Пальчикова. Грива отвернулся, Пальчиков вдруг наклонился к вещмешку и начал рыться в нем. Я сказал:
— Разрешите мне?
Пальчиков пнул ногой вещмешок. Старший сержант Грива трахнул кулаком по кирпичной стене:
— Це ж хвашист!
Я подошел к немцу, то есть к капитану Адему. Перевивал рану. Она была неопасной, легкой. Я перевязал, строго придерживаясь правил, и кровь перестала сочиться. Хотел было вытереть кровь на полу, но немец вырвал из рук простыню.
— Я обязан возвратиться, — сказал парламентер, вытягиваясь и выпячивая передо мной грудь. Шинель на нем была изорвана, в пятнах крови, с подгоревшими полами. Но капитан Адем держался еще лихо. — И имею честь сообщить вам, что условия капитуляции недействительны: генерал Лах передал командование войсками генералу Губерту. Имею честь передать просьбу генерала Губерта на двухдневное перемирие. В противном случае мы готовы открыть огонь.
— Кто это «мы»? — оборвал пруссака Алешкин. — Я требую доложить, сколько вас в том доме? Только без вранья! — предупредил Алешкин. — И кто командир гарнизона?
— Хорошо. — Усы у капитана Адема шевельнулись. — Мой гарнизон состоит из отборных солдат фольксштурма. На данный момент, пять часов утра, я имею в своем распоряжении шесть фаустпатронов, пятнадцать пулеметов и три орудия…
— Врет он… — сказал Пальчиков.
— Запугивает! — крикнул Грива, не отрываясь от наблюдения.
Капитан Адем обиделся. Это было странно, но он действительно обиделся: поморгал круглыми глазами и, выпятив грудь, сказал:
— Молодой человек! Вы знаете, кто я есть?
— Гля! — сказал Пальчиков. — Неужели король прусский?
— Коммерсант имперского правительства. Я был в России, закупал кожу и пшеницу. Имею благодарность от фюрера, вождя немецкого народа.
— Заткнись! — крикнул Шнурков.
— Так что вам надо, господин Адем? — спросил Алешкин и на всякий случай попросил Шнуркова отойти подальше и заняться своим делом.
— Хорошо! Вот мои условия: в знак согласия на двухдневное перемирие вы должны покинуть этот дом и отойти на полкилометра к своим войскам.
— А если не уйдем?
— Я прикажу уничтожить вас. Я хорошо осведомлен. Хорошо знаю: русские не нарушат выработанные условия капитуляции, не откроют огня по нашим позициям, и вам помощи ждать неоткуда.
Я напомнил:
— Согласно девятому пункту условий капитуляции удерживаемые опорные пункты будут уничтожаться русской армией.
— Лах смещен, его приказ не имеет силы. Гарнизон крепости имеет другой приказ, приказ Губерта. На раздумье даю пятнадцать минут. Имею честь!
При выходе он упал, кубарем скатился по разрушенным порожкам. Древко флага поломалось, и он, взяв простыню здоровой рукой, понес ее над головой не оглядываясь. Я заметил лежащий среди битого кирпича кожаный бумажник. Поднял и нашел в бумажнике фотокарточку Адема. На снимке Адем восседает в кресле и курит сигару. Усы у него закручены кверху, прическа на пробор, на пиджаке какая-то медаль.
Пальчиков готовил связки гранат. А впереди, через улицу, все маячила серая громада, похожая на корабль, и плевала в нашу сторону огнем. Но стены, потолок выдерживают, покачиваются, однако не разваливаются, что ни говори, а немцы умеют обстраиваться. И похоже, с прицелом… на военные действия.
Адем, возвратясь с переговоров в свой дом-крепость, тотчас же поднялся на чердак и тут обнаружил: часть крыши, обращенной в сторону центральной площади, разобрана, орудие перемещено к образовавшейся дыре и нацелено для стрельбы по командному пункту Лаха. Адем поглазел через дыру на видимую часть города — ему стало нехорошо, оттого что город показался ему тонущим в бурлящем море дыма и огня: утренний ветер раздувал пожары, кудрявил дым… В отверстие залетело несколько искр, покружив светлячками, они опустились на пол и вскоре погасли.
— Господин капитал, все готово для обстрела, — доложил ему сержант орудийной прислуги.
— По своим? — вкрадчиво переспросил Адем.
— По изменникам, господин капитан.
— А тебя как зовут, сержант?
— Отто Людендорф…
— Людендорф?
— Да, Людендорф.
— Знаменитая фамилия. Людендорф разбил русскую армию. Историю изучал? — подсел к Людендорфу Адем.
— Так это мой дед, господин капитан.
— Дед?! Садись, господин Людендорф, — показал Адем на диван. — Так знаменитый Людендорф твой дед?
— Так точно, господин капитан.
— Тогда я не понимаю твои действия…
— Какие действия, господин капитан?
— Людендорф громил русских, а ты куда нацелил свое орудие?!
— Так приказал майор Нагель…
— О да! — буркнул Адем. — Позовите ко мне капитана Неймана.
— Да где же я его возьму?.. Тут такое дело, господин капитан, — зашептал сержант. — Приходил профессор Теодор, ну… и увел Неймана с собой вроде бы по срочному делу…
— Ну-ну!
— Это какое-то недоразумение, господин капитан.
— Ну-ну!
Людендорф поднялся и крикнул солдатам, чтобы они шли на первый этаж.
— Так ты Людендорф-младший?
— Младший, господин капитан… И мне тоже не верится, чтобы генерал Лах… Я так думаю, господин капитан, что тут полиция что-то напутала…
— Ну-ну!
— Я не верю, господин капитан, чтобы наша армия сдалась. Мой дед Людендорф…
— Верно, верно, сержант, вся надежда на армию. Полиция хороша в мирные дни, а теперь она что-то путает. Я доподлинно знаю: генерал Лах ревностный почитатель военного таланта вашего деда, генерала Людендорфа. А полиция что-то путает.
— И я так думаю, господин капитан, путает…
— Так и перенацель орудие на русских, — настаивал Адем, все глядя на Людендорфа-младшего и думая об оттяжке сдачи города. — Русские не способны одержать победу, слабая нация, Иваны да Марьи! Сидоры да Феклуши. Что ты спишь, мужичок, уж весна на дворе… Понял? Они еще спят, спят. Сам бог и сама история вручила нам меч, чтобы завоевать!.. Чтобы покорить.
Людендорф-младший слушал, слушал Адема и осторожно заметил:
— Так вот же они, господин капитан, вот же пришли в наш город… Проснулись, значит…
— На это есть своя причина, господин Людендорф.
— Причина?
— Да! Политики вмешались в дела нашей армии. И вообще нехорошо, когда политики вмешиваются в дела немецкой армии. Нам сейчас нужны людендорфы, гинденбурги, шлиффены! А уж мы их оденем, обуем и вооружим! Кто платит — тот и заказывает музыку! Ты согласен?.. Тогда перенацель орудие в сторону красных. Наш выстрел может стать историческим, может повернуть дело к лучшему. И может статься, что мы с тобой войдем в историю как герои-спасители.
— А полиция, господин капитан? А приказ господина майора Нагеля?
— Так они же путают! Я не верю, чтобы генерал Лах продался русским. Он истинный патриот. Без генералов наша империя ничего не стоит. О если бы сейчас встали из гробов Вильгельм, Людендорф, Бисмарк да возглавили бы правительство!
Людендорф-младший почесал волосатую грудь, потом закурил сигарету и, выпустив дым тугой струей, спросил:
— Значит, приказываете не стрелять по изменнику Лаху? Значит, ты обвиняешь фюрера?!
— Господин Людендорф! — встревожился Адем и поднялся. — Я не понимаю…
— Фюрер приговорил Лаха к смертной казни.
— Это ошибка. Фюрер голый король, — уже потише сказал Адем.
Сержант опять пустил тугую струю дыма, да не вверх на этот раз, а в лицо Адему.
— А приказ обер-фюрера Роме? Значит, вы заодно с изменником Лахом! — Людендорф поднялся. — Отпустите! Я хочу домой, господин Адем, отпустите. Никого уж не осталось. И Нагель смотался. Тоже вроде бы но вызову профессора Теодора…
Адем устало опустился на диван, смежил веки: перед его мысленным взором появился профессор Теодор. «Фу! — замотал Адем головой. — Не поймешь, на какую лошадь ставить! Кого запрягать».
К ночи Адем остался в своем доме один со своей экономкой фрау Энке. Он спустился в кабинет, посмотрел в окно. Город горел, рушился, разваливался под ударами артиллерии и бомбежек. Сестра Гизела уж дважды входила в кабинет, уговаривала выйти из подвала подземным ходом, ведущим в еще не занятый русскими квартал, бросить все и пробираться на виллу, расположенную в лесу, на берегу залива.
— Господин Апель уже сошелся там с американцами. Они, как утверждает Апель, вывезут нас на подлодке, — уговаривала Гизела.
— Это не твой вопрос, Гизела! — кричал на сестру Адем. — Американцы хуже русских, только положи им в рот палец, оттяпают руку! Еще не все потеряно. Фюрер применит новое оружие. Я сам вкладывал капитал в это оружие. И я, в известной степени, могу требовать от фюрера…
На рассвете Гизела отчаялась пробраться в свой особняк к оставленной там малютке Эльзочке: хоть дом подвергался обстрелу, но она не знала, что он уже занят русскими. Адем же не говорил ей об этом, чтобы не поднимать в своей семье паники. Он все выглядывал из окна, старался понять, пойдут ли в контратаку на русских накопившиеся на противоположной стороне широкой улицы, за домами, немецкие солдаты… Если пойдут, то русские будут остановлены, не прорвутся к его пакгаузам, портальным кранам. А там и новое оружие заговорит. «Нет, Гизела, ты в мой вопрос не лезь. Я же не зря кормил, одевал армию!» Начиналась зорька, гул канонады немного ослаб. В кабинет вошел капитан Нейман в забрызганной кровью одежде. Молча достал из бара бутылку вина, приложился к горлышку.
— Вам чины дают за что?! — прицепился к нему Адем. — Я не вижу порядка!
— Это я их выследил, — непонятно о ком сказал Нейман и воззрился мутным, отсутствующим взглядом на Адема. Потом опустился в кресло, сомкнул веки.
— Я был дураком! Дураком! — начал плакаться Нейман неизвестно на что.
— Молчать! — опять взревел Адем. — Твоя дурость — тьфу! Я имел возможность стать фюрером всей германской промышленности… Да поскупился на три миллиона. А сам Адольф Гитлер в один день превратился в миллиардера. Однако капитал достался дураку!.. Полез на Россию. Тьфу! А надо бы втихую, за горлышко… Капиталом надо уметь командовать. И это дается с молоком матери.
Адем посмотрел в окно:
— Наши поднялись, пошли!.. Фрау Энке, рюмку коньяку!..
Цепи контратакующих катились по изрытой воронками улице, волна за волной. Впереди со штандартом в руках бежал тонкий майор, в котором Адем признал разжалованного генерал-лейтенанта графа Шпанека. Граф бежал, перепрыгивая воронки. И Адему казалось: сейчас, как только подразделения подтянутся, выровняются, майор повернет свой полк чуть левее, займет дома, прикрывающие его особняк от линии фронта, создаст здесь непробиваемую оборону, и он, Адем, окажется в надежной безопасности. Но со стороны линии фронта вдруг прогудело, прыснуло огненными струями и граф упал: черное полотнище штандарта, колыхаясь и опускаясь, накрыло майора.
Бежавшие вслед за графом залегли, прижались к вспоротому минами асфальту…
В эту минуту, когда залег контратакующий полк, совершенно неожиданно для Адема в ослабевающий гул боя отчетливо ворвался голос репродуктора: «Внимание, внимание! Гитлер проиграл войну! Солдаты, сопротивление бессмысленно! Говорит национальный комитет «Свободная Германия». Солдаты, складывайте оружие. Этим вы спасете Германию от полного, смертельного краха!»
Адем полностью онемел. Фрау Энке схватилась за голову и потом, подойдя к окну, прокричала:
— Это голос моего сына Густава!..
— Да-да! — подхватил Нейман. — Это я выследил Крайцера по приказу профессора Теодора. Он ведет передачу из твоего подвала, господин Адем.
Залегшие цепи атакующих отползли за дома, из-за которых они выкатились зелено-грязными волнами. Еще раз прозвучал призыв складывать оружие. Теперь пришел в себя, окончательно понял Адем: говорил Густав Крайцер — и было надвинулся на фрау Энке, но все время стоявший у бара с бутылкой в руках Нейман резко произнес:
— Господин Адем! Я обязан арестовать тебя как сообщника Густава. Кто перед войной провозглашал Густава Крайцера как лучшего немецкого рабочего? Ты, господин Адем. Твой дом окружен моими солдатами… Я обязан арестовать тебя!..
У Адема округлились глаза, задергались усы.
— Да когда это было! Нейман, я еще коммерсант Адем! И Германская империя еще держится на таких, как я.
Строгость с Неймана сразу спала, и он резко повернулся к фрау Энке, ожидавшей своей участи.
— Фрау! — процедил сквозь зубы капитан. — А ну за мной!
Во дворе солдаты пробовали ломиками снять железную дверь с подвала, но дверь не поддавалась. Нейман растолкал солдат, приказал фрау Энке звать Густава, чтобы он вышел из подвала на ее зов.
— Густав, это я, твоя мама! — позвала фрау Энке.
Из-за двери послышалось пение «Интернационала».
— Прекратить! — потребовал Нейман. — Я могу пощадить, если ты выйдешь добровольно.
— Вы палачи! Вам нет места на земле! — кричал и барабанил в дверь из подвала Крайцер. — «Смело, товарищи, в ногу… Духом окрепнем в борьбе», — запел Густав.
— Зови же! — Нейман тряс фрау Энке, бил ее головой о дверь. — Это ты его тут прятала, седая!..
— Сынок, Густав, ты честный немец! Густав, не выходи, они убьют тебя! — изо всех сил прокричала фрау Энке.
— Мама! Я сейчас, мама, потерпи малость…
— Сынок, там есть подземный выход… Густав…
Нейман с размаху ударил ногой фрау Энке в живот, и она присела, скрючившись, с тяжким продыхом произнесла:
— Сынок, меня бьют, я умираю…
— Ломайте дверь! — Нейман набросился на солдат: — Рушьте, черт побрал бы! — Он начал сам бить ломиком.
В подвале раздался взрыв, дверь отлетела, сшибла с ног Неймана, отбросила от подвала. Он схватился за правое плечо — оно было все в крови. Но Нейман все же поднялся, потребовал к себе Адема. Сквозь адский шум в голове расслышал:
— Убежал твой Адем… Ищи своего Адема на его вилле.
— А Крайцер?
— Вышел к маме своей. Видно, не стерпел ее муки. Мы его прикончили…
Укрытая теплым шерстяным платком, Гретхен все никак не могла согреться. По стенам пивного зала шастали кроваво-багровые отсветы: снаряды рвались где-то вблизи, а может, даже во дворе. Но озноб проходил по всему телу не от грохота канонады, не оттого, что вздрагивал, покачивался пол, позвякивали в окнах стекла, а оттого, что она видела на глухих простенках надписи, сделанные рукой Теодора: «Мы победим — с нами бог!», «Мы бешеные».
«Бешеные… бешеные… Иохим, я бешеная, и ты бешеный! — куталась она в плед, не соображая, что же ей теперь делать. Как быть с детьми, они тоже не понимают, что происходит. А если сейчас откроется дверь и войдут русские с автоматами? Боже мой, ведь я ничего худого не сделала русским! Ну, держала девок… Так это же поощрялось и правительством, и полицией, и начальством лагерей. И потом, все это обычное дело — они работали, а я кормила их… Шустрых малость сдерживала, плеткой пугала, а иной на руки цепочку надевала».
— Иохим, мне страшно, холодно! — Она закрыла лицо руками, чтобы не видеть детей и эту надпись: «Мы бешеные».
Скрипнула дверь, кто-то вошел в зал. Ей не хотелось открывать глаза, что будет, то будет.
— Гретхен, кружку пива!
Голос Иохима. Гретхен поднялась. Иохим сидел за столом, на левом плече его алело кровавое пятно.
— Гретхен, встань к стенке! Вот сюда, — показал Нейман на простенок и взял в руки пистолет. — Приползут змеи, скорпионы. Они зальют тебе глаза ядом. Так лучше же умереть!..
— Иохим, я тебя поняла. Я сама об этом думала. Уже приготовила ампулы.
Отсветы от разрывов снарядов полыхали по всем стенкам бирштубе. Мальчик и девочка прятали глаза ручонками, то зарывались напомаженными, причесанными головками в одежды Гретхен, уже стоявшей у простенка, под портретом Гитлера, слегка улыбающегося и заложившего за борт френча руку. На полу валялась брошенная Нейманом дудочка, играя в бликах серебряной отделкой.
— И ты, дудочка, прощай! — кивнул Нейман на залитую бликом отсвета дудочку.
Гудение боя вдруг приостановилось, в пивном зале воцарилась тишина. Нейман слышал, как Гретхен надламывала «носики» у ампул, как при этом предупреждала мальчика и девочку, что следует пошире раскрыть ротик, втянуть в себя вкусненькое. И тогда никакой шум-гром не помешает «крепенько уснуть»…
— Иохим! — вскрикнула Гретхен.
— Ну? — отозвался Нейман.
— Может, нас и не тронут? Ведь лично я не убивала. В бирштубе я держала всего десять русских… Трое сами умерли, двое сбежали, а пятерых я вернула в лагерь… под расписку. Ты, наверное, преувеличиваешь наше положение. Может, деньгами урегулируем? Да и золото твое цело…
— Глупость болтаешь! — Он взял пистолет, покрутил его в руках. — Гретхен, а может, я им еще нужен? Жди меня, я побегу. Я им нужен, нужен! Они собрались на вилле Адема. — С этими словами он выбежал на улицу и вскоре скрылся в лесу.
Нейман шел напрямик, через горевший лес. Сильно пекло в спину, но огонь меньше подгонял, чем приближающаяся с каждым часом пальба, выстрелы орудий, разрывы снарядов. По всей горловине, выходящей к заливу, — и на дорогах, и на просеках, и на полянах — виделась беготня военных и цивильных. Лежали опрокинутые грузовики, раздавленные машинами телеги, изорванные перины, курящиеся пухом, как снежными вихрями…
Наконец потянулся сплошной лес. Запахло морем. Нейман вскоре понял: ненароком вторгся в пределы «тайной Германии», сплошь нашпигованной секретными объектами, подземными заводами, укрытыми лесом железными дорогами, бетонными укреплениями, но теперь уже в большинстве разрушенными подразделениями секретной службы, чтобы не досталось русским в качестве обвинения… Нейман взял чуть влево, напоролся на разлив воды, полностью забитый погибшими людьми. Вспомнились слова Теодора: «О тайной Германии никто не должен знать! Языки на замок — или пуля в лоб!» Среди расстрелянных, утопленных по одеждам он опознал и немцев… Он с тревогой подумал: «Не сбросили ли сюда русские десант? Не их ли это дело?» И шарахнулся правее, круто взял к лесу, видневшемуся темной грядой за поселком, раскинувшимся на равнине, вдоль шоссейки.
В поселок сразу идти не посмел, ночь отлежался в забитом пожухлой травой кювете, все представляя страшные картины расправы. Он знал, что в зоне «секретная Германия» по приказу Теодора действует, «заметает следы», группа бывшего ефрейтора, хорошо знакомого ему еще по Керчи, ныне лейтенанта Эрлиха Зупке.
«Это Зупке! Зупке! — вдруг вспомнил Нейман фамилию лежащего в воде лейтенанта. Кругом убитые. — Это дело русских! Русских! Немец немца не тронет…»
Взошло солнце, осветило местность. Вдоль дороги, по обочинам, лежали вороха брошенной амуниции: шинели, каски, котелки, лошадиная упряжь вперемешку с продуктами, кухонной утварью. Из-за одного вороха показалась молодая женщина с распущенными волосами, с наброшенной на плечи рваной прорезиненной накидкой. Она заметила Неймана, подошла, распахнула накидку — в одних трусах.
— Господин капитан, вот что стало со мной…
— Ты кто? — спросил Нейман, пораженный истерзанным видом женщины, которая тут же, увидя, как он потянулся к ней руками, отшатнулась от него в испуге и затем, перепрыгнув через кювет, побежала в лес.
На шоссе показалась грузовая машина, доверху нагруженная какими-то пожитками. Мчалась она быстро, но вдруг раздалась автоматная очередь — видно, пули прострочили колеса, — и машина осела, скособочилась, затем сползла в кювет. Из перекошенной кабины выскочил мужчина и, увидя Неймана, шарахнулся к лесу, потом, упав, скрылся в траве.
«Значит, русские в поселке, — встревожился Нейман и тоже хотел бежать в лес, но тут подскакал к нему на лошади лейтенант с автоматом в руке, приказал стоять на месте, не двигаться, а сам устремился к сползшей в кювет на шине, начал барабанить по кабине стволом автомата, громко кричать:
— Вылезай! Вылезай, бургомистр!
«Мой бог! Ведь это же лейтенант Зупке!» — по голосу опознал Нейман кавалериста и тоже подошел к машине.
— Эрлих, в чем дело? Ты не задерживайся, кругом снуют русские десантники. А хозяин машины удрал в лес.
Но Зупке все бил и бил по машине. Наконец он, видно, понял, что в кабине никого нет, спрыгнул с лошади, бросил повод, и лошадь побежала к лесу. Зупке вскинул автомат, ударил по ней длинной очередью, и та кувыркнулась через голову, упала на спицу, лопнули подпруги, седло отскочило, подпрыгивая, покатилось в пожухлую траву.
— Эрлих, в чем дело?! — Нейман никак не мог понять действия Зупке, который уже бил из автомата по машине. — Где твоя группа? Ты разуй глаза, русские уже в зоне.
— Ха-ха-ха! — вдруг расхохотался Зупке и, вскочив в машину, начал выбрасывать из грузовика упаковки: чемоданы, узлы, ящика, которые от удара об асфальт лопались, трещали, ломались, и из них, звеня и гремя, выкатывалась всевозможная посуда — хрусталь, серебряные, золотые сосуды. — Бери, бери, капитан, что твоей душе угодно.
Наконец Зупке устал, выдохся, сполз с машины и, отцепив флягу от поясного ремня, отпил несколько глотков, видно, спиртного, спросил:
— Ты откуда взялся?
— Я пробираюсь на виллу господина Адема, но забрел слишком вправо…
— А что у тебя за пазухой? — Зупке, не дожидаясь ответа, хватко расстегнул на Неймане мундир. — А-а, приторочил мину — «теодоровку»! Ты с ума сошел, капитан, взлетишь на воздух!
— Не взлечу, я держу ее на предохранителе. — Нейман застегнул китель. — А вообще, теперь все равно. Русские уже в зоне, и нам едва ли выбраться. Это дело русских, — показал он на вороха брошенной амуниции. Теперь он видел и разбитые, покореженные повозки, фургоны, неподвижные скрюченные тела погибших. — И разрушение секретных заводов подземного арсенала тоже дело русских.
— Конечно, что уж говорить, — сказал лейтенант Зупке и, поднявшись на ноги, молча бросился к месту, где раньше скрылся в высокой траве выскочивший из грузовика мужчина, одетый в кожаное пальто, как заметил капитан Нейман.
Зупке все же обнаружил хозяина грузовика, привел к машине и сразу учинил ему допрос, при этом тыча стволом автомата в отвислый живот мертвенно-бледного бедняги.
— Не отпирайся! — кричал Зупке. — Я знаю, что ты руководитель местной, — показал он автоматом на поселок, — местной национал-социалистской организации. И вдобавок еще бургомистр! Бежать собрался, Вербах! Нахапал — и бежать, бросил своих единомышленников по партии! Сколько раз в день орал во здравие фюрера? А теперь решил отмежеваться с награбленным… Ха-ха-ха! Сейчас же сожги машину!
На удивление Неймана, хозяин грузовика безропотно подпалил машину и потом, когда загудело пламя, выбросил руку в фашистском салюте перед лейтенантом Зупке:
— Хайль Гитлер! Отпусти, господин лейтенант. Все мы люди, и каждый думает… А война получилась для немцев никуда негодной…
— Улепетывай! — повелел Зупке, сорвав с Вербаха пальто. — Улепетывай!
Вербах рванул к лесу, лейтенант вскинул автомат, срезал его короткой очередью, когда тот уж одной ногой дотянулся до крайней сосенки…
Пламя гудело, жрало упаковки и саму машину.
— Я ничего не пойму! — признался Нейман. — Не разберусь…
— Ты не бледней, капитан! — Зупке подал Нейману флягу: — Пей и разумей… В зоне нет русских войск. Советики еще далеко. Моя группа по приказу Теодора ведет тут свою войну. Мы делаем все, чтобы показать местному населению кровавый режим русских. Вся моя группа переодета в гражданское. — Зупке сбросил с себя военный китель, и Нейман увидел на нем измятую, засаленную телогрейку. — Убивают русские партизаны, а не мои легионеры… Вот так-то, капитан!
На мотоцикле примчался низкорослый, с отпущенной черной бороденкой и одетый в женскую с меховой окантовкой кофту человек, козырнул Зупке:
— Господин лейтенант, группа готова к маршу!
— Продуктов не брать! Все, что реквизировали, оставить на улицах! — приказал Зупке. — На маршруте еще три поселка, — добавил Зупке вслед рванувшему в поселок мотоциклисту.
— Так вы и в самом деле своих грабите? — спросил Нейман едва слышно.
Зупке опять приложился к фляге, потом воззрился на Неймана:
— Ты не бледней, капитан, привычка свое берет… И где ты был, когда из нас, вот таких, как я, вытаскивали души обещаниями захватить весь мир?! И в этом мире, распятом вами, быть вечными господами! Душа распластана! Но скулить я не собираюсь, капитан. Да и нечем скулить, пусто! — Зупке забил себя в грудь. — Пусто! Нечем страдать. Не бледней, капитан! — Зупке вдруг приподнял автомат. — Теперь меня не отмоешь, и потом… потом на мой век хватит войн. И хватит фюреров, которым без меня не обойтись…
Он выше поднял ствол автомата, дуло уже смотрело в лицо Нейману.
— Ты убьешь меня? — спросил Нейман осевшим голосом. — Я ранен, — добавил он еле слышно, губы его совсем одеревенели.
— Убью, — качнул тяжелым подбородком Зупке. — У меня нет сил сдержать себя, хочу разрядиться. Уж ты извини, капитан, привычка. Четыре года грабил безнаказанно. Не бледней, капитан, я профессионал. Что у тебя в карманах?
— Пусто….
— У тебя — и пусто?! Дурака нашел. — Зупке опустил автомат. Его глаза, до того сверкавшие огнем, потускнели. — Профессор Теодор посоветовал мне делать записи. Я ведь окончил университет. — Он усмехнулся уголками рта. — Кто начал эту войну? Поляки! Кто зверствовал в эту войну? Советики! Вот это я и положу в основу своих будущих мемуаров. Ты, капитан, не бледней… И не удивляйся…
Издали послышался треск мотоцикла. Подъехал все тот же чернобородый, ряженный в женскую кофту, соскочил с мотоцикла, доложил:
— Господин лейтенант! Колонна уже подходит!
По шоссе приблизилась большая толпа, человек двести, все обвешанные чемоданами, узлами. Зупке вскочил в люльку, велел заводить мотоцикл. Солдат завел. Зупке приказал пока не трогаться и обратился к поднявшемуся на ноги Нейману:
— Капитан, страх невелик: на мине есть боевая кнопка, пальчиком нажми посильнее — и конец страху! Да ты не гляди на меня уныло! Я избавляю тебя от мучений… Легионеры, «пташники», трогай!..
«Да он сумасшедший! — подумал Нейман, когда остался один на обочине дороги. — А может, и не сумасшедший?» — робко возразил он себе и пошел искать тропу, ведущую к вилле господина Адема.
К утру он вышел к знакомой просеке. Поднималось солнце, и Нейман увидел, как вдали заблестели воды залива от упавших в них лучей.
— О лейтенант Зупке, я знаю устройство этой мины! — Нейман достал из кармана ножик. — Прежде всего перережу ремень. Господин Зупке, твой страх не для меня. Лейтенант Зупке, я вижу воды залива, я не дурачок, чтобы шарахаться от жизни, которая один раз дается человеку. Подумай, Зупке, один раз! И ни на минуту более!
Нейман поднес лезвие ножа к опоясавшему его ремню, готов был резануть, отшвырнуть от себя мину-страх, но воды на заливе померкли, под ногами закачалась земля, дошли звуки от разрывов тяжелых авиационных бомб, он отдернул нож от ремня и, словно бы одержимый принятым важным, единственно верным для него решением, ходко пошел по просеке вниз, не оглядываясь и все поспешая…
— Зупке, у меня свой исход! — произносил Нейман почти через каждые десять шагов на очень трудном для него пути…