I see life as basically tragic and futile and the only thing that matters is making little jokes.
Я вижу жизнь по преимуществу трагической и тщетной, и единственное, что имеет значение, – это шутки.
Women are like translations: the beautiful are not faithful, and the faithful aren’t beautiful.
Женщины подобны переводам: красивые – не верны, а верные – не красивы.
1
Едва ли на глобусе есть другая страна, у которой было бы столько разных, и вполне официальных, имён. Соединённое королевство Великобритании и Северной Ирландии. Великобритания. Британия. Англия. Альбион (Туманный)… Как нет, пожалуй, второго такого места на земле, где бы здоровый консерватизм нации столь же органично сочетался и естественно уживался с самыми разнообразными, нередко экстремальными, проявлениями человеческой индивидуальности, самобытности, при безоговорочном уважении прав личности, частной жизни, знаменитого privacy. Места с таким невероятным процентом чудаков, эксцентриков, юродивых, благородно, тихо помешанных среди народонаселения.
И в наши дни можно, к примеру, встретить джентльмена, забрасывающего удочку прямо на лужайке в парке, тренирующегося подобным образом ловить форель на муху. А train spotters – коллекционеры поездов! Нигде не работающие, а занимающиеся исключительно тем, что записывают номера поездов и места их назначения – в блокнот, а звуки, ими издаваемые, – на диктофон, для домашнего прослушивания.
Два-три столетия назад проявление эксцентризма вообще считалось формой искусства и всячески поощрялось в обществе. Говорили, что эксцентрики «развлекают, раздражают и очаровывают нацию». Они принимали молочные ванны, делили трапезу со сворой собак, надевали по две пары брюк единовременно и высовывали ноги из вагона идущего поезда – «для поддержания необходимой температуры тела». Все эти и подобные экстравагантные выходки и привычки подробно и горделиво описаны в английской литературе.
There was an old person of Wick,
Who said, 'Tick-a-Tick, Tick-a-Tick;
Chickabee, Chickabaw,
And he said nothing more,
That laconic old person of Wick.
Краткий старец из города Вик
Произнёс: «Чик-чивик, чик-чивик,
Чикави, чикаво»;
Сверх того ничего
Не сказал житель города Вик.
Понятно, что именно на этой земле, в Лимерикобритании, по остроумному словцу Ю. Сабанцева, только и могли родиться литературный нонсенс и Эдвард Лир – зачинатель и, как часто и небезосновательно утверждают, единственный истинный представитель его. Там он и родился – в Лондоне, городе знаменитых туманов и смога, этом Туманополе (Foggopolis), как сам он его называл, 12 мая 1812-го – в один год с Чарльзом Диккенсом, в семье Джеремии и Энн Лир, двадцатым ребёнком из двадцати одного. Родители уделяли своему отпрыску мало внимания и душевного тепла, препоручив заботу о воспитании юного Эдварда его старшей (на 22 года) сестре Энн, соединявшей, по словам биографа Лира, «строгость принципов и незаурядную силу характера с необычайным очарованием».
Мальчику было 13 лет, когда отец (биржевой маклер) обанкротился и попал в долговую тюрьму (что вполне объяснимо при таком-то количестве ртов в семье). Чтобы вызволить его оттуда, через четыре года, матери пришлось продать дом и большую часть имущества. Эдвард рано вынужден был начать зарабатывать себе на жизнь. Помогли обнаружившиеся у него способности к рисованию, и уже в 15-летнем возрасте он рисует анатомические вывески для врачей, объявления для торговцев, раскрашивает литографии. А в восемнадцать получает от Зоологического общества заказ на серию рисунков коллекции попугаев, собранной в Риджентс-парке. В результате он приобретает репутацию превосходного художника-орнитиста и знакомится с графом Дерби, владельцем роскошного собрания диковинных птиц и животных.
В имении графа, близ Ливерпуля, Лир прожил четыре года, подготовив и издав великолепный том рисунков попугаев, фазанов, сов, обезьян, черепах, змей, упрочивший славу художника. Там же, в имении Ноусли, он подружился с детьми графа, этими «верными друзьями и ценителями прыганья на одной ножке», и начал сочинять и иллюстрировать для них забавные «бессмысленные» стишки, используя в качестве образца форму, подсмотренную им в довольно редкой книжке – «Приключения пятнадцати джентльменов», изданной в начале 1820-х годов и содержавшей такое, к примеру.
There was a sick man of Tobago
Lived long on rice-gruel and sago;
But at last, to his bliss,
The physician said this:
‘To a roast leg of mutton you may go.’
Сей болезненный муж из Тобаго,
Долго живший на рисе и саго,
Был растроган до слёз,
Только врач произнёс:
«Жарьте ногу баранью, бедняга».
Чистый лимерик, заметит современный начитанный и наблюдательный читатель. И будет прав… только наполовину. Ни Лир, ни, уж тем более, безымянные авторы упомянутой занятной книжки термина этого не употребляли, а возможно, и не знали (Лир предпочитал – «нонсенс», «бессмыслица»). Название «лимерик» (иначе – лимрик) утвердилось лишь в конце Х1Х века, а восходит оно, похоже, к одноимённому городу в Ирландии (Limerick), жители коего, сказывают, любили во время застолий распевать весёлые песни, этакие частушки, в озорной, шутейной форме живописующие события диковинные либо маловероятные, а также деяния сотрапезников и собутыльников. Уже в наше время была выдвинута прелюбопытная гипотеза происхождения названия «лимерик» от имени самого Лира (Lear+lyric), но это, пожалуй, слишком экстравагантно и фантастично, чтобы быть правдой.
Год 1846 оказался поистине судьбоносным для Эдварда Лира. Один за другим увидели свет сразу три его печатных труда: альбом пейзажей (и описаний) Италии, альбом рисунков экзотических питомцев графа Дерби и миниатюрная книжица (томов премногих тяжелей, однако) A Book of Nonsense – «Книга Нонсенса», сборник забавных пятистиший, каждое из которых было любовно проиллюстрировано автором. Любопытно, что первую поэтическую книжку, за которой последуют ещё несколько, как бы стесняясь своего литературного дара, Лир выпустил под псевдонимом – «Derry down Derry (Дерри из Дерри)». «Первенец» имел ошеломляющий успех, многажды допечатывался, переиздавался, и третье издание уже украшало подлинное имя сочинителя.
There was an Old Derry down Derry,
Who loved to see little folks merry;
So he made them a book,
And with laughter they shook
At the fun of that Derry down Derry.
Обожал старый Дерри из Дерри,
Чтобы радостно дети галдели;
Он им книжку принёс,
И смешил их до слёз
Уморительный Дерри из Дерри.
Популярность и, как сказали бы сейчас, востребованность литературной диковинки были таковы, что даже Британский музей не располагает первым её изданием, довольствуясь третьим, 1861 года. Первое фолио Шекспира, говорят, и то сыскать легче!
Персонажи «Книги Нoнсенса», натурально, предавались всевозможным чудачествам-лимеричествам: стояли на голове, отплясывали кадрили с воронами, ели краску или кашу, заправленную мышами, обучали ходьбе рыб, жили в птичьих гнёздах и в кратерах вулканов, etc.
There was an Old Man of Peru,
Who never knew what he should do;
So he tore off his hair,
And behaved like a bear,
That intrinsic Old Man of Peru.
Кудреватый старик из Перу
Всё не знал, чем заняться в миру;
Неуклюж как медведь,
Выдрал кудри на треть
Лысоватый старик из Перу.
В лимерике, несмотря на предельный лаконизм и примитивное, на первый взгляд, содержание, довольно много чего происходит, в нём, как тонко подметил один вдумчивый исследователь, найдена золотая середина между растянутостью романа и чрезмерной краткостью пословицы. И сюжет, как правило, развивается по классической схеме: завязка, развитие, кульминация, развязка. И форма отнюдь не проста – непременно пять строк (заданной длины), неизбежно анапест и непреложно весьма хитрая рифмовка, aabba.
There was an Old Man of Nepaul,
From his horse had a terrible fall;
But, though split quite in two,
By some very strong glue,
They mended that Man of Nepaul.
Был один старичок из Непала,
Он с коня полетел как попало:
Был один – стало два;
Крепким клеем едва
Склеен был старичок из Непала.
В том же 1846 году уроки рисования у Лира, наслышавшись о его талантах, брала сама королева Виктория, в те поры совсем молодая. Ученица и учитель остались довольны друг другом, а Лир продолжал карьеру художника до конца дней, «переквалифицировавшись», впрочем, в «топографического пейзажиста», по его собственному определению.
Отличаясь слабым здоровьем, терпя жестокие приступы эпилепсии, страдая хроническим бронхитом и астмой, Лир вынужден был покинуть родные острова с их сырым, холодным климатом и колесить по свету в поисках работы и вдохновения. Италия, Греция, Албания, Мальта, Египет, Индия, Цейлон нашли отражение как в его живописных и графических произведениях, так и в стихах. И за границей он всё с тем же упорством искал (и находил!) столь милых его сердцу чудаков и оригиналов.
There was an old man of Cashmere,
Whose movements were scroobious and queer;
Being slender and tall,
He looked over a wall,
And perceived two fat ducks of Cashmere.
Жердевидный старик из Кашмира
Был курьёзом восточного мира;
Навалясь на забор,
Он часами в упор
Наблюдал жирных уток Кашмира.
Или просто приписывал черты эксцентризма французам, итальянцам, грекам, татарам, молдаванам…
There was an Old Man of Moldavia,
Who had the most curious behaviour;
For while he was able,
He slept on a table,
That funny Old Man of Moldavia.
Был курьёзный старик из Молдавии,
И подобных едва ли видали вы;
На свету и во мгле
Почивал на столе
Ненасыпный старик из Молдавии.
А сколь часто на «портретах» персонажей проступают черты самого автора – его бородатость, лысоватость, шароватость и особенно – легендарная носоватость!
There was an Old Man with a nose,
Who said, 'If you choose to suppose,
That my nose is too long,
You are certainly wrong!
That remarkable man with a nose.
Был старик с выдающимся носом.
«Коли вы зададитесь вопросом,
Не велик ли мой нос, —
Это ложный вопрос!» —
Молвил старец с отвесистым носом.
Иногда герои лимериков переживают сердечные драмы.
There was a Young Lady of Lucca,
Whose lovers completely forsook her;
She ran up a tree,
And said, 'Fiddle-de-dee!
Which embarrassed the people of Lucca.
Молодая особа из Лукки,
Пострадав от любовной разлуки,
Взгромоздясь на платан,
Спела там «трам-там-там!»
К замешательству жителей Лукки.
А подчас – и подлинные трагедии.
There was a young person of Kew,
Whose virtues and vices were few;
But with blameable haste,
She devoured some hot paste,
Which destroyed that young person of Kew.
Равномерная дева из Кью,
Равномерность утратя свою,
Проглотила, увы,
Фунт горячей халвы,
И скончалась девица из Кью.
А уж с непониманием и неприязнью окружающих, этих вездесущих злобных Они, лировские персонажи сталкиваются на каждом шагу.
There was a Young Lady whose eyes,
Were unique as to colour and size;
When she opened them wide,
People all turned aside,
And started away in surprise.
У одной яркоглазой девицы
Велики безразмерно зеницы;
Встретив этакий взгляд,
Норовит стар и млад
От девицы стремглав отдалиться.
У них собственные представления об одежде…
There was a young person in green,
Who seldom was fit to be seen;
She wore a long shawl,
Over bonnet and all,
Which enveloped that person in green.
Очертанья девицы в зелёном
Расплываются под балахоном;
Это длинная шаль,
Под которою жаль,
Что не видно девицы в зелёном.
…и свои предпочтения в еде.
There was an old person of Dean,
Who dined on one pea, and one bean;
For he said, 'More than that,
Would make me too fat,
That cautious old person of Dean.
Был в обед некий старец из Дина
Сыт горошинкой только единой
И бобом: «Переем —
Стану толстым совсем», —
Осторожничал старец из Дина.
В своих вечных странствиях Лир границ российской земли не достиг, однако воображение нередко уносило его и туда.
There was an Old Man of Kamschatka,
Who possessed a remarkable fat cur;
His gait and his waddle
Were held as a model
To all the fat dogs in Kamschatka.
У почтенного старца с Камчатки
Пёс на редкость вальяжный и гладкий;
Внешний вид и походка
Этой псины – находка,
Образец для собак на Камчатке.
Эдвард Лир завершил свой земной путь в 1888 году. Этот болезненный, неприкаянный человек, одиночество которого скрашивал только верный кот Фосс, прожил 76 лет, оставив потомкам небольшое, по привычным меркам, но удивительно цельное творческое наследие. Поэзия его светла (хотя порою грустна и элегична) и редкостно человечна, она жизнеутверждающа: ни одной мёртвой или злой строчки!
2
Лир оказал заметное влияние на литературу ХХ века – как на поэзию, так и на прозу. Д. Хармс называл его в ряду своих самых любимых авторов. Сочинением лимериков «баловались» Р. Киплинг, Дж. Голсуорси, Дж. Джойс и ещё сотни и тысячи известных и безымянных пиитов, не только в Англии, но в России и в разных других уголках земли.
There was a young lady of Niger,
Who smiled as she rode on a tiger.
They returned from the ride
With the lady inside,
And a smile on the face of the tiger.
Улыбалась девица из Нигера,
Оседлавшая дикого тигера.
А теперь, посмотри:
Вся девица внутри,
А улыбка – на морде у тигера.
There was a translator of Lear,
Who made a fantastic career,
Shook cabbage and kings,
Hands, flippers and wings;
Of late he’s been shaking Shakespeare.
Прелагатель абсурдного Лира,
Сотворив из поэта кумира,
Крест тяжёлый неся,
Потрясал всех и вся;
И теперь потрясает Шекспира.
Говорила рязанская леди,
Утопая в мохеровом пледе:
«Краше наших ледей
Не найдёте людей
Ни в Париже, ни в Риме, ни в Бледе!»
Нередко авторы посвящали Лиру свои оригинальные сочинения, например, великий англо-американский поэт У. Х. Оден – потрясающий сонет:
Left by his friend to breakfast alone on the white
Italian shore, his Terrible Demon arose
Over his shoulder; he wept to himself in the night,
A dirty landscape-painter who hated his nose.
The legions of cruel inquisitive They
Were so many and big like dogs: he was upset
By Germans and boats; affection was miles away:
But guided by tears he successfully reached his Regret.
How prodigious the welcome was. Flowers took his hat
And bore him off to introduce him to the tongs;
The demon's false nose made the table laugh; a cat
Soon had him waltzing madly, let him squeeze her hand;
Words pushed him to the piano to sing comic songs;
And children swarmed to him like settlers. He became a land.
Хлеб свой вкушать без милого друга невмочь
В Италии светлой; Грозный Демон занёс
Главу над его плечом; он плакал всю ночь,
Ландшафтописец, свой ненавидевший нос.
Кишащие своры злобных Они
Сродни инквизиции; он был не рад
Германцам и лодкам; любовь далека искони:
Но слёзы вели неуклонно стезёю Утрат.
Встретил славный приём. Имел у цветов успех,
Привечен ими, представлен каминным щипцам;
Фальшивым демонским носом он вызвал смех;
Жал ручку кошке, кружа её в пляске шальной;
Под рояль пел куплеты подобно певцам;
И был захвачен детьми-поселенцами. Стал страной.
Традиция перевода Лира насчитывает у нас уже более полустолетия. Глубина и обаяние лировских миниатюр таковы, что привлекают всё новых и новых интерпретаторов, позволяя каждому внести что-то своё в прочтение таких бесхитростных, на поверхностный взгляд, стишков (с балладами, правда, дело сложнее).
Количество, однако, не всегда гарантирует качество, и многочисленные (не такие уж, впрочем) попытки приведения Лира к русскоязычному читателю на поверку чаще всего оказываются не переводами в истинном смысле слова, а в лучшем случае – вольными пересказами, своевольными переложениями, а то и вовсе – фривольными подражаниями Лиру, виршами собственного сочинения, по непонятной (или, напротив, очень даже понятной!) причине приписываемыми гению нонсенса.
Ещё бы полбеды, что никто не заботится сохранять оригинальные географические названия, авторские топонимы (хотя тогда с неизбежностью возникают Шербур вместо Португалии и Дубно вместо Апулии, но это никого не смущает, ведь не пушкинское же «На холмах Грузии…» бестрепетно перевели как «На холмах Греции…» или «На холмах Швеции…», к примеру; боюсь, правда, что и подобные попытки имеются), но уже прямо беда, когда волюнтаристски меняют национальность, место жительства, возраст персонажей, производя над ними подчас даже операции по смене пола(!), содержание кромсают и перекраивают на свой вкус, оставляя лишь самую общую сюжетную канву, буквально рожки да ножки от авторского замысла, при этом щедро делясь с ним, автором, собственным житейским опытом и избыточным чувством юмора и всячески стремясь сделать бессмыслицы более смешными и – что уж совсем смешно и бессмысленно – логичными!
С подобными проблемами перманентно сталкиваются, например, и музыканты-исполнители. Великий дирижёр Ю. Темирканов любит говорить: «Не интерпретировать надо, а исполнять. Партитуру. Записанные в ней ноты. По порядку, все до единой. Ничего не пропуская, не опуская, не переставляя. Исполнять партитуру, записанные в ней собственноручно автором ноты. То есть его же, автора, творца, волю и замысел исполнять. И не тщиться улучшать и модернизировать таких гениев, как Моцарт или Бетховен. Безнадёжно! А поскольку кругом сплошь одни новаторы и интерпретаторы, то истинным модернистом и даже революционером на этом фоне выглядит – и является! – как раз почти исчезнувший ныне традиционалистский, высокопрофессиональный музыкант, добросовестно и самозабвенно играющий Чайковского и Малера (такой вот парадокс), а не собственные фантазии и вариации на их темы, и ставящий интересы и доброе имя исполняемых гениев хотя бы не ниже своих интересов и самых благородных устремлений». Золотые слова. Браво, Маэстро!
Толкователи же и «улучшатели» классического поэтического нонсенса неизменно кивают на великую тень С. Маршака, кстати, открывшего Лира для отечественного читателя в середине минувшего столетия: мол, вольно же ему было и названия авторские менять, и целые строфы при переводе опускать-купировать, и сюжеты перекраивать (а мастер работал только с крупной формой, по невыясненной причине лимериков избегая), и фирменные пионерско-октябрятские мотивы непринуждённо вводить («По-испански не пишет он, дети, // И не любит он пить рыбий жир…», тогда как автор ни к какой возрастной группе в особенности не обращался и терпеть не мог… имбирного пива, а об отношении к рыбьему жиру попросту умалчивал). И забывают (либо не понимают) как минимум три важнейших обстоятельства. Что Маршак был титаном перевода, одним из столпов советской переводческой школы. Что был он первопроходцем, коим действительно многое позволено. И что переводят они даже если и бред (а ведь нонсенс, абсурд – это по-нашему и впрямь бессмыслица, чепуха, вздор, чушь, бред, – один маститый переводчик «серьёзной» поэзии, так сказать, поэзии «сенса», дал нонсенсу наиболее колоритную дефиницию, повторять которую как-то неловко), то ведь бред не чей-нибудь, а – великого Эдварда Лира, гения чистого абсурда.
Другая крайность в деле перевода – ремесленническое копирование оригинального текста, нередко ценою варварского разрушения самой строгой и стройной формы лимерика (грубое удлинение коротких средних строк, когда визуально, графически пятистишие из фигурки изящной девушки с выраженной талией превращается в оплывшую матрону; замена непокорного лировского анапеста до боли родным пушкинским ямбом, чуть ли не маяковской лесенкой, а то и прозой и т. д.) при нетвёрдом владении техникой стихосложения, а подчас и родным русским языком.
Проиллюстрировать сказанное можно на знаменитом пятистишии, в коем единственный раз у автора прямо упоминается имя нашей страны России.
There was a Young Lady of Russia,
Who screamed so that no one could hush her;
Her screams were extreme,
No one heard such a scream,
As was screamed by that lady of Russia.
Его переводили (чаще, естественно, перепирали, как говаривал в подобных случаях незабвенный И. Тургенев) десятки раз, так что выбор тут богатый. Любопытно, что первый перевод (который сам он называл «перефразировкой по-русски») выполнил ещё В. Набоков для прекрасной автобиографической книги «Другие берега», вышедшей в нью-йоркском издательстве имени Чехова в 1954 году. Это вообще первый установленный русский перевод Лира, имеющий, таким образом, более полустолетия от роду. У Набокова с Лиром и лимериком связан памятный эпизод детства, прелестно описанный в «Других берегах». Писатель вспоминает своего английского учителя, «светлоглазого шотландца с прямыми желтыми волосами и с лицом цвета сырой ветчины… Перед самым его уходом я выпрашивал у него любимую пытку. Держа в своем похожем на окорок кулаке мою небольшую руку, он говорил лимерик (нечто вроде пятистрочной частушки весьма строгой формы) о lady from Russia, которая кричала, ‘screamed’, когда ее сдавливали, crushed her, и прелесть была в том, что при повторении слова screamed Бэрнес все крепче и крепче сжимал мне руку, так что я никогда не выдерживал лимерика до конца. Вот перефразировка по-русски:
Есть странная дама из Кракова:
орет от пожатия всякого,
орет наперед и все время орет —
но орет не всегда одинаково».
Несколько замечаний о «перефразировке».
Немудрено, что «глупая частушка» навечно врезалась в память ребенка – «любимая пытка» как-никак, но даже самая блестящая память может невзначай подвести: глагол scream в лимерике действительно повторяется несколько раз, играя важную смысловую роль, а вот глагол crush в нём начисто отсутствует! Он, конечно, просится в строку, делая сюжет более осмысленным, и, несомненно, был бы в тексте, будь это настоящая частушка, а не «нечто вроде». И в этом вся разница: частушка осмысленна, подчас сатирична, лимерик же – по определению – беззлобен и бессмыслен, ибо осмысленный нонсенс – это, простите за каламбур, полный нонсенс, потому как уже и не нонсенс вовсе! И у персонажей лимериков всё так: они если и орут, то не от боли («сдавливания»), если плачут, то не с горя, коли поют или пляшут, то, уж будьте покойны, не с радости какой, а пёс знает с чего, чаще всего – ни с того и ни с сего. Вот уж поистине, есть не только смех, но и плач, крик, пляс – и всё без причины. В лимериках, во всяком случае.
Приведённый колоритный эпизод свидетельствует о том, что лировские «бессмыслицы» бытовали в России уже сто лет назад, на заре прошлого века, – в оригинальном, английском, виде, хотя сам Набоков, вероятно, автора лимерика не идентифицировал – ни тогда, в детстве, ни десятилетия спустя, когда писал свои воспоминания и делал знаменитую «перефразировку».
А после Набокова было вот что…
«Жила девица юная в России…»
«Дико воет девица из Скопле…»
«Громогласна девица из Сити…»
«Безутешная мисс из Манилы…»
«У старушки одной на Руси…»
И даже…
«Жил мальчик вблизи Фермопил…»
И т. д. и т. п.
Приведены, разумеется, лишь первые, «титульные», строки лимериков, но уже и они вполне позволяют представить и оценить всё буйство фантазии и оригинальность мышления интерпретаторов Э. Лира.
Автор данной книги предпринял в своё время, в начале 90-х годов минувшего века, отчаянную попытку опровергнуть постулат парадоксального остроумца Шоу (доказав, что и среди признанных красавиц нет-нет да и объявится верная жена) и, совместив несовместное – лёд и пламень, импровизаторов-абстракционистов и ремесленников-буквоедов, скрестив, фигурально выражаясь, Моцарта с Сальери, Маршака с Лозинским (дабы возник этакий Маршазинский или Лозиншак!), предъявить наконец русскоязычному читателю чистого, неприкрашенного, неразбавленного Лира. Подобный творческий порыв Н. Горбаневская характеризует такими словами: «… Архипцев переводит Эдварда Лира, как благочестивый толковник – Писание: передает и смысл, и звук. Точен – часто до мельчайших деталей. Звучен – до самой лихой эквилибристики…»
Эдвард Лир при жизни опубликовал в нескольких книжках 216 лимериков. Вот их-то все сто с лишком лет и перетолмачивали. Однако изредка лироведам удаётся откопать нечто новенькое, такое, что удивляет и потрясает читающий мир. Так, видный современный английский художник-иллюстратор Джон Вернон Лорд, влюблённый в Лира, потратил несколько лет жизни, чтобы буквально по крупицам собрать то, что осталось после поэта неизданным, и недавно обнародовал ещё 23 с половиной(!) прелестных стишка, среди коих попадаются и чистые шедевры. Замечу в скобках, что имел счастливую возможность познакомиться с мистером Лордом, услышав неожиданно лестную оценку моих переводов и получив ряд весьма ценных практических советов от признанного знатока творчества Лира.
Заново переводить неоднократно до того переведённое и очень интересно – льстишь себя надеждой учесть ошибки предшественников и хоть чуточку приблизиться к истине, сделав перевод наиболее оригинальным, то есть приближенным к Оригиналу, и крайне сложно – ведь впередиидущие, в конце концов, уже использовали многие хорошие русские слова, повторять которые негоже! Но не менее заманчиво самому в чём-то оказаться первопроходцем, высказав по-русски то, что прежде на великом и могучем ещё не звучало.
There was an old man of the Rhine,
Who thought it was going to be fine,
So he walked for six hours
Through wind and through showers,
That resolute man of the Rhine.
Некий старец на Рейне-реке
Только лучшего чаял в тоске,
И бродил вечерами
Под дождями, ветрами
Стойкий старец на Рейне-реке.
Эта книга, плод двадцатитрёхлетнего радостного труда, – полнейший свод художественных текстов великого абсурдиста, лимериков и не лимериков, в наиболее адекватном и точном, на сегодняшний день, русском переводе. Она не имеет аналогов в отечественной «лириане» по объёму контента, да и на родине поэта, в Англии, отмечено лишь одно издание, The Сomplete Verse and Other Nonsense, 2001 года, несколько более полное – за счёт отрывков из дневников и писем и первых детских стихотворных опытов. Один хороший критик сказал, что «книги, подобные этой, делаются не по контракту, а по искренней и бескорыстной любви». Верно, по любви. Но и… нет, не по расчёту, конечно, – с расчётом, ещё вернее – в расчёте: на то, что кто-то, пусть очень немногие, прочтёт, быть может, удивится, возможно, восхитится, может статься, порадуется и даже – чем шут не шутит – восторгнётся. За годы работы я не просто влюбился в Эдварда Лира, но сроднился, сжился, сросся с ним. Надеюсь, что и вы, любезный читатель, полюбите «лауреата Нонсенса» так же, как люблю его я, ибо невозможно устоять перед обаянием человека, сказавшего о себе с лукавой улыбкой: «Как приятно знать мистера Лира! Исписал он тома чепухой!»