Быть не может.

Из всех невероятных вещей, что мы видели, из всех неожиданных поступков, из всех предательств – этого я представить просто не мог.

Марко весь напрягся и крепко сжал пальцами рукоять Ищиса.

– О-о-о, нет, здоровяк, – пророкотал он. – Это тебе с рук не сойдет.

И он рванул вперед мимо жрецов. Прижав Торквина к стене, он приставил кончик меча к его шее:

– Скажи мне, что это все просто такая шутка, Торквин. Скажи мне. А потом – угадай что? Я все равно тебя убью.

– Что ты сделал с моей сестрой?! – Касс бросился к алтарю.

– Она спит, – ответил Торквин. – Не беспокойся, Касс.

Его голос звучал мягко, а не грубо. Слова складывались в четкие предложения. Неужели все это время он притворялся? Как он мог так нас провести? Почему мы не имели ни малейшего понятия, что делили все наши приключения… доверяли больше чем кому бы то ни было…

Омфалосу.

Торквин был не Торквином. Он был главой Института Караи. Человеком, обвинившим маму в предательстве идеалов их организации. Монстром, лишившим ее права жизни, из-за чего ей пришлось сфальсифицировать собственную смерть. Из-за Омфалоса я провел годы, считая, что у меня нет матери.

Кто-то мягко прикоснулся сзади к моей руке, и от неожиданности я подпрыгнул. Быстро обернувшись, я взглянул в до боли знакомое лицо.

– М… – начал я, но тотчас опомнился: – Сестра Нэнси! Как…

– Я руководила шлюпками, – пояснила она, – пока мы спасали имущество после затопления. Как только услышала о случившемся, я тотчас прибежала сюда.

– Ты в курсе?.. – я указал на Торквина. По моим щекам побежали слезы.

– Да, – напряженным голосом, который все же не смог скрыть переживаемое ею отвращение, ответила она. – Я удивлена не меньше всех остальных.

Марко не шевелился, но Торквину, похоже, не было никакого дела до лезвия у собственного горла.

– Как… Как ты мог так поступить?! – вырвалось у меня. – Мы доверяли тебе! Ты брал нас с собой на поиски локули. Ты… Ты…

– Ты едва не погиб за нас в Греции! – подхватил Касс. – Это все не имеет никакого смысла!

Алия со спокойным и насмешливым выражением лица вышла вперед:

– Ну надо же. Все эти годы я полагала, что Омфалос – лишь продукт воображения. Выдумка. Этакий современный Оз, фикция, выдуманная компанией перепуганных людей. Иногда я начинала думать, что, возможно, им являлся Радамантус Бегад. Я редко ошибаюсь, дорогой Торквин. Но в этот раз ты меня уел. Отпусти его, Марко. Я не позволю ему насладиться радостью быстрой смерти без должных объяснений.

Марко медленно убрал меч и отпустил Торквина.

– «Омфалос», – произнес Торквин странно нормальным голосом, – это слово, которое пришло к грекам от атлантийцев. Тебе это наверняка известно.

– Оно означает «центр всего», – тихо сказала Алия.

– Этим словом в Атлантиде обозначали правителя. Слово «омфалос» можно было применить как к королю, так и к королеве. Как это называется в вашем языке – именной суффикс? – Торквин улыбнулся. – Полагаю, вы уже встречались с моим очаровательным супругом Ула’аром.

Я не знал, то ли мне смеяться, то ли шлепнуть себя по лицу, чтобы проверить, вдруг я сплю.

– Чувак, не знаю, что дали тебе курнуть эти стариканы, – с этими словами Марко вновь поднял меч, – но ты Торквин. Виктор Рафаэль Квинонес. Ты не замужем и никогда не мог быть замужем за королем Ула’аром, жившим в Атлантиде тьму столетий назад. И без обид, Торк, ты никак не тянешь на Омфалоса. А теперь стяни с себя этот наряд, разбуди Элоизу, и давайте все уберемся отсюда. Нам еще надо разобраться со Сфинксом и зеленой глыбой.

Торквин поднял палец, и Ищис вылетел из ладони Марко. Развернувшись в воздухе, он лег рукоятью в руку Торквина, и тот опустил меч кончиком в пол.

– Чувак, ладно, как знаешь, – опешил Марко.

– Ваш любимый Торквин вернется к вам в надлежащий срок, – сказал Торквин. – Вы смотрите на его оболочку. Слышите его голос. Потому что я, Калани, более не существую в своей изначальной форме. Мое сознание, как бы это сказать… лишилось пристанища. Поэтому я на время одолжила тело вашего большого друга. У него есть свои преимущества, стоит признать. Но произносить слова этими непривычными к столь тонким движениям губами весьма нелегко.

– Да уж, наверное, – пискнула Нирвана.

Ну все. Хватит. Достаточно.

У меня голова раскалывалась. Мне необходимо было во всем разобраться. Значит, Омфалосом была Калани – все это время. Но сейчас Калани находилась внутри Торквина – что объясняло его странное поведение в последнее время. Сама эта мысль была безумной. Невероятная и не желающая укладываться в голове, она металась у меня в мозгу как потерявшая ориентацию в пространстве летучая мышь.

– Ты не веришь мне, мой золотой мальчик, – сказала Торквин-Калани, подходя ближе. – Однако ты наблюдал последствия проклятия Массарима, наложенного на моего супруга, которого безжалостного заточили в каменную статую.

– О-он проклял и вас тоже?! – ужаснулся я.

– О, да, – ответила Калани. – Массарим больше всех восхищался локули, после того как я их создала. Мне нравилось смотреть, как он радуется, летая, исчезая и творя все остальные чудеса, которые позволяли локули. Караи отнесся к плоду моих трудов с настороженностью, но моя гордость не дала мне к нему прислушаться. В тот момент я, Калани, вознесла себя над самой природой, приручила и обуздала ее! Но по мере того как все новые армии осаждали Атлантиду, как на нас обрушивались все новые землетрясения и погодные катаклизмы, упреки Караи были наконец мной услышаны. Он обвинил меня в том, что своими вмешательствами я породила возмущения в Телионе.

– Стойте, – перебил я. – В Телионе?

– Так мы назвали энергию, которая просачивалась через великий разлом, – пояснила Калани. – И эта энергия, как вам известно, являлась источником всего хорошего и прекрасного в Атлантиде. Тогда, благодаря мудрости Караи, я осознала, что локули должны быть уничтожены. Но когда я попросила Массарима вернуть их, он разозлился и воспылал местью. И так я узнала, что он тайно изучал магию, о существовании которой я даже не подозревала.

– Он наказал меня, свою родную мать и королеву. Обрек меня на вечную жизнь в качестве павшей королевы, худшее существование из всех возможных. После моей физической смерти мое сознание было проклято на полное слияние со всем, что осталось от Атлантиды. Со временем я научилась вселяться в тела низших живых существ, в крыс, стервятников, крабов и насекомых. Столетия ушли у меня на то, чтобы набраться достаточно сил для овладения созданиями более сложными. А когда я наконец научилась вселяться в обезьян на острове, фортуна начала поворачиваться ко мне лицом.

– То есть те обезьяны, что провожали нас через джунгли в безопасное место, когда мы в первый раз пытались сбежать из Института Караи… – понял я. – Они казались такими развитыми…

– А, всегда пожалуйста, – усмехнулась Калани. – Меня воодушевило прибытие Германа Вендерса, не говоря уж о строительстве Института Караи. Я многому научилась, следя за ними в своих животных обличьях. Можете себе представить, как ничтожны были мои возможности как ученого из-за пребывания в столь примитивной физической форме. Но за последнее столетие с помощью особенно сообразительных шимпанзе мне удалось незаметно для людей украсть немало средств связи, на основе которых в итоге я создала свое собственное коммуникативное устройство. Только вообразите! Не владея способностью к речи, я могла с помощью сообщений общаться с Радамантусом и остальными! К моменту твоего прибытия на остров, Джек, я была в шаге от решения самой насущной своей проблемы – переноса сознания от обезьяны к человеку. Прорывом для меня стал Торквин.

– Кто бы сомневался, – пробормотал Марко.

– И поэтому вы отозвали Торквина в Нью-Йорке, когда мы спасались от теней Артемисии, – дошло до меня.

– На остров напали, – подтвердила Калани. – Он нуждался в присутствии матери изобретений. Мне срочно понадобилось человеческое тело. Детали выяснялись уже по ходу.

Сглотнув, я встал перед мамой. Ее объяснения кое-что прояснили, но вопрос о том, кто заказал мамину смерть, оставался открытым. Если кто-то решит ей навредить, ему или ей сначала придется иметь дело со мной.

– Энн Маккинли! – воскликнула Калани. – Предстань перед Омфалосом!

Алия нахмурилась:

– Кто?

– Нет! – закричал я. – Вы не можете!

Глаза Калани смотрели прямо на маму.

– Твой сын доказал свою ценность, Энн. И он удивительным образом похож на моего дорогого Караи, если хочешь знать.

– Стойте, – растерялась Алия. – Сестра Нэнси… это мать Джека?!

– Из всего того, что я узнала за сегодня, – заметила Нирвана, – это кажется наименее странным.

Я не мог найти слов, чтобы описать свой шок от образа Торквина, улыбающегося мне точно гордая за своего внука бабушка. Калани сошла с лестницы и, тяжело ступая, направилась к нам. От кончика меча, царапающего пол, полетели искры.

Мама выпрямила спину. По ее щекам бежали слезы, но она не выглядела испуганной.

– Я всего лишь не позволила тебе лишить моего сына матери, Омфалос. Так поступила бы любая мать. Чтобы спасти ему жизнь, я должна была найти способ, как вылечить его, до того, как ему исполнится четырнадцать. Ради этого я лишилась всего. Я работала с людьми, чьи идеи мне ненавистны. Но я бы пошла на это вновь – не колеблясь ни секунды.

– Тебе не придется, – сказала Калани. – Время, когда твоя смерть послужила бы моим целям, давно прошло. Ты заплатила свою цену, как и я.

У мамы расслабились плечи.

– Подожди… так приказ о моей смерти больше не действителен?

– Разумеется, – подтвердила Калани. – Ситуация изменилась. Мы прошли долгий путь. И сейчас я понимаю, что твои действия были вызваны не желанием остановить нас, но добиться успеха. Теперь, благодаря мужеству твоего сына и его друзей, мечты Караи наконец-то смогут осуществиться. У тебя есть полное право гордиться им, как горжусь я.

Я не мог поверить собственным ушам. Мне было все равно, что теперь все знали правду. Впервые с моего глубокого детства я смог обнять маму, и это было потрясающе.

– То есть… вы нам поможете? – спросил Касс.

– Ваши и мои цели неразрывно связаны, – ответила Калани. После чего щелкнула своими – Торквина – пальцами. – Но мы атлантийцы, и все должно быть сделано в атлантийских традициях.

Четверо жрецов подошли к алтарю, двигаясь так плавно, что, казалось, парили в воздухе. Они подняли Элоизу. Распевая высокими голосами какую-то тарабарщину, они отнесли ее к колодцу. Ее веки затрепетали, и затем она посмотрела на брата.

– Касс? – произнесла Элоиза.

Что стало ее последним словом, прежде чем жрецы бросили ее в дыру.