Если тебе нужно пройти сквозь ад, проходи не останавливаясь.

В лесу я совсем расклеилась. Хотелось упасть под дерево и уснуть. Только запах падали крепко удерживал за ноздри. Как мне тогда не хватало моей тепленькой волчьей шкуры! Последняя тяжелая ночь в этом месяце была вчера.

Люди неловки, хрупки и почти не чувствуют запахов, это убийственно. Два чертовых километра мы шли по лесу, и я не могла сказать, удаляется запах, приближается или стоит на месте. Он просто был ровным удушающим полотном, и меня от него трясло. Меня вообще трясло. В опустевшей голове не было ничего, ни мыслей, ни даже страхов. Если меня сейчас убьют – хоть высплюсь. За спиной хрустнула ветка.

* * *

Я развернулась, готовая ко всему.

– Стойте! Я с вами пойду. – Среди черных стволов заблестел луч фонарика. Я еще пару секунд не могла уразуметь, что те, кого мы ищем, не предупреждают о своем появлении, да еще так громко. Деды развернулись и сделали несколько шагов навстречу лучу. Из леса выскочил Мелкий:

– Здрасьте. Можно я с вами?

Меня он сперва ошарашил, и дедов, кажется, тоже. Они стояли истуканами, пока я трясла Мелкого за шкирку и орала:

– Ты что, дурной, не знаешь, куда мы идем?! Жить надоело?! Чего ты вообще сбежал?!

– Не знает, – оборвал дед, и мне стало стыдно: правда же, не знает. – Долго за нами шел?

– Не очень. Но тут обратно уже нельзя, потому что…

– Да уж не пустим мы тебя обратно, – включился Палыч. – Хитрец-мертвец. И что с тобой делать?

– Пристрелить, чтобы не мучился, – говорю. Вечно этому Мелкому до всего есть дело!

– Если придется – пристрелим, – заявил дед. – Но, надеюсь, не придется. Ирина, нужно тебе его проводить.

– Еще чего! – буркнул Мелкий, но быстро осекся и пустился в объяснения: – Я не знаю, где все, я отстал…

– Не важно. Она доведет тебя до любого безопасного места, подальше отсюда. Здесь тебе нельзя.

– Ей, значит, можно…

– Разговорчики! Сейчас ты пойдешь с Ириной… – Дед не договорил. Палыч взял его за плечо и поднял вверх указательный палец.

Я прислушалась. Запах стылого мяса заметно усилился, я даже забыла про свою усталость.

Дед отвесил Мелкому затрещину и шепнул: «Пошли». А сам присел под деревце, взял у меня колышки, старый ватник и стал скручивать факелы, как гигантские ватные палочки… Мелкий направил на него фонарь, но дед спешно замахал рукой: мол, выключи. Фонарь погас.

У Палыча бегали глаза. Я прислушивалась. Где-то в лесу осенние листья зашуршали под чьими-то шустрыми лапками, как будто мыши бегут нам навстречу. Только в этом лесу мышей нет.

– Факелы зажжем в последний момент, надо беречь огонь. Ирина, ты прикрываешь тылы. И помни: только огнем, больше их ничем не проймешь. И береги себя. Мы не из тех, кого они оставляют в живых. Тебя тоже касается, – он обратился к Мелкому. – Иначе уже мы не сможем оставить тебя в живых.

– Кого ловим-то? – уточнил Мелкий.

– Не спутаешь.

Дед раздал нам факелы, взял канистру (он уже успел приделать к ней паяльную лампу, неужели получится огнемет?):

– Пошли.

* * *

Идти молча Мелкий не мог. Шел, наступая мне на пятки, и бубнил в ухо:

– Когда мимо леса шли, я видел, как сюда уходит девчонка. Одна! А это оказалась ты…

– Я точно не одна уходила.

– Я пошел за ней, хотел вернуть и…

– … и вышел на нас. Ясно. Ты вообще понимаешь, что здесь происходит?

– Я ж не тупой. Сперва в «Новостях» показывали, что люди пропадают. Потом весь поселок за одни сутки раз – и уехал. Нельзя здесь оставаться – это ясно.

– Тихо! – цыкнул дед и встал.

Я прислушалась. Шаги шуршали далеко в лесу. В тот раз звук раздавался с другой стороны. Запах падали подступил к горлу: кажется, они совсем близко.

– Окружают, – прошептал дед. – Ты знаешь, сколько их, Ира?

– На местном кладбище – один. Одна. Еще с десяток пришлых встречала на берегу, где прячутся днем – не знаю.

– Ничего не знаешь! С одной могла бы и справиться!

Это было слишком. Я бежала сюда через весь город пешком, потому что в трениках нет карманов для мелочи. Я битых два часа пудрила мозги Психологичке ради одной-единственной фразы, которая помогла эвакуировать ребят из лагеря. Я две ночи волком выла, пытаясь всех спасти, а этот приехал на готовенькое и – «с одной могла бы и справиться»! Кстати, не он ли так настойчиво требовал, чтобы я бежала отсюда?

– Пока ты в потолок плевал у себя на дачке? Могла бы, наверное.

– Ты что такое говоришь?! – он рявкнул в полный голос, взвился как мальчишка, я думала, он меня ударит. Палыч быстро встал между нами и, обхватив деда за плечи, забормотал:

– Она не со зла, она подросток, будь умнее… А ты, – он повернулся ко мне, – если не умеешь себя вести, не лезь во взрослые дела!

Не знаю, что звучало глупее: то, что я не умею себя вести, или «взрослые дела», которые сами ко мне полезли. Да век бы их не знать! Меня в этот лагерь швырнули, как щенка в прорубь, и теперь из меня делают виноватую?

Мелкий ошарашенно смотрел спектакль, но меня он не смущал:

– А кто мне сюда путевку устроил? Уж не ты ли, милый дедушка, которого я вижу первый раз за четырнадцать лет?..

– Ирина! – Они рявкнули на меня оба. Это был уже запрещенный прием – двойная атака. Кулаки сами сжались так, что ладоням стало больно от ногтей, я развернулась и пошла прочь. А что делать? Поколотить этих двоих мне слабо. А жаль. Бесят! Отдельно бесит то, что за мной побежал только Мелкий.

Я шла по лесу напролом, наконец-то забыв о боли в мышцах. Слезы душили меня. Я задержала дыхание и стала считать: семьсот сорок пять на триста двадцать девять. Чтобы успокоиться, я всегда считаю. Мозги на место встают.

– Ты чего, Ирка, стой! – Мелкий догнал и вцепился мне в плечо. – Нельзя уходить! Нельзя разделяться! – Он тряс меня и тянул обратно – но куда ему, человеку!

– Двести сорок пять, сто пять.

* * *

Черный лес расплывался перед глазами. Какие же они дурные, а! Взрослые деды, а я себя чувствовала, как будто опять пререкаюсь с Мелким. Я, конечно, тоже молодец. Иногда лучше жевать, чем говорить. Пожевать бы чего, забыла, когда в последний раз ела. Шестьсот пятьдесят три на девятьсот пять.

– Ирка, послушай, надо идти! Нам двоим без твоих дедов точно крышка! Нельзя разделяться, я видел в кино. Эти двое тоже хороши, чем думают…

…Пятьсот девяносто, девятьсот шестьдесят пять. За спиной послышался треск сучьев, как будто кто-то огромный бежит по лесу, сметая все и ломая ветки. Запах стылого мяса сильнее ударил в ноздри, и меня охватил новый приступ ярости. Я развернулась и побежала. Мелкий мчался за мной.

* * *

Дед и Палыч дрались, ломая сучья. Огнемет валялся на земле. Они катались и шипели, как два школьника на переменке. В голове у меня не укладывалось, что это два пенсионера, которые… Вот дурные-то, а!

Я оторвала болтавшуюся мокрую штанину ниже колена и от души стала колотить дерущийся ком, приговаривая: «Задержи дыхание, задержи дыхание!» – без меня, что ли, не знают? Они меня так взбесили своей глупостью, что я сама не сразу поняла, в чем тут дело. Просто действовала, как привыкла: злишься – задержи дыхание и умножай, умножай! Сто пять на четыреста девяносто три!

…Пятьдесят одна тысяча, семьсот шестьдесят пять. Мелкий с разгону ввинтился в драку и здорово помог: дед и Палыч не ожидали такого и замерли.

У меня тряслись руки. Дед выдернул у меня тряпку, вскочил на ноги и прижал ее к лицу. Палыч поднимался с земли, отряхиваясь:

– Мы ж не на пожаре!

Все правильно. Запах падали сносит зверю крышу.

– Это из-за запаха мы перессорились.

– Остывайте скорее.

Я оторвала вторую штанину и стала искать, чем бы натереть повонючее. Иногда так трудно найти клопа в лесу!

Дед подобрал кусок сосновой лапы, завернул в тряпку, приложил к лицу. Он сделал несколько глубоких вдохов и пожаловался:

– Не перебивает. У тебя, Ирка, духов нет ли? А то мы так друг друга убьем.

– У меня карманов нет. Скажите честно, вы их раньше встречали? Ведете себя как…

– Тихо! – Дед дал мне нюхнуть свою тряпку с тонким запахом хвои. Не перебивает. Падаль сочилась сквозь мокрую ткань, сквозь сосну и сводила с ума. Убивать хотелось от этого запаха.

– Не в этом дело, Ирина. Их много.

«Много – это сколько?» – хотела я спросить и не стала. Присела под дерево, завернула в оторванную штанину хвою и комочек смолы. Не перебивает.

Еще с полминуты я молча приходила в себя и слушала тяжелое дыхание: дед и Палыч пыхтели, восстанавливая душевное равновесие. Мелкий стоял, потирая ушибленный нос.

В глубине леса опять зашуршали прошлогодние листья. На этот раз сразу с разных сторон.

– Окружают, – буркнул Палыч. – Прорываться надо. Пойдем дальше навстречу. В поселке все равно никого нет, так что…

– А лагерь не ушел, – весело сообщил Мелкий. – Таракан отвел всех метров на триста. На бывшее колхозное поле – и все. Сказал: «Здесь не прикопаются».

Первым порывом было схватить его за шкирку и шмякнуть о дерево. Вот что он раньше молчал?! Вместо этого я зарылась носом в тряпку, да еще и задержала дыхание.

– Ах ты ж!.. – Дед вскочил, бросился на Мелкого, схватил за плечи и стал трясти: – Что ж ты раньше молчал?! Беги к ним, живо! Говори, что хочешь. Но что б ни одной живой души в радиусе десяти километров не было! Иначе…

– Тихо! – одернул его Палыч. – Нельзя его отпускать. Да и кто его послушает-то?

Дед опустил руки и сел на корточки:

– Правда, черт. И ведь они уже идут… Надо разделяться!

– Нельзя разделяться! – вякнул Мелкий и получил от деда подзатыльник. Мне тоже захотелось его пнуть, и я пнула. Мелкий дал сдачи, и я пнула его еще раз. Он потянул меня за волосы – запрещенный прием, и я вцепилась в него уже по-взрослому. Давно не дралась с таким удовольствием!

Мелкий был предсказуемо вертляв, и забороть его удалось не с первого раза. Когда он уже извивался в захвате и по-борцовски стучал меня по плечу, Палыч нас разнял:

– Нашли время, дети. Парень прав, разделяться нельзя. Они уже близко к поселку. Будем прорываться обратно. Все.

* * *

Дед чиркнул зажигалкой, и в его руке тут же вспыхнул факел:

– Ирка!

– Я взяла.

Под огнем затрещала низкая ветка сосны, пришлось опустить факел еще ниже. Лес ожил. Черные стволы заблестели корой, зашуршали со всех сторон листья под чьими-то мелкими ногами. Дед зажег еще один факел и крикнул Мелкому:

– Лезь на дерево!

Дед громко крикнул. Он уже не боялся, что нас услышат. Мелкий что-то бубнил в ответ, но, получив пинка, полез на ближайшую сосну.

– Стойте здесь, – велел нам дед, а сам побежал.

Я чуть не рванула за ним, Палыч удержал. Его факел потрескивал почти у меня перед лицом, кажется, я спалила себе брови. Но запах падали не перебить паленым волосом.

Я прислонилась к стволу спиной и смотрела в ту сторону, куда ушел дед. Через минуту там взметнулось пламя. Языки его были высотой в половину дерева. Кто-то закричал.

– Будь здесь, – строго велел мне Палыч и побежал туда.

Огонь перекинулся на нижние ветки, почти не тронутые дождем. Хвоя вспыхнула, осветив лес желтым пламенем. Тогда я увидела.

* * *

В десяти шагах от меня по земле катался комок пламени и орал. Кажется, дед уронил канистру, потому что пламя разбегалось по земле во все стороны, пытаясь ухватить толстые стволы сосен. Треск стоял такой, что я не могла расслышать, где огонь, а где шаги.

Палыч выводил из огня деда, оба прижимали к лицу мокрые тряпки. Канистры у них не было. Палыч крикнул: «Бегите вперед!» – и на голову мне свалился Мелкий. Он схватил меня за руку и потащил прочь от огня. За спиной трещало. И я не знала: дед ли это с Палычем бегут за нами, или так трещит огонь.

– Не спеши так, мы окружены! – Я только выдернула руку, и Мелкий тут же скрылся в дыму. Я – за ним.

Деревья вокруг быстро обволакивал черный дым. Падали он был только на руку. Ее не отравишь угарным газом, она боится только огня. Зато в дыму ее не видно.

– Мелкий, подожди! – Я втянула носом воздух, но только поперхнулась запахом гари. Он же не мог убежать далеко, я быстрее!

Я вытянула вперед свободную руку и бежала, пока не наткнулась на что-то мягкое. Оно развернулось и с силой вцепилось мне в шею. Я успела подумать, что Мелкий бы так не смог.

* * *

Я видела ее глаза. Ничего не красные, враки. Зеленые, человеческие, только чуть мутноватые, как у туши на мясном рынке. Падаль крепко держала меня за горло, даже не боясь факела в моей руке. Она была ниже меня на голову и младше на год.

– Ты ведь жалела меня?

Я кивнула. Алла сдавила мне горло, так что говорить я не могла. Дышать – тоже не очень. Ну и хватка! Что делает с Падалью кровь человеческая. Зверем я бы, может, и справилась с ней, я старше и опытнее, но теперь… Она держала меня за горло на вытянутой руке, а я только хватала ртом воздух.

Нос щекотали запахи гари и падали, но тот последний исходил не от Аллы. Сытый вампир не пахнет. Небось, полдороги за нами шла. Возможно, это ее видел Мелкий, но сбился с пути и выскочил на нас. Везунчик! Везунчик, как все дураки. Ее пальцы сжимались сильнее, и у меня перед глазами расплывалось ее детское лицо, наполовину прикрытое серым капюшоном толстовки.

– А не надо было жалеть! На что мне твоя жалость? Мне очень повезло, я встретила своих, как и ты! Я теперь совершенно никого не боюсь. И где же твой дедушка, старый пес? Что ж он тебя раньше-то не хотел видеть?

Точно за нами шла! Падаль! Я ударила. Слабо. Плохо жить в человеческой шкуре. Алла чуть отклонилась от огня и усилила хватку.

– Скажи, Ирочка, если вампир на оборотня нападет, кто кого заборет?

Дура малолетняя! Я вцепилась в ее руку и попыталась отодрать, но та как будто вросла в мое горло. Теоретически, такие, как я, Падали в пищу не годятся. Мы, типа, звери, а им подавай людей. Я тоже падали не ем. Две недели – куда ни шло, если хранится правильно, а некоторым, говорят, за тысячу лет перевалило. Фу! …И уж, конечно, вампир не станет оборотнем, если укусить, потому что зверь должен быть как минимум жив. Жив…

Перед глазами поплыл лес, освещенный оранжевым пламенем, белый дым и лицо, спрятанное внутри черного капюшона. Я не могла дышать. Я подумала, что расскажи я Психологичке такой финал, она бы поставила меня на учет и выписала гору таблеток. Когда теряешь сознание, в голову приходят самые дурацкие мысли.

Очнулась я от боли в ребрах и воплей Мелкого. Он лупил меня ногами по бокам и орал: «Вставай!» Я открыла глаза. Мелкий прыгал вокруг меня, размахивая двумя факелами, а за спиной его катался огненный шар и выл так, что у меня желудок сжимался.

– Вставай! – Мелкий опять пнул меня под ребра, на этот раз ощутимо. Я вскочила и дала ему затрещину:

– Спасибо, что спас.

– Пожалуйста. Бежим! – Он сунул мне факел и побежал вперед.

Огненный шар на земле взвыл еще раз и затих. Пламя с него перекинулось на низкую ветку сосны, и та весело заполыхала. Алла, точнее, то, что от нее осталось, лежала, скрючившись в позе боксера, подобрав кулаки к лицу, будто закрывается от удара. Наверное, это ужасно, но мне стало легче от этого зрелища.

– Ирка! – Мелкий кричал откуда-то издалека. Я побежала на голос. За спиной трещал огонь. Я кашляла и просила про себя, чтобы Мелкий не молчал, иначе я его не найду. Попросить вслух у меня уже не хватало дыхания. Мокрую тряпку я где-то потеряла. Надо бы остановиться и оторвать от штанов новую, но я боялась.

* * *

Ноздри буквально забило запахом гари. Я плохо видела и совсем не чувствовала запахов. И не соображала ни черта. Бежала на голос Мелкого, пока с разгону не покатилась в канаву и опять не наткнулась на мягкое.

– Мелкий? – Я ткнулась лицом в серые тряпки, они шевельнулись и отпихнули меня с такой силищей, что я отлетела на пару шагов, и только тогда увидела.

Падаль. На земле, лицом вниз. Она странно шевелилась, не поворачиваясь ко мне лицом. А рук у нее было явно больше, чем положено.

– Мелкий! – с размаху я двинула факелом, и серый засаленный капюшон радостно занялся.

Мелкий был здесь. Он трепыхался под этой горящей тушей, я боялась, что огонь перекинется на него, а все равно не могла остановиться, лупила и лупила факелом грязноватые серые одежды.

Падаль взвыла и, наконец, показала свое лицо. В ободке огня было не понять, кто там: мужчина или женщина, молодой или старый, но он хотя бы оторвался от Мелкого. И тогда я врезала сильнее и еще добавила с ноги, чтобы этот в огне откатился подальше.

Он рухнул в двух шагах от Мелкого, он катался и выл. А Мелкий так и остался лежать.

– Живой? – Я подхватила его на плечо и потащила прочь.

Легкий, как щенок.

– Добей, Ирка! – Живой! – Ты сильная, я-то знаю. Добей, пока я тебя не убил!

Мелкий, тяжело дыша, болтался у меня за спиной. А я ни черта не соображала, только радовалась: живой!

– Когда успел-то?

– Он прямо на меня выскочил! Добей меня и беги!. А не то я сейчас…

– Не льсти себе.

Мелкий глупил. Оборачиваться он будет долго, несколько суток, с жуткими болями. Если будет, конечно. В разных мифах по-разному описывают, как это происходит. В некоторых случаях не происходит вообще. И уж точно никто не вскакивает сразу и не бросается на людей. Разве только в кино.

– Мелкий, а ты крещеный?

– Не знаю… Сказано тебе: добей!

– Дед добьет. Если увидит.

За спиной еще выла горящая Падаль. Я поудобнее взвалила Мелкого на плечи и побежала.

* * *

За спиной хрустели ветки и трещал огонь. Я думала: как с одной канистры так поджечь лес, чтобы в дыму не было видно собственных ног? Еще я думала о Мелком. Он был легкий, как будто пустой внутри, и совсем ничем не пах, но это скорее оттого, что у меня ноздри забиты гарью.

Сзади грохнуло. Канистру, что ли, разорвало? Или мне не показалось, и дед в чужом гараже в самом деле нашел патроны и теперь бросает в огонь? Ветки затрещали за спиной быстрее и громче. Может, эти у леса наконец поймут, что здесь опасно, и свалят подальше?

С этими мыслями я выскочила к самому палаточному городку.

* * *

Никто не спал. У костров сидели ребята и таращились на дым из леса. Взрослые сновали туда-сюда, прижимая к уху телефоны. Я выловила Наташу и свалила к ее ногам Мелкого.

– Вы откуда?! Что с ним?!

– Большая потеря крови и угарный газ. «Скорую» зови и постарайся, чтобы все поскорее отсюда убрались.

– Что значит «убрались», вы где были? Ты вообще здесь откуда?!

Я отмахнулась и рванула обратно в лес.