Из всех способов умереть оказаться переваренным доисторическим монстром, прикидывающимся островом, никогда не приходило мне в голову.

Я беспомощно вращался в просторной глотке. Ластами я задел горло монстра, и из раны вырвался фонтанчик желтой густой жижи. Вязкие капли запрыгали по липкому, пятнистому, как ядовитый гриб, языку, который едва не сорвал у меня с ног эти самые ласты.

Мой бедный перегруженный мозг отчаянно пытался переключиться на что-нибудь нормальное. Он подсылал мне воспоминания о надувном замке, что каждый год устанавливали во дворе моей школы. Но оставшаяся часть нервной системы говорила мне, что я только что совершил переход от человека к рыбному корму.

Это наверняка была Несси. Кракен. Му’анх. Зеленка. Когда Массарим отправился в путешествие на «поиски плавучего острова», он вернулся с этим сбежавшим атлантийским чудовищем, чтобы тот охранял локулус.

И теперь мы оказались внутри него.

Я рукой зажал головной фонарь, чтобы случайно его не разбить. Пока я кувыркался, я успел заметить Касса, Марко и Элоизу. Касс потерял одну ласту, что осталась на Супер-Клейком-Языке. Меня развернуло вниз, навстречу горлу, которое было заметно уже пасти, но не менее мерзкое на вид. Наконец я врезался в какую-то стену, что остановило мое беспорядочное движение.

Ну, не совсем врезался. Скорее «влепился». Стена была мягкой и серой, с толстым прямым швом, тянущимся сверху до самого низа, как у плотно задернутых штор.

Вскоре оставшиеся трое врезались в меня, и шторы из живой плоти начали открываться. Представление начинается.

Я издал отчаянный вопль, хотя понимал, что из-за маски его не услышит никто, кроме меня самого. Нас вынесло за «шторы». Если мои знания анатомии меня не подводили, мы только что попали в пищевод чудовища.

Мы заскользили по гладкой узкой трубе, плотно облегавшей нас по бокам. Еще никогда в жизни мне не были настолько противны чьи-то объятия. Здесь толку от моего фонаря не было никакого; из-за слизистой жидкости я все равно почти ничего не видел.

Наконец труба закончилась, и я кувыркнулся в огромную пещеру. Прокрутив пару сальто, я с хлюпаньем приземлился на студенистый пол – ну, при условии, что самого хлюпанья я не мог услышать.

Следом рядом со мной упали Марко и Элоиза, а Касс плюхнулся чуть дальше. Он тут же вскочил, держась за бок. Но уже одна попытка утвердиться на ногах оказалась нелегкой задачкой. Пол не был плоским – и устойчивым. Касса закачало во все стороны. Я стер с маски слизь и тогда смог разглядеть, что он из-за чего-то сердится и указывает себе под ноги.

Старый телевизор, причем в достаточно неплохом состоянии, которому не было никакого дела до нас, стоял на дне…

Желудка.

Вот, оказывается, где мы оказались. Никак иначе.

Песня гептакиклоса стала такой громкой, что почти сводила меня с ума. Я по-настоящему испугался, что локулус мог быть где-то внутри чудовища, прямо под нами. Меня так и подмывало пробиться к нему с помощью ножа, но я был практически уверен, что попробуй я это сделать – и эта штука нас убьет. Я повел лучом фонаря по сторонам. Пещера-желудок была примерно такого же размера, как мой класс в школе, и не отличалась модным декором. Недалеко от телевизора валялись фен, книга в твердом переплете и мокрый плюшевый Элмо – невредимые и забытые. Видимо, чудовище имело привычку глотать все, что попадалось ему на глаза.

– Что теперь? – беззвучно спросил Марко.

Я прижал руки к ушам и пошевелил губами: «Песня гептакиклоса». Не совсем ответ на его вопрос, но по крайней мере я дал ему знать, что мы близко. Что все это чего-то да стоило.

Касс с выражением крайней растерянности на лице попытался приподнять телевизор, который ушел довольно глубоко в дно желудка.

Пока он с ним возился, я услышал глухой грохот. Не дав возможности нам хоть как-то к этому приготовиться, нас со страшной силой подбросило вверх. Я врезался головой в потолок желудка, и мой фонарь сорвало. Я нырнул за ним, но его подхватили какие-то внутренние течения. Вместо того чтобы упасть вниз, он скользнул в сторону, прямо через пищеводный сфинктер назад в глотку Му’анха.

Марко повернулся ко мне, осветив мне лицо фонарем. Я указал на свою маску: «Света нет».

С каждой минутой ситуация становилась все хуже.

Вместе с Марко, который держался рядом, мы опустились назад на дно желудка. Касс указал на телевизор и помотал головой. «Я больше никогда не буду так делать», – беззвучно пообещал он. Мудрое решение. Когда тебя проглатывает чудовище, последнее, чего тебе захочется, это его злить.

Но что же нам было делать?

Мои часы показывали 3:18. Через одну минуту у нас начнет заканчиваться кислород.

Мы трупы.

Трупы. Трупы. Трупы. Трупы.

Никто никогда не узнает, что с тобой случилось. Ни мама на острове. Ни папа в Греции. Ни Эли на Атлантиде. Никаких прощаний. Ничего.

Мой разум решил в этот раз не включать оптимиста. Я попытался заглушить все мысли или хотя бы сосредоточить их на решении великой задачи «Как Выбраться из Желудка». Такому на уроках биологии не учат. В желудке происходит переваривание. Переваривание – это процесс поглощения пищи ради поддержания работы кровеносной системы, дыхательной системы, выделительной системы (о последней я предпочел серьезно не задумываться). Все это, насколько я помнил, происходило при помощи выделяемой желудком кислоты.

Кислота!

Я оглянулся по сторонам. Лучи от фонарей моих друзей скользили по стенкам желудка. Он оказался полон всякого рода мусора – кроме телевизора я разглядел рыболовные сети, деревянную ловушку для ловли омаров, детскую коляску…

Детская коляска?

Все это, должно быть, упало в море с кораблей и лодок. Но если желудок должен был переваривать, почему ничего из этого не растворилось в кислоте?

Почему не растворились мы?

Касс, лихорадочно замахав руками, указал на стенку желудка прямо над нами. Эта часть была круглой и темнее остальных стен, и внизу нее был еще один клапан-сфинктер.

У меня засосало в моем собственном желудке, когда я представил, куда он вел. Потому что, пройдя желудок, остатки пищи превращаются… Ну, в ту нехорошую штуку, о которой в приличном обществе упоминать не стоит.

Мне очень не хотелось закончить свою жизнь в качестве этой штуки.

Элоиза вдруг начала плавать в странной позе – с заведенной за спину левой рукой и поднятыми вверх сведенными вместе пальцами. Я сообразил, что она изображала рыбу со спинным плавником. По всей видимости, акулу.

На секунду я решил, что Элоиза сошла с ума. Пока я не посмотрел на Касса. Тот беззвучно произнес какое-то слово, которое я сначала принял за «Китай». Может, они оба сошли с ума? Видимо, сегодня был День, Когда Уильямсы Сходят с Ума. Но когда я подплыл к нему ближе, я понял, что он говорит не «Китай».

А «Иона».

Как Иона и кит. Как тот пророк, которого то ли проглотило, то ли не проглотило какое-то чудовище, которое могло быть, а могло и не быть китом, но могло быть и акулой. А акулы очень крутые существа, потому что являются представителями одного из немногих видов, сохранившихся с доисторических времен. Ученые обожают их за их странности.

Я попытался припомнить, в чем именно заключались эти странности. Элоиза нам рассказывала.

Желудки акулы работают как хранилища. Все, что попало внутрь, может оставаться там практически вечно. Они могут выбирать, что переварить, – и процесс переваривания происходит во втором желудке.

Хранилище.

Вот где мы были. Что бы ни произошло со стариком Ионой, мы находились в утробе какого-то доисторического чудовища. И что-то мне подсказывало – мы обладали куда большей питательной ценностью, чем телевизор. Что, вполне вероятно, предполагало Путешествие во Второй Желудок. Где мы и найдем нашу кислотную ванну.

На этот раз Касс подставил к подбородку кулаки и распрямил пальцы. Одновременно с этим он открыл рот и высунул язык. До меня не сразу дошло, что он изображает рвоту.

Отлично.

Я красноречиво помотал головой: «Нет!» Маска, полная рвоты, нам сейчас ничем бы не помогла. Но он продолжал повторять свою пантомиму, прибавив к ней новое движение – показывал пальцем наверх.

Рвота. Чудовище.

Пока я отчаянно соображал, что он имел в виду, мимо него, все еще изображая акулу, проплыла Элоиза.

Рвота. Акула.

Что ж, если нам предстояло раствориться во втором желудке, почему бы напоследок не поиграть в шарады в дружеском кругу? Я страшно потел, меня разрывало между желанием расхохотаться до потери сознания и зарыдать как младенец. Но Марко поплыл к телевизору. В нынешнем моем состоянии я бы не удивился, если бы ему удалось настроить показ старой «Улицы Сезам».

Рвота. Акула. «Улица Сезам».

О.

Бесполезно колышущая масса на месте моих мозгов наконец включилась в работу. Здесь была какая-то связь, я точно это знал. Я попытался припомнить, что еще говорила Элоиза тогда, в Доме Вендерса.

Что там было про то, что попадает в желудок? Если оно начинает раздражать акулу, она это просто… буэ-э-э! Выплевывает прямо изо рта. Ее желудок работает по типу гигантской резиновой рогатки. Круче ничего не бывает.

Я посмотрел на Элоизу. Она поймала мой взгляд и улыбнулась.

У нас получится. Я знал. У меня была идея, но на сто процентов безумная. Что еще никогда нас не останавливало.

Я еще раз взглянул на часы – 3:19. Конец. Я помолился, чтобы Фарук предусмотрела для нас немного воздуха про запас.

Я рванул к Марко так быстро, как мог, и схватил его за руку. Под водой маневрировать куда сложнее, чем на суше. Я заставил его поплыть за мной и поводить головой по сторонам, освещая желудок. Этот телевизор был похож на тот старый агрегат, который стоял у моих бабушек и дедушек, когда еще не существовало плазменных панелей. То есть он лежал тут непереваренным довольно давно.

Мне нужно было узнать, что еще здесь было. Мне нужно было узнать обо всем.

Пока мы разглядывали складки на дне желудка, я позволил Песне гептакиклоса затопить сознание. Она становилась все громче.

Там.

На первый взгляд можно было подумать, что ткань между дном желудка и его стенкой всего лишь припухла, как если бы здесь вскочил гигантский прыщ. Но она светилась.

Когда мы подплыли ближе, мои подозрения подтвердились – что-то светилось под тканью. Что-то круглое.

Касс и Элоиза держались позади нас. Я даже не стал на них оглядываться. Мне необходимо было сконцентрироваться, потому что меня начало клонить в сон. Кислород заканчивался.

Октопус. Так называется небольшой кругляш размером с ладонь, предусмотренный на случай чрезвычайных ситуаций. Я схватился за него, повернул и сделал глубокий вдох. Еще один. После чего знаком показал остальным, чтобы они сделали то же самое.

Затем я вытащил нож и занес его над выпуклостью, под которой скрывался наш последний локулус.

Резко опустив руку, я проткнул ткань и вскрыл «прыщ».