Сын младший Лота с Беллисентой – Гарет,
Который был высок не по годам,
Весной дождливой на разлив реки
Глядел, дивясь. Высокая сосна,
Подмытая потоком, вдруг упала
И в миг один была унесена.
Воскликнул Гарет: «Так бы рухнуть мог
Тщедушный рыцарь иль дурной король
От моего копья, когда б я с ними
Сразился. О бездушная стихия,
Крушащая все на своем пути!
Ты лишь снегами хладными взбухаешь,
Во мне же – кровь живая. Ты и я —
Мы созданы одною Божьей волей,
Но ты о том не ведаешь, а я,
Который знает все это и полон
Ума и сил, я вынужден сносить
Здесь, в замке доброй матери моей,
Существованье жалкое покорно.
Я здесь томлюсь, заласкан и затискан,
Поскольку мать меня юнцом считает!
Мать добрая моя – плохая мать!
Была б она похуже, было б лучше.
Но не хочу я худшей… Да отплатят
Тем небеса ей, что дадут мне силу
Мольбой несносной раздражать ей слух,
Пока она взлететь мне не позволит
В орлиные просторы, к Солнцу Славы,
Откуда устремившись вниз, я буду
И низости, и подлости разить,
Тем следуя Артурову веленью
Очистить мир… И неспроста Гавейн,
Когда он с Модредом[63] гостил у нас
Минувшим летом, попросил меня
Сразиться с ним. А он ведь истый рыцарь!
За неименьем лучшего, судьей
Стал Модред. В этой схватке тряханул
В седле[64] Гавейна я столь сильно, что
Сказал он: «Ты едва не победил!»
Да-да! Вот так он и сказал, а Модред
Стоял, кусая губы, и молчал.
Был мрачен как всегда он… Ну да Бог с ним!»
И возвратился юный Гарет в замок,
И, к матери войдя, воскликнул: «Мама,
Ты все еще во мне ребенка видишь!
Но любишь ли меня ты?» Смех в ответ:
«Гусенок мой, вопрос твой глуп ужасно!»
«Тогда, коль любишь, мама, ты меня,
Домашнего – не дикого – гусенка,
Послушай сказочку». – «О чем, любимый?
О яйцах золотых и о гусыне?»
Сверкнув очами, ей ответил Гарет:
«Нет, нет, родная! То яйцо, что я
Добыть хочу, прекраснее гусиных.
Яйцо сие Орел, владыка неба,
Чтоб скрыть от глаз людских, унес на пальму
Такую же, как та, что в часослове
Твоем сияет золотой листвой.
И возле этой пальмы постоянно
Бродил охотник юный, но несчастный,
Который часто, глядя на сиянье,
С верхушки пальмы льющееся, думал:
«Кабы я влез туда и взял яйцо,
То стал бы я всех королей богаче».
Но всякий раз, когда уже готов
Был за яйцом полезть охотник, некто,
Его любивший с детства, говорил,
Хватая его за руку: «Не лезь.
Тебя своей любовью заклинаю.
Ты можешь расшибиться!» Так что мальчик
На пальму не полез и не расшибся,
Зато от горя сердцем занемог
И вскоре умер».
Мать ему в ответ:
«Любовь, сынок, коль истинна она,
Сама бы за сокровищем златым
Полезла, чтоб охотнику помочь».
Сверкнув очами, ей ответил Гарет:
«Сказал я разве «золото»? Да разве
Пошли бы люди, а таких – полмира! —
На риск, будь то, о чем поведал я,
Всего лишь золотом? Но нет! Яйцо
Подобно было той чистейшей стали,
Из коей сделан меч Экскалибур.
И молнии на нем играли в бурю,
И волновало всех птенцов оно,
И крик стоял в гнезде такой, что всех
Сводил с ума. Позволь уехать мне!»
Тогда, всплакнув, сказала Беллисента:
«Тебе не жаль меня одну оставить?
Ты видишь сам: отец твой Лот лежит[65]
Как павший столп. Жизнь тлеет в нем едва.
После того, как земли возвратил
Ему Артур, хоть он Артура предал,
Когда боролся с ним в войне баронов,
Стал угасать он, и теперь лежит
Как теплый труп, еще не погребенный:
Не говорит, не видит и не слышит,
И никого не узнает из близких…
А оба твои брата – у Артура.
К тому же, никогда я не любила
Их столь же сильно, как тебя, мой мальчик,
А значит, их любви не заслужила.
Поэтому прошу тебя, останься.
До красных ягодок охочи птицы.
Турниры, войны, милый, для тебя ли?
Ведь ты не знаешь, что такое боль,
Ни рук, ни ног ни разу не ломал
И даже пальца не ушиб… А мне
Одна лишь мысль о яростных ударах,
И ранах, и паденьях в поединках,
И то страшна. Останься! Лань преследуй
В еловой чаще, по брегам ручьев.
Здесь будешь ты мужать день ото дня.[66]
Что может быть такой охоты лучше!
А я – я отыщу тебе невесту,
Красавицу, которая тебе
Украсит жизнь и будет обо мне
Заботиться до той поры, пока
Я, словно Лот, в забвенье не впаду,
Забыв тебя, себя и все на свете.
Останься, сын, ведь ты еще дитя».
А Гарет: «Коль дитя я, то послушай
Еще одну из детских сказок, мама.
Жил-был король, на нашего похожий.
Был у него наследник-сын, который,
Как возмужал, тотчас решил жениться.
Король нашел для принца двух невест.
Одна была прекрасна и сильна,
Владела замечательно оружьем,
И можно было взять ее лишь силой,
Однако многие ее желали.
Другую же никто по доброй воле
Взять в жены не хотел. Тогда король
Такое сыну выставил условье:
Коль первую взять силой он не сможет,
То должен будет в жены взять вторую,
От коей остальные отказались.
Была сия невеста краснолицей
И столь себя считала безобразной,
Что спрятаться от глаз мужчин и женщин
Навек желала. Правда, иногда
Случалось жить с иными ей, однако
Ее привязанность их всех сгубила.
Так вот, ту – первую – все звали «Слава»,
Вторую же – о мама, как ты можешь
Держать меня у юбки! – звали «Трусость».
Мужчина я и жду мужского дела.
За ланью следовать? Нет! За Христом,
За Королем идти и честно жить,
Стоять за правду и разить неправду —
Не для того ль рожден я?»
Мать в ответ:
«Сынок, любимый, многие Артура
Вовек считать не будут Королем,
Но стал в душе моей он государем
Еще тогда, когда была я юной
И царственную речь его слыхала.
Я в нем, как и он сам, не сомневаюсь,
И родственник мне близкий он… Но все же
Готов ли ты оставить беззаботность
И рисковать своею головой
Ради того, кто многими не признан?
Останься до поры, когда туман,
Окутавший рожденье государя,
Хотя б чуть-чуть рассеется. Останься!»
«Ни часа не останусь! – крикнул Гарет. —
Ты лучше уступи мне. Я готов
Пройти сквозь пламя ради Короля!
Не он ли пыль поверженного Рима
Из королевства вымел, сокрушил
Язычников, и людям дал свободу?
Так кто же как не он, который дал
Свободу нам, быть Королем достоин?»
Тут королева, видя, что никак
От цели сына отвратить не может,
И непреклонным остается он,
Сказала хитро: «Ты пройдешь сквозь пламя?
Гляди, чтоб дым тебе глаза не застил!
Ну что ж, иди, раз должен. Но молю
Пред тем, как ты попросишь Короля,
Чтобы возвел он в рыцари тебя,
Пройти одно всего лишь испытанье,
Коль любишь ты меня».
Воскликнул Гарет:
«Одно иль сотню, все равно уйду.
Быстрее же! Какое испытанье?»
Но не спеша ответствовала мать:[67]
«Ты, принц, обязан в замок Короля
Войти никем не узнанным и там
Наняться подавальщиком на кухню,
Где будешь ты, себя не называя,
Средь поварят и кухонной прислуги
Служить двенадцать месяцев и день».
Решила королева, что не сможет
Идти такой дорогой к славе Гарет,
Поскольку слишком горд он, чтоб снести
Все униженья кухонного рабства,
А значит, будет вынужден остаться
Здесь, вдалеке он лязганья оружья.
Немного помолчав, ответил Гарет:
«И раб свободен может быть душою!
Зато смогу увидеть я турниры.
Я – сын, ты – мать моя, а посему
Готов твоей я воле подчиниться.
Согласен я неузнанным служить
Средь поварят и кухонной прислуги
И никому себя не называть,
Пусть это будет даже сам Король!»
Еще на ночь одну остался Гарет.
С тоскою мать, предчувствуя разлуку,
Глядела на него, поражена,
Что сын настолько тверд в своем решенье,
Пока, разбуженный ревущим ветром,
Несущимся из тьмы ночной к рассвету,
Он не вскочил и не пустился в путь,
С собою прихватив двух верных слуг,
За ним ходивших с дня его рожденья.
Все трое словно пахари оделись
И взоры к югу обратили. Всюду
В листве над ними дивно пели птицы.
Холмы, еще сырые, зеленели
И вспыхивали множеством цветов,
Поскольку было это после Пасхи.
Когда они ступили на равнину,
Что простиралась перед Камелотом,
То вдалеке серебряную дымку
Рассвета увидали над холмом,
Поднявшимся меж лесом и полями.
Порою верхний город проступал,
Порою башни нижнего виднелись
Сквозь дымку, а порой внизу, на поле
Огромные ворота появлялись.
И вдруг исчез волшебный этот город.
И, поражен такою переменой,
Один из слуг взмолился: «Господин,
Дозвольте не идти нам дальше с вами.
Там – город чародеев. Королями
Волшебными построен он». Второй,
Как эхо, ему вторил: «Господин,
Слыхали мы от наших мудрецов,
Что не Король – король наш, что всего лишь
Подкидыш из Страны Волшебной он,
Которому язычников прогнать
При помощи волшбы и заклинаний
Помог великий Мерлин». И опять
Воскликнул первый: «Города там нет —
Лишь видимость одна!»
Со смехом Гарет
Ответил им, поклявшись в том, что много
В нем юных сил и чар в крови волшебных, —
И Мерлина он в случае чего
Легко утопит в Аравийском море.
Так он заставил их идти к воротам.
И не было ворот подобных этим.
Вверху босая на замковом камне,
Который был с волной бегущей схож,
Стояла Дева Озера[68]. Одежда
По ней текла струею водяной.
Прекрасными и сильными руками,
Простертыми крестом под всем карнизом,
Поддерживала Дева свод ворот,
И капли наземь с рук ее срывались.
В одной руке она держала меч,
В другой – курильницу (предметы эти
Побиты были бурями и ветром),
А на груди ее плескалась рыба.
В проемах слева от нее и справа
Виднелись на мудреных барельефах
Изображенья славных войн Артура,
Где новые со старыми смешались,
Как если бы в одно свершились время
Да так давно, что у троих глядящих
Аж все перед глазами закружилось.
А с высоты, с вершины дивной арки
На них взирали те три королевы[69],
Которые должны были помочь
Артуру, коли будет в том нужда.
Так долго слуги Гарета глазели
На каменные чудные фигуры,
Что под конец им показалось, будто
Загадочные твари и драконы
Задвигались и кольцами свились.
И закричали слуги от испуга:
«О Господи! Ворота-то живые!»
И Гарет тоже созерцал так долго
Чудесные врата, что и ему
Почудилось какое-то движенье.
Тут музыка из града донеслась.
Все трое отступили от ворот,
Из коих погодя немного вышел
Длиннобородый старец[70] и спросил
У незнакомцев: «Дети мои, кто вы?»
А Гарет: «Мы – крестьяне. Мы идем,
Оставив свои лемехи, взглянуть
На Короля. Но спутники мои,
Когда в рассветной дымке вдруг пропал
Таинственный сей град, засомневались,
А правда ли, что наш король – Король,
Или пришел он из Страны Волшебной,
И создано все это чародейством
Волшебных королей и королев.
А может, града нет, а все – виденье?
И музыка их тоже напугала.
Поэтому скажи нам правду, старец».
Улыбкой одарив его, ответил
Пророк почтенный: «Сын мой, видел я
Корабль прекрасный, в небесах плывущий
Вниз мачтами и килем вверх. Ходили
Вниз головой матросы по нему.
Вот правда! А не нравится такая,
Прими другую, ту, что сам поведал.
Воистину все так, как ты изрек.
Волшебные король и королевы
Построили когда-то этот город.
Однажды на заре они сюда
Явились из священного ущелья[71],
У каждого в руках звенела арфа.
Так вот, сын мой! Возник сей странный град
Из музыки волшебных этих арф.
Как и сказал ты, город зачарован.
Он – кажущийся, лишь Король реален.
Но кое-кто наоборот считает:
Король наш – призрак, а реален – город.
И все же с Королем будь осторожен,
Иначе ты, когда войдешь в ворота,
Рискуешь превратиться ненароком
В раба его волшебных чар, поскольку
Король тебя такою клятвой свяжет,
Которой не связать себя позорно,
Да вот сдержать немыслимо. И если
Ты присягнуть боишься, то под арку
Не заходи, а терпеливо жди
Там, где стоишь, на поле возле замка[72].
Ведь музыка, возможно, означает,
Что все еще там строят, ибо город
Возводится из музыки, и значит,
Не до конца пока достроен он
И вечно будет строиться…»[73]
Сердито
Ответил Гарет: «Старец, мне внушает
Почтенье борода твоя. Она
Бела, совсем как истинная правда,
И так длинна, что до земли доходит.
Зачем же ты дурачишь незнакомца,
Который был правдив с тобой?»
На это
Пророк ответил: «Разве не известна
Загадка стихотворная тебе:
«Увертка, и обман, и затемненье,
Сумбур, и каламбур, и уклоненье»?
Я не смеюсь, но и тебе не стоит
Смеяться надо мною и над всем,
Что видишь ты. Ведь ты совсем не тот,
Кем представляешься. И все же я
Узнал тебя и знаю, кто ты есть[74].
В чужом обличье хочешь ты предстать
Пред Королем, который лжи не терпит!»
Столь несмешно свою закончив речь,
Насмешник отвернулся и ушел…
Вслед старцу глядя, Гарет молвил: «Наша
Бесхитростная ложь, подобно духу,
Над нашим предприятием витает.
Пускай повинна будет в ней любовь,
А я и мама невиновны… Ладно,
Вину загладим мы».
Вот так тепло
Сказал он, рассмеялся, а затем
Со слугами своими в Камелот
Вошел – в сей город сумрачных дворцов,
Великолепных, драгоценных фресок
И статуй древних королей, которым
Теперь навеки оставаться камнем.
Всего коснулся здесь своей рукой
Волшебник Мерлин, чародей Артура.
Здесь, подчинившись воле Короля,
Ввысь устремились башенки и шпили.
И рыцари – кто в замок, кто из замка —
Шли непрерывно. И доспехи их
Звенели, и приятен был сей звук
Для слуха Гарета. А из окошек
Домов окрестных с робостью глядели
Прекраснейшие женщины, чьи взоры
Сияли звездами любви. И люди
Вокруг все были столь цветущи, словно
Их озарил сияньем сам Король.
Затем, войдя под своды замка, Гарет
Услышал голос, голос Короля,
И вдалеке над множеством голов
Сияние узрел он государя,
Сидящего на троне, а еще —
Судьбу свою. И потому глаза
Принц опустил и, чувствуя, как сердце
Заколотилось вдруг в груди, подумал:
«Когда заговорю я, ложь мою,
Как ни мала она, Король правдивый,
Конечно же, заметит и осудит».
А кроме этого боялся Гарет,
Что повстречает Модреда с Гавейном.
Но в зале, к счастью, не было их видно.
Зато в глядящих пристально глазах
Тех рыцарей известных, что стояли
Пред Королем, светилось благородство,
Сияющее яркою звездой
Рассвета, и горела в них любовь
И вера в их великого монарха,
И огнь победы в них пылал, и слава,
Добытая в боях и поединках.
Тут некая вдова поближе к трону
Протиснулась и громко закричала:
«Прошу твоей я милости, Король!
Отец твой, Утер, силой отнял поле
У нас с покойным мужем. Правда, он
Нам золото вначале предложил,
Но не могли мы обойтись без поля,
Вот и не взяли золота. Тогда
Отец твой поле захватил, а мы
Без золота остались и без поля».
Сказал Артур: «Что – золото иль поле —
Ты получить хотела бы?» В ответ
Вдова запричитала: «Господин мой,
Муж полагал, что поле нам нужней».
А ей Артур: «Оно – твое, а так же
За те года, что Утер им владел,
Получишь плату золотом втройне.
И знай, сие не милость – справедливость,
Поскольку все, что ты сказала – правда.
Да будет проклят тот, кто свой закон
Кроит из беззакония отца!»
И удалилась женщина, но тут же
Еще одна вдовица прокричала:
«Прошу твоей я милости, Король!
Прошу тебя я неохотно, ибо
Тебе я враг. Ведь от твоей руки
Пал мой любимый муж в войне баронов[75],
Когда и Лот, и многие другие
С тобой в борьбу вступили, говоря,
Что низкороден ты. И в этом с ними
Согласна я. И все ж просить тебя
Я вынуждена. Сына моего
Пленил и голодом довел до смерти
Брат мужа, чтоб присвоить то наследство,
Что ты, сразив отца, оставил сыну.
Поэтому, хоть ты мне ненавистен,
К тебе с мольбою обращаюсь. Дай
Мне одного из рыцарей твоих,
Дабы отмстил за сына этот рыцарь
И негодяя подлого убил».
Тотчас же голос рыцаря раздался:
«Прошу твоей я милости, Король!
Я родственник сей женщины несчастной.
Дозволь исправить мне несправедливость
И человека этого убить».
Тут вышел сенешаль сэр Кей[76] и крикнул:
«Прошу, Король, ей в просьбе отказать.
Она при полном зале над тобою
Смеяться вздумала, и потому полезней
Ей будут кандалы и кляп во рту».
Но молвил, глядя на него, Артур:
«Мы, ваш Король, сидим здесь для того,
Чтоб справедливость в нашем королевстве
Всегда торжествовала. Видим мы,
Что любит мужа женщина сия.
Мир, женщина, тебе с твоей любовью
И ненавистью! Древние владыки
Тебя за речь подобную сожгли бы,
Аврелий Эмрис[77] покарал бы смертью,
А Утер вырвал бы язык твой. Я же
Лишь говорю: Уйди, чтобы во мне
Суровый нрав ушедших королей
Не воплотился. Родственник вдовы,
Иди с ней вместе и схвати злодея.
Но убивать не смей – сюда доставь,
Чтоб мы по справедливости его
Судили в соответствии с законом.
Коль он виновен, именем Владыки
Бессмертного, казнен убийца будет».
Затем явился в зал посланец Марка,[78]
Монарха Корнуолла, о котором
Дурная слава шла. В руках держал он
Сверкающую ярко, словно поле
Горчицы дикой при нежданном солнце
Меж ливнями двумя, парчу златую.
Ее он перед троном расстелил
И, преклонив колени, возгласил,
Что лорд его, король вассальный Марк —
Уж у подножья Камелота. Ибо
Услышал Марк, что милостью своей
Артур его двоюродного брата
Тристрама в рыцари возвел недавно.
А так как сам он выше положеньем,
Чем брат его, поскольку он – король,
То просит он сеньора своего,
Чтоб и ему оказана была
Такая же большая честь. А в знак
Его любви и верности вассальной
Принять он молит эту ткань златую.
Но приказал Артур, чтоб ту парчу,
Разрезав на куски, в очаг швырнули,
Где тлел дубовый ствол: «Ужели будет
Щит Марка средь других щитов висеть?»
А дело в том, что в зале возвышалась
Огромная колонна, вкруг которой
Кольцо тройное каменных щитов
Стояло: на одних были гербы,
Другие – вязь резная украшала,
Но средь щитов встречались и пустые, —
А снизу, аркой, выступал очаг.
Под каждым из щитов стояло имя
Его владельца-рыцаря. Такой
Обычай был Артуром установлен:
Когда какой-нибудь прекрасный рыцарь
Свой первый славный подвиг совершал,
Щит украшался лишь резьбой фигурной.
Когда он совершал второй свой подвиг,
Щит украшался рыцарским гербом.
Но если не свершал ни одного,
Щит оставался чистым. Только имя
Под ним стояло. И увидел Гарет
Гавейна щит, украшенный богато,
И Модреда – пустой, как смерть сама.
И вновь Артур велел парчу златую,
Разрезав на куски, швырнуть в очаг.
«Нам было бы приятнее корону
Отнять у Марка, чем ему позволить
Стать рыцарем, поскольку королем
Зовут его. Есть короли у нас.
Мы не даем им воевать друг с другом,
Но всех их оставляем королями.
Средь них немало щедрых, милосердных,
Правдивых, смелых, добрых. Их к себе
Мы привлекли. Они все – в этом зале.
А Марк высокий титул короля
Покрыл позором. Впрочем, точно так же
Он низкое бы званье запятнал…
Пусть тот, кто нам принес парчу златую,
Вернется к Марку и уговорит
Его пред наши очи не являться,
Иначе мы его парчей свинцовой
Укроем, чтобы он умолк навеки.
Трус, интриган, обманщик вероломный!
Нет, нет, не ты! Пусть Кей, наш сенешаль,
Тебя накормит и отпустит с миром…
Будь проклят тот, кто нож вонзает в спину!»
И многие другие подходили
К Артуру и просили оградить их
Кто от зверья, а кто – от человека,
И рыцарь был отправлен вместе с каждым.
Тут, наконец, и Гарет, тяжело
Руками опершись на плечи слуг,
Приблизился к Артуру и сказал,
Стыдливо очи долу опустив:
«Прошу твоей я милости, Король!
Я истощен, ослаблен и могу
Ходить, лишь на кого-то опираясь.
Дозволь мне кухонным слугою стать
И за столом прислуживать тебе
Двенадцать месяцев и день. Но только
Не спрашивай, как звать меня. Тогда
Пойду я за тебя в огонь и в воду».
Король ему: «Ты, юноша, прекрасен
И милости заслуживаешь большей!
Но коли сам ты большей не желаешь,
Что ж, послужи немного под началом
Хозяина питья и пищи – Кея».
И встал он, и покинул зал. А Кей,
Чей желтоватый лик напоминал
Растенье, корень коего изъеден
Лишайником, с усмешкой произнес:
«Должно быть, из аббатства этот малый
Пришел к нам, где бедняге не давали
Отведать вволю мяса и похлебки.
Так вот, ему я случай предоставлю!
Коль хорошо трудиться будет он,
Я зоб ему, как голубю, набью,
И будет он лосниться, словно боров».
Тогда стоявший рядом Ланселот
Воскликнул: «Сенешаль, вы узнаете
Собак-ищеек и других собак,
Вы знаете коней. Но человека —
Да, человека! – вы узнать не в силах!
Густые брови, волосы, как шелк,
И тонкий нос прямой, и эти руки
Прекрасные – в них тайну вижу я!
Не знаю, из дворца ли он пришел
Иль из овчарни, только я уверен,
Что мальчик благороден. Обращайтесь
С ним милостиво, а иначе он
Когда-нибудь придет и осрамит
Вас за такую скорую оценку!»
А Кей ему: «Какая еще тайна?
Вы думаете, отравить способен
Он королевскую еду? Ну нет!
Он говорил настолько глупо… Тайна!
Будь благороден он, то попросил бы
Доспехи и коня. Да, вы сказали,
Что он прекрасен. Ну так, может быть,
Дать ему имя: «Сэр Прекраснорукий»?
Вы лучше, Ланселот, глядите, как бы
Вас не сгубила ваша красота.
А малого оставьте! Мне он отдан!»
Так Гарет ради предстоящей славы
Надел вериги кухонного рабства,
Ел вместе с поварятами за дверью
И спать ложился с челядью чумазой.
И был всегда с ним вежлив Ланселот.
Но с самого начала невзлюбил
Его сэр Кей и потому старался
Давать ему работу тяжелей,
Чем многим слугам – заставлял его
Ворочать вертелы, колоть дрова
И без конца таскать на кухню воду.
Но Гарет, воле Короля послушный,
Любое дело, данное ему,
Легко и с благородством исполнял.
Порой рабы вели при нем беседы,
И радовался Гарет, если кто-то
Превознося любовь, что Короля
Связала с Ланселотом, говорил
О том, как дважды Ланселота спас
В бою Король, а Короля однажды
Спас Ланселот, поскольку на турнирах
Он первым был, в то время как Артур
Был самым сильным на полях сражений.
И радовался Гарет, если кто-то
Рассказывал про лесника, который
За темными морями, за долами,
На склоне Каэр-Эрайри высоком
Нашел дитя нагое, что с годами
Великим Королем Артуром стало,
О коем прорицатель[79] так сказал:
«Он держит путь на остров Авалон,
Где, исцелясь, вовеки не умрет».
Но если грязен был рассказ раба,
Тотчас же Гарет принимался петь
Или свистеть, как жаворонок в небе,
И делал это он столь громко, что
Сначала насмехались все над ним,
А после – всей душой зауважали.
Рассказывал и Гарет иногда
О рыцарях бесстрашных, разрубивших
Могучего дракона на куски.
Он так рассказывал, что все вокруг
Лежали иль сидели, рты раскрыв
От удивленья, до тех пор покуда
Не разгонял их сешеналь сэр Кей,
Как ветер неожиданный – листву.
А ежели случалось, что рабы
Вступали меж собой в соревнованье,
То Гарет на два ярда дальше всех
Бревно бросал иль камень. И когда
Шел рыцарский турнир, и сенешаль
Кивком давал рабам соизволенье
Взглянуть на поединок, Гарет первым
Бежал туда. И, глядя, как сшибались,
Волнам подобно, рыцари на поле,
И спотыкался добрый конь, и копья
Звенели, становился этот мальчик
Как будто захмелевшим от восторга.
Так месяц он провел среди рабов.[80]
Раскаяться успела Беллисента
За это время в том, что слово дать
Принудила его. И ощущая
От одиночества печаль на сердце,
Отправила – как раз посередине
Меж старою и новою луной —
Доспехи сыну своему, а так же
От слова данного – освобожденье.
Все это вскоре Гарет получил
От юноши – оруженосца Лота,
С которым вместе в детские года
Они нередко в рыцарей играли,
У дальнего ручья в песке сражались
И друг на дружку нападали рьяно.
От радости принц краской залился
Сильнее, чем девчонка от стыда,
И закричал, смеясь: «Из дыма я,
От сатанинских ног перенесен
Петру святому прямо на колени!
И все ж пока – молчок! Лишь Королю
Откроюсь я, и никому другому…
Ты ж в город отправляйся». И дождавшись,
Когда Король Артур один остался,
Ему всю правду Гарет рассказал.
«Я дома в схватке самого Гавейна
Чуть не свалил, и он сказал, что я
Вполне готов к турнирным поединкам.
Так возведи же в рыцари меня,
Но тайно! Разреши не открывать
Свое мне имя. Испытай меня.
И возгорюсь я как огонь из пепла!»
Тут на него так поглядел Король,
Что Гарет вспыхнул, рухнул на колени,
И руку Королю поцеловал.
И молвил государь: «Сын! Мать твоя
Великодушна столь, что дозволяет
Тебе остаться здесь и просит нас
Желанье сердца твоего исполнить.
Стать рыцарем моим ты хочешь? Ладно.
Но рыцари мои дают мне клятвы
Быть безгранично смелыми в бою
И безгранично верными в любви.
А более всего они клянутся
Во всем повиноваться Королю!»
Легко вскочив с коленей, крикнул Гарет:
«Король мой! Смелым быть я обещаю.
О том же, сколь во всем тебе послушен,
Спроси у сенешаля, сэра Кея,
Хозяина и пищи, и питья,
Под чьим не слишком ласковым присмотром
Тебе еду на кухне я готовлю.
Ну, а любить – еще я не любил,
Но полюблю, коль пожелает Бог».
Король ему: «Так в рыцари тебя
Мне тайно возвести? Согласен! Только
Славнейший наш собрат и друг вернейший,
Во всем мне равный, должен знать об этом».
«Пусть знает Ланселот! Пусть знает все
Храбрейший и вернейший!»
А Король:
«Зачем ты хочешь удивить людей?
Знай, рыцари мои ради меня
И ради подвига идут на подвиг,
А не для громкой славы».
Гарет крикнул:
«Не заслужил я разве пирога,
Что сам испек? Позволь свое мне имя
Взять вновь, когда его я заслужу!
Мой подвиг скажет сам: сей день пришел!»
С улыбкою великий государь[81]
Взял добродушно принца за плечо
И без большой охоты, ибо Гарет
Ему стал дорог, уступил ему.
Но тайно Ланселоту все ж сказал:
«Я Гарета желаю испытать.
Он в деле не проверен. И когда
Его отправлю я на испытанье,
Коня седлайте и за ним скачите,
Львов на щите прикрыв. Все нужно сделать,
Чтоб не был он захвачен иль убит».
А в эту пору в замке объявилась
Девица благородная. Ланиты
Как яблоневый цвет, и лоб – как майский,
Взгляд ястребиный, тонкий нос, чуть-чуть
Изогнутый, как лепесток цветка.
Она в сопровождении пажа
Приблизилась к Артуру и вскричала:
«Король мой, ты язычников разбил,
Пришла пора своей землей заняться!
У каждого моста, у каждой речки —
Разбойники. Любой владыка замка
На пару миль в округе – господин.
Как можешь ты, Король, сидеть спокойно?
Я отдыхать, на месте Короля,
Не стала бы до той поры, пока
Даже в глуши живущий знать не будет
Убийств кровавых, как не знает крови —
Той, самой лучшей, что грешно пролить —
Наряд, в каком ты ходишь к алтарю».
Король ответил: «Успокойся, дева!
Мы с рыцарями отдыха не знаем.
Мне дали клятву рыцари мои,
Что вскоре станет даже глухомань
Столь безопасной, сколь и эта зала.
Как звать тебя? И что желаешь ты?»
«Как звать меня? – она переспросила. —
Линетта, благородная девица.
Ну а сюда за рыцарем пришла я,
Чтоб мог он постоять за Лионору,
Мою высокородную сестру,
Владелицу обширнейших земель,
Чья прелесть и с моею не сравнится.
Она сейчас живет в Опасном Замке.
Вкруг башен замка – петлями тремя —
Река кружит. На той реке – три брода.
Три рыцаря те броды охраняют,
Три брата. А четвертый брат – из братьев
Могучий самый – не дает сестре
Покинуть замок, бедную неволит
И заставляет выйти за него.
Но план злодея до тех пор отложен,
Пока ты не отправишь Ланселота,
Славнейшего из рыцарей твоих,
Сразиться с ним. Намерен победить
Он Ланселота и затем со славой
Жениться. Но сестра моя сказала,
Что коль не выйдет замуж за того,
Кого полюбит, то монашкой станет…
Так вот, Король, мне нужен Ланселот!»
Тогда Артур, о Гарете подумав,
Сказал: «Девица, ты, конечно, знаешь —
Тем и живет наш Орден, чтоб со злом
Покончить в королевстве. Но скажи,
Кто эти братья? Что они за люди?»
«Они дурные люди, государь.
Как странствующий рыцарь в старину,
Все четверо где вздумается скачут
И делают лишь то, что пожелают.
Сейчас они учтивы, завтра – грубы.
Закон, Король, для них не существует.
Гордясь своею выдумкою, трое
Из этих дурней так себя назвали:
Звезда Зари, Вечерняя Звезда
И Солнце Полдня. Впрочем, хуже всех
Четвертый, что является повсюду
В доспехах черных, великан могучий,
Зверь-человек, жестокий беспредельно.
Зовется Ночью он, а чаще – Смертью.
И носит шлем, в который вделан череп.[82]
А панцирь свой украсил он скелетом,
Что означает: каждый, кто сумеет
Убить трех братьев иль от них сбежать,
Пронзенный им, в ночи утонет вечной…
Да, братья – дурни, но сильны безмерно,
Вот почему мне нужен Ланселот!»
Тут Гарет из толпы пробился к трону
И крикнул Королю, сверкнув очами:
«Прошу, Король, об этом испытанье!»
И продолжал, заметив, как тотчас
Кей, словно буйвол раненый, взревел:
«Я, будучи твоим слугой на кухне,
Благодаря твоей обильной пище
Столь сильным стал, что запросто и с сотней
Подобных братьев справиться могу.
Ты обещал, Король!» Артур, взглянув
На Гарета, взгляд опустил и молвил:
«Горяч и скор… Но это не беда.
Ты рыцарем достоин быть. Ступай!»
Весь зал был изумлен таким решеньем,
А на лице девицы гордость, стыд
И ярость белизну убили мая…
Она воздела руки и вскричала:
«Стыд и позор, Король! Тебя просила
О первом я из рыцарей твоих,
А ты мне кухонного дал слугу…»
И прежде чем ей помешать успели,
Она спиной к Артуру повернулась,
Промчалась по проходу меж людьми,
Вскочила на коня, спустилась вниз
По улице к таинственным воротам
И к полю поединков поскакала,
Все повторяя: «Кухонный слуга!»
Два выхода парадных было в замке.
Один из них из зала выводил
На крытую мозаикой площадку.
По ней Король обычно на заре
Гулял, на лес и на равнину глядя,
С нее по лестнице широкой вниз
Спускался на дорогу, что терялась
Среди дерев, клонящихся от ветра,
И этой же дорогой возвращался.
Другой же выход – против очага —
Был столь высоким, что в те двери въехать
Легко мог всадник в высочайшем шлеме.
Вот через них-то дева и умчалась,
Кипя от гнева. Вскоре через них
И Гарет вышел, и узрел у врат
Дар Короля в полгорода ценой —
Коня из самых лучших, боевого,
А рядом с ним – своих двух верных слуг,
С которыми он с севера пришел.
Один держал щит без герба и шлем,
Другой – коня и острое копье.
Тогда сэр Гарет распустил завязки
Плаща, пошитого из грубой ткани,
Что с плеч его до самых пят спускался,
И сбросил плащ на землю. И тотчас,
Подобно пламени, легко наружу
Вдруг вырвавшемуся из кучи пепла,
Или подобно бабочке, свой кокон
Невзрачный сбросившей и засверкавшей
Расправленными крыльями под солнцем, —
Богатые доспехи засверкали.
Ну, а пока сэр Гарет надевал
Шелом, брал щит и на коня садился,
Пока к руке прилаживал копье
Из дерева, что бури закалили,
И с острием из вороненой стали,
Вокруг него честной народ собрался.
Сюда ж толпой из кухни вышли слуги
И, глядя на того, кто лучше многих
Работал, и кого они, любя,
Носить готовы были на руках,
Бросали в воздух шапки и кричали:
«Благослови, Господь наш, Короля
И Королем основанное братство!»
Пробившись сквозь толпу кричавших, Гарет
Промчался вниз по улице наклонной
И вскоре за воротами исчез.
О как был счастлив Гарет! Но как пес,
Подравшийся с другим, остыть не может
И от обиды злится и рычит,
Коли в пылу борьбы его врага
Хозяин отозвал, так и сэр Кей
Возле ворот с презреньем вспоминал
О Гарете, которого столь часто
Он прежде изводил и притеснял:
«Слуге дать рыцарское испытанье?
Дать повару доспехи и коня?
Король наш не в себе! А вы, рабы,
Идите, возвращайтесь вновь к работе!
Потухнет ваш огонь – мой вспыхнет гнев!
Разве восход на западе бывает?
Разве закат бывает на востоке?
Умчался! Мой слуга! Скорей всего,
Он в юности немало получил
Ударов по башке настолько крепких,
Что у него навек мозги отшибло.
Болван! Да как он рот открыть посмел,
Да как мужлан не постыдился крикнуть,
Что служит он на кухне! Тьфу ты, право!
А ведь казался скромным и покорным,
Пока отмечен не был Ланселотом.
Вот догоню нахала и взгляну,
Признает ли во мне он господина.
Ушел от дыма он, но я его
Копьем своим с благословенья Божья
В грязь опрокину, а Король, когда
Очнется от безумья, вновь нахала
Загонит в дым».
Но Ланселот сказал:
«Что ж вы идете против Короля
И юношу браните понапрасну?
Иль не служил он честно Королю?
Послушайте, сей юноша силен,
И меч с копьем ему давно знакомы…»
«Вы б лучше помолчали, – буркнул Кей. —
Излишней снисходительностью вы
Хороших слуг способны лишь испортить».
И, на коня вскочив, он мимо слуг,
В молчании стоявших, поскакал
По улице, бегущей вниз, к воротам.
Меж тем девица, на турнирном поле
Замешкавшись, вздыхала: «Почему
Король так посмеялся надо мною?
Коль жить не может он без Ланселота,
Ну дал бы мне кого-нибудь хотя бы
Из тех, кто здесь всегда готов сразиться
За даму сердца, за любовь и славу.
А вместо этого – о Небеса!
Пусть будет стыдно Королю! – мне дал
Он кухонного своего слугу!»
Но ей сказал подъехавший сэр Гарет
(Его, сверкавшего в доспехах, были
Немногие красивей): «Дева, долг свой
Я выполню. Скачите – я за вами!»
Она в ответ зажала тонкий носик
Двумя перстами, словно человек,
Который запах смрадного гриба
Вдохнул нежданно в роще и решил,
Что эта вонь от падали исходит —
От мертвой землеройки или ласки, —
И крикнула визгливо: «Прочь! Изыди!
Воняешь ты сильней, чем жир на кухне!
Ты лучше погляди, кто скачет сзади!»,
Поскольку сзади приближался Кей.
«Ты своего узнал ли господина?
Я – Кей. Тебя заждался наш очаг!»
Но так ответил Гарет сэру Кею:
«Вы больше мне не господин, и вас
Узнал я хорошо – вы самый мерзкий
Из рыцарей, что служат Королю!»
«За это ты ответишь!» – рявкнул Кей
И налетел на Гарета, но в схватке
В плечо был ранен и упал на землю.
И снова бросил девушке сэр Гарет:
«Скачите – я за вами!» И девица,
Коня хлестнув, помчалась быстро прочь.
Когда же перестали комья дерна
И камушки лететь из-под копыт,
И сердце у коня готово было
От скачки сумасшедшей разорваться,
Остановившись, крикнула девица:
«Ну что ты привязался, поваренок?
Ты, верно, думаешь, я буду больше
Тебя ценить и полюблю сильней
За то, что ты случайно, по несчастью,
Смог ранить господина своего?
Посудомойка, вертеловращатель —
Ты кухней, смерд, воняешь, как и раньше!»
«Девица, – отвечал учтиво Гарет, —
Кричите что угодно, все равно
Вас не покину я до той поры,
Пока свой славный подвиг не свершу
Иль не погибну».
«О, так ты – герой?
(Он говорит как рыцарь благородный —
Усвоил, плут, хорошие манеры.)
Но знай, слуга, с таким тебе придется
Сразиться воином, что и за ломтик,
Какой всегда ты получал на кухне,
Ему в лицо взглянуть ты не посмеешь».
«Я попытаюсь», – улыбнулся Гарет,
Что в бешенство девицу привело,
И тотчас же она помчалась прочь —
В лес, по дороге, тающей вдали,
И Гарет, как слуга, скакал за нею.
«Сэр Поваренок, сбилась я с пути,
Что охраняется людьми Артура,
А здесь, в лесу, разбойников, как листьев…
Зачем нам погибать обоим? Я
Тебя освобождаю… Или ты
Привык сражаться вертелом своим?
Тогда готовься: сбилась я с пути».
До сумерек скакали эти двое,
Обидчица и терпящий обиду.
Когда ж на склон высокий поднялись,
Где за верхушками ста тысяч сосен
Вдруг увидали мрачную лощину,
Подобную глубокой темной чаше,
На западе которой, вдалеке,
Сверкало в мертвенных лучах заката,
Похожее на красный глаз совы,
Лесное озеро, то услыхали
Вдруг крики, и какой-то человек,
Из-за деревьев черных появившись,
К ним бросился, взывая громко: «Рыцарь!
На помощь! Господина моего
Связали и сейчас, боюсь, утопят!»
Воскликнул Гарет: «Долгом связан я —
С любой несправедливостью бороться,
Но больший долг – заботиться о вас».
На что девица молвила надменно:
«Скачи, я – за тобою!» И тогда
Воскликнул Гарет вновь: «Вперед! За мной!»
И в лес нырнул, внизу лежащий. Вскоре
Ему открылось темное, как тень,
Лесное озеро. Там, в тростнике,
Поднявшемся над самою водою,
Увидел Гарет шестерых, тащивших
Седьмого, у которого на шее
Висел огромный камень. Трех из них
Он разом уложил, а остальные
Сбежали от испуга. Тотчас Гарет
Снял камень с шеи рыцаря и в воду
Швырнул. И маслянисто ввысь взметнулась
Озерная вода. И вот уже
Освобожденный Гаретом от пут,
Встал на ноги барон, Артуров друг.
«Вы вовремя пришли. Еще немного —
И негодяи бы меня убили.
Их ненависть ко мне понятна, ибо
Обычай мой – разбойников ловить
И, камень к шее привязав, топить.
Их много здесь, под темною водой,
Гниет. Лишь ночью камни с них спадают.
Тогда они выходят из глубин
И, озаренные зловещим светом,
Танцуют на воде… Вы жизнь спасли
Того, кто очищает этот лес,
А потому хочу вас наградить.
Чего хотите вы?»
Ответил жестко
Барону Гарет: «Ничего! Свой подвиг
Я только ради подвига свершил
В знак преданности Королю Артуру.
Но я прошу ночлега для девицы».
Барон кивнул: «Я сразу понял – вы
Принадлежите Круглому Столу»,
Тут у Линетты вырвался смешок:
«Кто? Он? Да он – лишь кухонный слуга!
Твой вертел не способен, поваренок,
На большее, чем в бегство обратить
Трусливых обитателей лесов.
Знай, молотильщик, их цепом прогнавший,
Ты кухнею воняешь, как и раньше…
Но от ночлега я не откажусь».
Так вот промолвила она. И вскоре,
Все трое, милю по лесу пройдя,
Вошли в прекрасный и богатый замок.
И в тот же день в его парадной зале
Спасенный в честь гостей устроил пир.
Стол был заставлен всяческою снедью
На блюдах дорогих. Перед девицей
Поставлен был павлин во всей красе.
И место сэру Гарету барон
Отвел с ней рядом. Но она вскочила:
«Лорд, неучтиво с вашей стороны
Сажать прислужника со мною рядом.
Прошу вас выслушать меня. С утра
Была я у Артура и молила
Со мною Ланселота отпустить,
Дабы разбил он братство Дня и Ночи.
(Последний – великан неустрашимый,
От коего спасенья и просила.)
А этот кухонный нахал как крикнет:
«Дозволь, Король, свершить сей подвиг мне.
Я сильным стал на кухне королевской
Благодаря твоей обильной пище».
Артур тотчас же, словно обезумев:
«Ступай!» – сказал, и этим отдал подвиг
Ему – ему, какому-то мужлану,
Которому свиней бы только резать,
А не идти на бой за честь девицы
И рядом с дамой знатною сидеть».
Слегка пристыженно и изумленно
Лорд поглядел на рыцаря с девицей,
После чего девицу он оставил
Наедине с напыщенным павлином,
А сам сел на другом конце стола
И, Гарета с собою посадив,
Сказал: «Друг мой, слуга вы или нет,
Иль это лишь фантазия девицы,
Она ль безумна или же Король,
Иль они оба, или вы безумны —
Не спрашиваю я. Вы бьете крепко,
Прекрасен облик ваш, и вы сильны,
А главное – вы мой спаситель. Но
Поверьте, много рыцарей могучих
Здесь есть, желающих сразиться с вами.
Подумайте, не стоило бы вам
С девицей вместе к Королю вернуться
И уступить сей подвиг Ланселоту?
Простите мне, но я для вашей пользы
Все это говорю, спаситель мой».
«Я вас прощаю, – улыбнулся Гарет. —
Но подвиг свой исполню до конца
Дню, Ночи, Смерти, Аду вопреки!»
И потому, когда наутро лорд,
Чью жизнь он спас, их вывел на дорогу
И попрощался с ними, пожелав
Успеха на пути дальнейшем, Гарет
Воскликнул вновь: «Скачите – я за вами!»
Но молвила надменная девица:
«Я больше не спешу. И ты – свободен.
Лишь в наводненье лев и горностай
На острове одном жить в мире могут.
Ну а сейчас, мне кажется, тебя
Я только пожалеть могу. Глупец,
Прошу, уйди! Ты все равно погибнешь,
А мне придется в Камелот вернуться
И Короля стыдить, что смог найти
Он рыцаря лишь средь золы на кухне».
На это Гарет отвечал учтиво:
«Что б ни сказали вы, я вас не брошу.
Настанет час, и станет ясно вам,
Что счастье к вам не меньшее пришло,
Чем к золушке, женою принца ставшей».
Тут выехали на берег они
Там, где река змеею извивалась.
Откос зарос кустарником. Поток
Был узким, но могучим. Над водою
Вздымался аркой мост, а рядом с мостом,
На берегу другом, стоял на взгорке
Шатер шелковый, желтый, как нарциссы,
Весь в золотых узорах и лучах,
А в вышине над куполом пурпурным
Горящий ало вымпел трепетал.
И вышел из шатра закон презревший,
Но безоружный воин и вскричал:
«Девица, уж не тот ли это рыцарь
Из замка королевского, за коим
Отправиться позволили мы вам?»
«Нет, нет, Звезда Зари, – она сказала. —
Сей воин – кухонный слуга всего лишь.
Король послал его с тобой сразиться,
Тебя и твою глупость презирая.
Поберегись, чтоб на тебя внезапно
Он не напал и не убил, пока
Ты безоружен, ибо он – не рыцарь».
И тотчас на призыв Звезды Зари:
«О верные прислужницы мои,
О дочери рассвета! Облачите
Меня в доспехи» – три прекрасных девы
Босые, с непокрытыми власами,
В одеждах розовых и золотых
Из шелкового выплыли шатра.
Сверкали ноги их в траве росистой,
А волосы от капель водяных
Иль самоцветов искрами блистали
Подобно блесткам на авантюрине.
И в синие доспехи облачили
Те девы рыцаря, ему вручив
Щит со звездой зари на синем поле.
На рыцаря взирал безмолвно Гарет,
Пока тот с важным видом ждал коня,
А в зеркале потока отражались,
Смешавшись вместе, синь небес, доспехи,
Босые ноги, шелковый шатер,
И розовые платья, и звезда.
Девица же, на Гарета взглянув,
Сказала: «Что ты смотришь изумленно?
Уж не боишься ль ты? Еще не поздно,
Беги, пока не сел он на коня.
Иль стыдно? Так ведь ты слуга – не рыцарь».
Ответил Гарет: «Рыцарь ли, слуга ли,
Не в этом суть, а в том, что легче мне
За вашу честь вступаться раз за разом,
Чем ваши оскорбленья выносить.
Ведь для того, кто защищает вас,
Нет ничего прекрасней добрых слов,
Ну разве что дурное слово, ибо
Оно в меня такую силу гнева
Вселяет, что уверен я, победа
Теперь за мной».
Но тут Звезда Зари
Вскочил в седло и закричал с моста:
«Так кухонный слуга сюда был послан,
Чтоб выказать презрение ко мне!
Что ж, мой ответ – презренье за презренье!
Сражаться с ним мне было б стыдно. Лучше
Нахала выбить из седла, забрать
Его коня с доспехами и пешим
Отправить к Королю… Скачи сюда!
Пора тебе, слуга, оставить даму.
Прочь от нее! Слуге не подобает
С такою дамой рядом быть…»
«Лжешь, пес!
Намного выше родом я, чем ты!» —
Воскликнул Гарет, и тотчас они
Так яростно столкнулись на мосту,
Что копья их согнулись от удара,
И вылетели рыцари из седел,
Как вылетают камни из пращи,
И пали словно мертвые. Но тут же
Вскочили и схватились вновь. И Гарет
Так бешено орудовал мечом,
Что оттеснил врага с моста на берег.
«Неплохо бьешься, кухонный слуга!» —
Воскликнула девица. А меж тем
Был щит его расколот. И тогда
Одним ударом, изловчившись, он
Поверг того, кто щит разбил, на землю.
«Не убивай! Сдаюсь!» – вскричал упавший,
А Гарет: «Коль по-доброму попросит
Меня девица, что ж, ты будешь жить!»
Девица покраснела: «Чтобы я
Тебя просила, наглый поваренок!»
«Так пусть же он умрет!» И Гарет снял
Шлем с рыцаря, как бы убить желая,
Но взвизгнула надменная красотка:
«Ты, поваренок, очень уж жесток!
Не убивай того, кто выше родом».
«Меня приказ ваш радует, девица.
Ты ж, рыцарь, знай – лишь по ее веленью
Ты жив остался. Встань и отправляйся
К Артуру в замок, и скажи ему,
Что кухонный слуга тебя прислал.
Ну а еще, моли, чтоб он простил
Тебя за нарушение законов.
Я сам, вернувшись, за тебя вступлюсь.
Твой щит я взял… Прощай! А вы, девица,
Скачите – я за вами!»
И она
Опять во весь опор вперед помчалась.
Когда же он догнал ее, сказала:
«Слуга, когда ты бился на мосту,
Казалось мне, что кухонная вонь
Уменьшилась. Но ветер изменился,
И я от вони задыхаюсь снова».
И тут девица вдруг запела песню:
«Звезда зари (о нет, не тот разбойник,
Которого ты колдовством, быть может,
Иль хитростью бесчестно победил),
Звезда зари, цветущая улыбкой,
О звездочка, стал явью сон мой зыбкий…
Мне улыбнись! Любовь мне улыбнулась!
А ты, слуга, послушайся меня
И уезжай, ведь тут неподалеку
Второй из этих братьев – этих дурней —
Брод стережет, и ты ему заплатишь
За все свои дела. Скачи-ка лучше
И не стыдись, ведь ты слуга – не рыцарь!»
Но Гарет, рассмеявшись, ей ответил:
«Чтоб я бежал? Послушайте же притчу.
В то время, как со слугами другими
Я в очаге поддерживал огонь,
Был среди них один, имевший пса,
Которому свою он бросил куртку
И приказал: «Стеречь!» И пес стерег,
Не подпуская к куртке никого.
Так вот, такая куртка – это вы,
А я – тот пес, в охрану данный вам,
Дабы беречь вас, позабыв про страх,
И – рыцарь ли, слуга ли – все одно:
Слуга, который служит вам, как рыцарь,
Уверен я, освободить способен
Вашу сестру, как рыцарь настоящий».
«Послушай, сэр Слуга! Я – оттого,
Что бьешься ты, как настоящий рыцарь,
Хоть ты слуга всего лишь – ненавижу
Тебя во много раз сильней, чем прежде».
«Прекрасная девица, вам бы нужно
Тем более любить меня, ведь я,
Хоть и слуга, но ваших бью врагов».
«Ну погоди, – воскликнула она, —
Себе еще ты повстречаешь ровню!»
И вот, второй речной петли достигнув,
Они узрели за кипящим бродом
Верхом на крупном рыжем скакуне
Гиганта в ослепительных доспехах,
Того, чье имя было Солнце Полдня.
Словно цветок, раскрывший лепестки,
Но в сотню раз крупней, в его руке
Неистово сверкал, как солнце, щит,
И пятна разноцветные поплыли
Перед глазами Гарета, когда
Он взгляд отвел от этого щита.
Тут рявкнул рыцарь громче рева волн:
«Зачем ты, брат, пожаловал ко мне?»
И услыхал в ответ слова девицы:
«Сей воин – кухонный слуга Артура.
Он победил Звезду Зари недавно
И потому надел его доспехи».
«Тьфу!» – крикнул Солнце и, подняв забрало,
Открывшее румяное лицо
Ничтожества полнейшего и дурня,
Пустил коня через кипящий брод,
Где Гарет ждал его среди потока.
Там было мало места для сраженья.
Четыре раза и с такою силой
Мечи их ударялись друг о друга,
Что Гарет не на шутку испугался.
Но тут, когда для пятого удара
Свой поднял меч Полуденное Солнце,
Копыто скакуна вдруг соскользнуло
В речной поток, и Солнце рухнул в воду.
Тогда сэр Гарет поперек реки
Свое копье поспешно положил
И вытащил упавшего. Но тот
Не мог уж биться, ибо до костей
Подводными камнями был побит,
И сдался. И отправил к Королю
Его сэр Гарет: «Я, когда вернусь,
Замолвлю, рыцарь, за тебя словечко…
Скачите – я за вами!» Не спеша
Поехала по берегу девица.
«Ну что, девица, не сменился ль ветер?»
«Он – прежний, ибо победил не ты:
Здесь камни скользкие лежат на дне,
Вот конь и оступился. Я видала.
О солнце! (Нет, не тот дурак здоровый,
Которого ты победил, слуга,
Благодаря неловкости его.)
О солнце, мир отнявшее у сна!
О усыпляющая нас луна!
Сияйте! Вновь любовь мне улыбнулась!
Что можешь знать ты о любовной песне
И о любви? Однако, видит Бог,
Будь по рождению ты благороден,
То был бы мне приятен… может быть, —
Цветок, открытый солнцу по утрам,[83]
Цветок в росе, закрытый по ночам,
Благоухай! Любовь мне улыбнулась!
Что знаешь о цветах ты – только то,
Что часто служат украшеньем блюд?
Скажи-ка, или добрый наш Король,
Тебя мне давший, кухонный цветок мой,
Питает глупую любовь к цветам?
Что вкруг паштета воткнуто? Чем хряк
Украшен жареный? Цветами? Нет!
Лишь розмарином и душистым лавром.
О птицы! О щебечущие в чаще
С утра до ночи! Пойте звонче, слаще!
Моя любовь мне дважды улыбнулась!
Что знаешь ты о птицах: о дроздах,
О жаворонках, сойках, коноплянках?
О чем ты грезишь, слыша, как они
Поют влюбленно солнцу? Чтобы им
Скорей попасть в силки (как ты желаешь),
Или попасть на вертел, стать жарким…
Гляди, как бы тебе и самому
Не стать жарким. Беги пока не поздно.
Вон, впереди, уже маячит третий
Из братьев-дураков».
И верно, там,
За каменным трехарочным мостом,
Весь розовый в лучах закатных солнца
И словно обнаженный весь, стоял,
В потоке зыбком отражаясь, рыцарь,
Зовущийся Вечернею Звездой.
Воскликнул Гарет: «Отчего безумец
Стоит нагим при свете?» – «Он одет, —
Ответила девица. – Облачен
Он в крепкие продубленные кожи.
Как собственная кожа, облегают
Они его. И даже если латы
Его пробить, от кож клинок отскочит».
Тут крикнул рыцарь, за мостом стоящий:
«О брат-Звезда, зачем сиять столь низко?
Твоя застава – выше на реке.
Иль ты убил заступника девицы?»
«Не та звезда он, – молвила девица. —
Он – звездочка с Артуровых небес,
Несущая всем вам беду и гибель.
Твои два младших брата им разбиты.
То ж будет и с тобою, сэр Звезда!
Не стар ты разве?»
«Стар! Стар и силен!
Сильней и старше двадцати юнцов!»
Воскликнул Гарет: «Старше и хвастливей!
Но сила, что Звезду Зари низвергла,
Низвергнет и тебя!»
Услышав это,
В рог протрубил Вечерняя Звезда:
«Доспехи мне и меч!» Неспешно вышла
Из старого и грязного шатра
Служанка дряхлая. В ее руках
Доспехи были. Принесла она
И шлем с сухой метелкой вместо гребня,
И щит, на коем в центре выбит был
Герб рыцаря – вечерняя звезда.
Когда звезда блеснула над седлом,
Вступили оба рыцаря на мост,
И Гарет неожиданным ударом
Противника сумел свалить с коня.
Поднялся тот, и снова был повергнут,
Но вновь, как пламя, встал. И столько раз
С коленей подымался рыцарь, сколько
Нанес ему ударов мощных Гарет.
И продолжалось так до той поры,
Пока не понял Гарет, задохнувшись,
Что тщетны все усилия его,
И не отчаялся, как человек,
Который начал на закате жизни
С пороками бороться, но они
Живут в нем и кричат: «Нас господами
Ты сделал сам, и мы непобедимы!»
Он без надежды продолжал сраженье,
Все время слыша возгласы девицы:
«Ударь его, слуга, еще ударь!
О мальчик благородный, словно рыцарь,
О рыцарь мой, не посрами меня!
Ударь! Ты Круглого Стола достоин —
Его доспехи стары, так что может
Он положиться лишь на прочность кожи.
Ударь! Ударь! И обещаю я —
Не сменится вовеки больше ветер!»
И Гарет, ей внимая, вновь и вновь
Обрушивал на рыцаря свой меч
И даже часть доспехов сбил с него,
Но не пробил ни разу прочной кожи.
Никак не мог он с рыцарем покончить.
Так буйный ветер, рушащий скалу,
Не может с буем справиться, который,
Уйдя под воду, вновь всегда всплывает.
И тут сэр Гарет по мечу врага
Нанес удар такой ужасной силы,
Что обрубил клинок по рукоять:
«Сдавайся!» Но нежданно прыгнул рыцарь
Вперед и не по-рыцарски совсем
Сдавил руками Гарета, да так,
Что задохнулся тот, хотя и был
В доспехах он. И все ж, напрягшись, Гарет
Сумел разжать могучие объятья,
В стремнину с моста рыцаря швырнул
Вниз головой – плыви, коль не утонешь —
И закричал: «Скачите – я за вами!»
В ответ девица: «Больше не хочу
Быть впереди. Скачи со мною рядом.
Нет лучшего, чем ты, слуги на свете!
О радуга, трехцветная дуга!
Залей сияньем эти берега.
Моя любовь мне трижды улыбнулась!
Сэр! Я сказала б даже больше – рыцарь,
Когда б ты сам себя не звал слугою.
Мне стыдно, что тебя я оскорбляла,
Что грязью обливала. Я знатна,
И думала – меня унизить хочет
Король наш. Я прощения прошу.
Всегда учтиво ты мне отвечал,
И храбр был беспредельно, и спокоен,
Как Ланселот. Увы, мой ум затмился,
Ведь для меня ты был слугой. Теперь
Я счастлива, что есть ты у меня».
«Вам не за что себя корить, девица, —
Ответил Гарет. – Может, лишь за то,
Что вы считали, будто вас унизить
Король наш добрый хочет, ибо он
Не пожелал исполнить вашей просьбы.
Ну, говорили вы – и говорили…
Я ж – подвигами отвечал вам, ибо
Уверен я, что рыцарем назвать
Нельзя того, кто не желает в бой
Вступить за честь девицы благородной,
Кто позволяет в сердце вспыхнуть гневу,
Услышав бранные слова девицы…
Стыдитесь вы? Напрасно! Ваши речи
Полезны были мне. Зато теперь
Слова ваши – прекрасны. Полагаю,
Ни рыцари, ни Ланселот великий
Отныне победить меня не смогут».
В тот час, когда вдруг цапля-одиночка,
О грусти забывая, опускает
Приподнятую ногу и мечтает
Об ужине на озере далеком,
Девица благородная, взглянув
С улыбкою на Гарета, сказала:
«Здесь где-то есть пещера. Там для нас
Найдется хлеб, и мясо, и вино
Из южных стран. Их леди Лионора
Защитнику послала своему».
Когда в ущелье узком шли они
Меж статуй – конных рыцарей из камня,
Раскрашенных, но выцветших с годами,
Рассказывала Гарету девица:
«Мой рыцарь, здесь когда-то жил отшельник,
Своею праведной рукой создавший
Скульптуры эти. Времени война,
Ведущаяся с духом человечьим, —
Их смысл. Четыре брата в этих скалах
И отыскали образы свои,
Но взяли только форму. Рыцарь мой,
Их узнаешь ли?» Гарет присмотрелся
И прочитал над пенящимся Гелтом
Слова, что были выбиты на скалах:
«Phosphorus», и «Meridies», и «Hesperus»,
И «Nox», и «Mors»[84] – под каждым из пяти
Колоссов каменных, чьи взоры были
Устремлены на Душу Человека,
Со сломанными крыльями, в лохмотьях
Бегущую от них, дабы спасенье
В пещере у отшельника найти.
«Последуем и мы за ней в пещеру…
Но погляди, кто скачет там?»
И верно,
Немного задержавшись по пути
Из-за того, что раненого Кея
Пришлось ему доставить в Камелот,
Скакал за ними в поисках девицы
Сэр Ланселот. Он реку переплыл,
Львов синих на щите своем прикрыв,
И к путникам подъехал незаметно.
Когда к нему сэр Гарет обернулся,
Увидел Ланселот звезду и крикнул:
«Стой, негодяй! Сейчас ты мне заплатишь
За друга моего!» На этот крик
Ответил Гарет криком и помчался
Навстречу Ланселоту. Но уже
От первого касания копья
Искуснейшего, коему дивился
Весь мир, с такою легкостию он
Вниз соскользнул с коня, что на траве
Вдруг оказавшись, даже рассмеялся.
Смех этот вновь Линетту разозлил:
«Побит и посрамлен, теперь ты снова
Стал кухонным слугой. Но почему
Смеешься ты? Наверно, оттого,
Что предо мною хвастался напрасно?»
«Да нет, в другом причина. В том, что я,
Сын короля – сын Лота с Беллисентой,
Я – покоритель бродов и мостов,
Я – рыцарь Короля Артура, здесь
В траве лежу, не зная кем побитый.
Вот это уж несчастье так несчастье —
Злой рок, и чародейство, и несчастье!
Меч из ножон! Эй, рыцарь, защищайтесь!»
Но Ланселот ему ответил: «Принц!
О Гарет, знайте, по несчастью вас
Сверг наземь тот, кто вам желал помочь,
А вовсе не вредить. Я – Ланселот,
И рад увидеть вас я в добром здравье —
Таким же, как в тот день, когда Артур
Вас сделал рыцарем своим».
А Гарет:
«Так это ваша, Ланселот, рука
Меня сразила? Видно, некий случай,
Который заставляет поражать
Своих же братьев – что за глупый случай! —
Послал вас против меньшего копья.
О Ланселот, я вами опозорен!»
О Ланселот, я вами опозорен!»
И молвила обиженно девица:
«Что ж не пришли вы раньше, Ланселот,
Когда вы были званы? И зачем
Теперь пришли незвано? Я гордилась
Моим слугой, который на упреки
Учтиво, словно рыцарь, отвечал.
Но если он и в самом деле рыцарь,
То, значит, чудо умерло, а я
Осталась в дурочках. Теперь одно лишь
Мне интересно, для чего он так
Играл со мною? Есть ли в том насмешка?
И где ж искать нам правду, как не в замке
У Короля Артура? Принц и шут,
Слуга и рыцарь, мне ты ненавистен!»
Но Ланселот сказал: «Я вас, сэр Гарет,
Благословить хочу! Вы – лучший рыцарь,
Какого может пожелать Король.
А вы, девица, будь вы помудрее,
То разве опозоренным назвали б
Того, кто лишь случайно побежден?
Был сброшен я с коня не раз, не два…
Победа вызревает в пораженье,
А в побежденном зреет победитель.
Не бились мы мечами. Добрый конь ваш
И вы устали. И однако я,
Копье ваше уставшее узрев,
Почувствовал, сколь мужественны вы.
Вы потрудились славно. Вся река
Теперь свободна от врагов короны.
Вы совершили справедливый суд,
И были снисходительны к обидам,
И пораженье приняли со смехом.
Принц, рыцарь, вас приветствую, как принца,
Как рыцаря, что входит в Круглый Стол!»
Затем, к Линетте обернувшись, он
Ей Гарета историю поведал.
Обиженно промолвила девица:
«Да, одурачила себя сама я,
А это, видит Бог, намного хуже,
Чем одураченною быть другими…
Сэр Ланселот, здесь рядом есть пещера,
За жимолостью прячется она.
Там нам оставлены еда, питье,
Корм для коней, кресало и кремень.
Поищем и найдем». И очень скоро
Была пещера найдена, и Гарет
Поел, попил и погрузился в сон.
И, глядя на него, сказала дева:
«Спи крепко, ибо важно для тебя
Проснуться свежим! Что? С ним не была я
Нежна, как мать? Да! Но, как мать, весь день
Оценивала я свое дитя
И, словно мать, ему я досаждала.
Благословляю сон твой, господин мой!
Как сладко пахнет жимолость в ночи!
Как будто в мире воцарился мир —
Всеобщий мир любви и доброты!
О Ланселот! – воскликнула она. —
Я счастлива! Прекрасный мой слуга
Еще и знатен! Только вот беда —
Я поклялась – иначе черный брат
Мне не позволил бы покинуть замок, —
Что вас я приведу для битвы с ним.
И вот вы здесь. Поэтому, конечно,
Сначала с вами будет драться он.
И вам ли не побить его? А значит,
Не сможет мой слуга, мой рыцарь верный
Сорвать последний, главный цвет победы!»
Ответил Ланселот: «Возможно, щит мой
Злодею черному известен, так что
Пусть Гарет поменяется со мной.
Пусть также моего возьмет коня,
Могучего и рвущегося в бой,
Как и его хозяин». – «Ланселот, —
Воскликнула девица. – Благородны
И в этом вы, как и во всем другом».
И Гарет, пробудившись, взял тот щит:
«Я вижу, геральдические львы,
Против которых копья все – тростинки,
Что вы уже готовы зарычать,
Поскольку покидает вас хозяин.
Рычать не надо, славные зверюги.
О вас я позаботиться сумею.
О благородный Ланселот! Во мне
Сейчас такое пламя полыхает,
Что даже вашей тени под щитом
Не посрамлю я. Так что в путь!»
Безмолвно
Они пересекли безмолвный луг.
В неясной мгле Артурово созвездье,
Глядящее сквозь тучи, привлекло
Взгляд Гарета, и Короля он вспомнил.
Звезда упала. «Так же, – молвил Гарет, —
И враг мой вскоре наземь упадет!»
А, крик совы услышав, произнес:
«Она мою победу предрекает!»[85]
Вдруг та, что слева от него скакала,
Вцепившись крепко в щит, заголосила:
«Верни его сейчас же Ланселоту.
Сражаться должен он. Я проклинаю
Язык мой, целый день тебя вчера
Ругавший, а потом коня и щит
Просивший для тебя у Ланселота.
Немало ты свершил чудес. Судьбу
Испытывать не стоит. Ты и так
Уж победил троих. Тебя изранят…
Четвертого тебе не победить».
«Но почему? Скажите все, девица,
Что вам известно. Я не испугаюсь.
Ни грубое лицо, ни рост огромный,
Ни голос, ни безмерная жестокость
От подвига меня не отвратят».
«Ах нет же, принц! – воскликнула девица. —
Мне не дал Бог узреть его лицо:
При свете он не выезжал ни разу.
Зато я видела его летящим,
Подобно духу, в леденящей мгле.
И голоса его я не слыхала:
Всегда с ним рядом ехал паж-глашатай,
Всем говоривший, что его хозяин,
Коли впадает в гнев он, убивает
Мужчин и женщин, молодых и старых,
И даже не щадит грудных младенцев,
Которых целиком потом глотает.
Чудовище! Вот потому-то я
И бросилась просить о Ланселоте.
Ему лишь этот подвиг по плечу.
Прошу тебя, щит возврати ему».
Смеясь, сказал ей Гарет: «Лишь в бою
Его отнять он сможет, как сильнейший.
Иначе – нет…»
Тут Ланселот поведал
Ему все тайны рыцарской науки:
Как с тем сражаться, кто тебя сильнее,
Как научиться лучше управляться
С конем, с копьем, с мечом и со щитом,
Тем искупая недостаток силы:
Порою сила терпит пораженье
От мастерства и хватки. Очень веско
Он говорил.
А Гарет: «Правил много…
Но я одно лишь знаю: на врага
Пойти и победить его. К тому же,
Победы ваши видел я в турнирах
И понял метод ваш». Линетта грустно
Вздохнула: «Да поможет тебе Бог!»
Час или два под небом грозовым,
Сокрывшим звезды, ехали они,
Ведя беседу. Наконец, девица,
Остановившись, указала: «Там!»
И Гарет с Ланселотом увидали
Стоящий в поле пред Опасным Замком
Шатер громадный, словно горный пик,
На мрачном, темно-красном фоне неба
Весь черный, с черным знаменем и черным,
Пред ним висящим длинным рогом. Гарет
Тот рог схватил и, прежде чем успели
Его остановить, со всею силой,
Вложив всю душу в это, затрубил.
Ответил замок эхом. Замелькал
В окошках свет. Принц снова дунул в рог.
Со всех сторон послышались шаги,
И раздались глухие голоса,
И побежали тени. И тотчас
Над ним в окне высоком появилась
Среди служанок леди Лионора,
Прекрасная в сиянии огней,
И белою рукой ему махнула
Приветливо. Когда же в третий раз
Принц дунул – после долгого безмолвья
Открылся полог черного шатра
И выпустил того, кого скрывал.
В доспехах черных, словно ночь, на коих
Белели скрещенные кости смерти,
На черном, как ночная мгла, коне
На десять ярдов от шатра отъехав
В полусвету рождавшейся зари,
Остановилось чудище в молчанье.
И вымолвил с негодованьем Гарет:
«Глупец! Ты, говорят, имеешь силу
Десятерых. Так почему же ты
Не слишком полагаешься на члены,
Которые тебе дал Бог, и хочешь
Нас устрашить сильней, себя украсив
Изображеньем призрачным того,
Что было жизнью встарь, а стало прахом, —
Но выглядит повеселей тебя, —
Что будет лишь из жалости укрыто
Уже в ближайшем времени цветами?»
Безмолвствовало чудище – и ужас
Усилился. Одна из дев придворных
Без чувств упала. Леди Лионора,
Ломая руки, плакала, считая,
Что стать обречена женою Смерти.
У Гарета нежданно закололо
В висках, под шлемом. Даже Ланселот
Почувствовал, как стынет кровь его
Горячая… Всех ужас охватил.
Тут дико Ланселотов конь заржал,
Конь Смерти вороной к нему рванулся,
И те, кто не закрыл глаза от страха,
Увидели, что Черный Рыцарь сброшен
Был наземь, а когда поднялся, Гарет
Одним ударом мощным разрубил
Тот череп, что был вделан в шлем его.
Качнулся рыцарь и упал опять.
Тогда еще одним ударом мощным
Шлем Гарет расколол, как прежде – череп,
И там ему открылся вдруг смышленый,
Похожий на раскрывшийся бутон,
Лик мальчика, который крикнул: «Рыцарь!
Не убивай меня! По воле братьев
Я этот дом держал все время в страхе
И леди Лионору в нем скрывал
От мира, ибо братьям было трудно
Представить, что их кто-то победит».
Сэр Гарет снисходительно спросил
Того, кто не на много лун его
Моложе был: «Прекрасное дитя,
Какая блажь заставила тебя
На смертный бой вдруг вызвать Ланселота,
Сильнейшего из рыцарей Артура?»
«Прекрасный сэр, заставили меня
Ошибку эту братья совершить.
В них ненависть пылает к Королю
И к Ланселоту, другу Короля.
Они надеялись, что на реке
Его убьют. Не представляли братья,
Что эти броды можно одолеть».
И вот настал счастливейший из дней,
И леди Лионора со двором
Плясала, пела песни и смеялась
Над Смертью и над глупым своим страхом
Пред тем, кто был мальчишкою всего лишь.
Так, радость, наконец, воскресла вновь,
И Гарет завершил свой славный подвиг.
Как говорит древнейшее преданье[86],
Стал вскоре Гарет мужем Лионоры,
Позднейшее[87] же говорит – Линетты.