Бёртон продолжал вспоминать эти и другие события нынешней ночи, включая и свои сны. Он стоял на палубе, покуривая сигару, вместе с Фрайгейтом, который еще не ушел спать. Скопление тесно спрессованных звезд и тонких вуалей светящихся газов успело заметно побледнеть за это время. Через полчаса должен был наступить рассвет. Его первые лучи смоют с неба большую часть видимых сейчас светил и еще долго будут разгораться, пока наконец солнце не вылезет из-за северной стены гор.

Им хорошо был виден туман, подобно лохматому шерстяному одеялу укрывавший Реку и равнины обоих берегов. — Он накатывался на поросшие деревьями склоны холмов, где светились редкие огоньки. А за холмами долины высились горы, нижние склоны которых поднимались под углом 45° до высоты 1000 футов (305 метров) или около того, а затем склоны шли совершенно отвесно вверх — ровные как зеркала — до уровня десяти тысяч футов, или 3048 метров.

В первые годы пребывания на этой планете Бёртон оценивал высоту гор в двадцать тысяч футов (6096 метров). Он был не одинок в этой ошибке в те времена, когда глаза были единственным прибором для измерения расстояний. Но, после того как ему удалось соорудить несколько примитивных измерительных инструментов, он установил, что горная стена, как правило, поднимается на вдвое меньшую высоту, чем ему казалось. Иссиня-серый или черный цвет камня порождал эту зрительную иллюзию. Возможно, действовало еще и то, что долина была узка, а горные стены заставляли местных обитателей чувствовать себя совершенными пигмеями.

Это был мир иллюзий, физических, метафизических и психологических. Как на Земле, так было и тут. В этом отношении между этим Миром и Землей разницы практически не было.

Фрайгейт закурил сигарету. Чуть ли не целый год он не курил, но теперь, по его выражению, снова «согрешил». Он был почти так же высок, как Бёртон. Глаза карие. Волосы черные, совсем как у Бёртона, хотя на солнечном свету они имели отчетливый красноватый отлив. Черты лица неправильные: выступающие надбровные дуги, прямой нос средних размеров, но с крупными ноздрями, полные губы, причем верхняя нависала над нижней, и раздвоенный подбородок. Последний казался даже несколько дегенеративным из-за слабого развития челюстей.

На Земле, среди прочих достоинств, Фрайгейт отличался принадлежностью к той редкой и славной породе, которая коллекционирует множество разнообразнейших книг, что было весьма немаловажно для Бёртона. Кроме того, Фрайгейт в свое время написал биографию последнего, но потом переделал ее в роман под названием «Крутой рыцарь королевы».

Встретившись с Фрайгейтом впервые, Бёртон был поражен, когда тот представился как автор научно-фантастических книг…

— Ради самого дьявола, это еще что за штука?

— Не просите меня дать точное определение научной фантастики, — ответил Фрайгейт — Пока еще никому не удавалось дать дефиницию, которая удовлетворяла бы всех. Это есть… был… литературный жанр, в котором местом действия является придуманное будущее. Научной фантастикой он называется потому, что, как подразумевалось, наука должна была играть там большую роль. Вернее, развитие науки в будущем. Сама наука отнюдь не сводилась к химии или физике, но включала в себя экстраполяцию развития социологии и психологии того времени, когда жили эти писатели.

Фактически же любой рассказ, действие которого происходит в будущем, считался научной фантастикой. Даже рассказ, написанный, скажем, в 1960 году с проекцией на 1984 год, в том самом 1984 году рассматривался тоже как научная фантастика.

Больше того, научно-фантастическое произведение могло иметь местом действия и прошлое, и даже настоящее время. В этом случае предполагалось, что описываемые события возможны, ибо они основываются на достижениях науки нынешнего века, и автор лишь экстраполирует с большей или меньшей степенью достоверности то, что могла совершить наука.

К сожалению, эта дефиниция позволила называть научно-фантастическим произведением и такие, где науки не было вообще, или те, в которых сказалось полное авторское невежество в научной области.

Однако (в научно-фантастической литературе множество таких «однако») в жанре есть множество произведений, в которых описываются вещи, которых просто не может быть, ибо для их существования научных предпосылок нет Ну, вроде путешествий во времени, параллельных миров, сверхсветовых двигателей, живых планет, богов, посещающих Землю во плоти, насекомых крупнее домов, всемирных потопов, порабощений с помощью телепатии… словом, имя им легион.

— А почему же все это названо научной фантастикой?

— Ну… фактически этот термин, изобретенный неким Хьюго Гернсбеком, появился гораздо позднее самого жанра. Ты, вероятно, читал романы Жюля Верна или «Франкенштейна» Мэри Шелли, верно? Их тоже можно классифицировать как научную фантастику.

— А мне кажется, что это просто выдумка, — сказал Бёртон.

— Да, но ведь любая литература отчасти тоже выдумка. Разница между приземленной выдумкой, которую мы называем главным направлением художественной литературы, и научной фантастикой заключается в том, что повествование в первой ведется о вещах, которые вполне могли произойти. Больше того, действие в них всегда происходит либо в прошлом, либо в настоящем.

Научная же фантастика говорила о вещах, которые либо вообще не могли произойти, или же возможность возникновения этих событий была совсем ничтожной. Кое-кто даже называл это направление спекулятивной литературой, но термин не привился.

Бёртон так и не понял по-настоящему, что такое научная фантастика, но вообще ему это не так уж мешало жить. Фрайгейту объяснить ему понятно так и не удалось, хотя он и приводил множество примеров.

— Фактически, — говорил Фрайгейт, — научная фантастика принадлежит к числу тех вещей, которые не существуют, хотя и имеют название. Давай-ка поговорим о чем-нибудь другом.

Однако Бёртон не хотел менять тему.

— Значит, у тебя была профессия, которая на самом деле не существует?

— Нет, профессия писателя-фантаста существует. Дело другое, что не существует как таковая сама научная фантастика. Впрочем, наш разговор становится все более похожим на диалоги из «Алисы в Стране чудес».

— А деньги, которые ты зарабатывал, они тоже не существуют?

— Почти что. Ладно. Это преувеличение. Я не подыхал с голоду в мансарде, но и не разъезжал в золотом «кадиллаке».

— А что такое «кадиллак»?

Вспоминая об этом разговоре сейчас, Бёртон подумал о том, как странно, что женщина, с которой он спит, — это та самая Алиса, которая стала вдохновительницей обеих гениальных книг Льюиса Кэрролла.

Внезапно Фрайгейт шепнул:

— Что это?

Бёртон посмотрел на восток — туда, где был пролив. В отличие от местностей ниже и выше его, пролив не имел отлогих берегов. Высокие холмы поднимались прямо из воды на всем его протяжении — холмы с гладкими полированными стенами. От пролива что-то… нет… какие-то два объекта направились прямо к ним; они казались плывущими над туманом.

Бёртон вскарабкался по веревочной лестнице, чтобы получше рассмотреть, что там такое. Нет, эти предметы не висели в воздухе. Их нижние части были просто скрыты туманом. Ближайший к ним был явно сделан из дерева, на нем виднелось нечто, напоминающее человеческую фигуру. Второй, расположенный гораздо дальше, был чем-то большим, круглым и черным.

Бёртон крикнул вниз:

— Пит! Мне кажется, это плот! И очень большой! Его несет течением, и он движется прямо на нас! Там есть вышка, на которой находится рулевой. Он неподвижен — просто стоит, и все. Уверен…

Ни в чем он не был уверен. Человек на вышке не двигался. Если бы он бодрствовал, он бы обязательно заметил, что плоту грозит столкновение.

Бёртон сгибом руки уцепился за веревку, поднес сложенные рупором ладони ко рту и взревел. Фигура, прислонившаяся к бортовому ограждению, даже не шевельнулась. Бёртон перестал пытаться докричаться до нее.

— Буди всех! — проревел он Фрайгейту. — Быстрее! Надо освободить ему дорогу!

Бёртон стремительно спустился вниз и прямо через борт перескочил на опалубку дока. Здесь, когда его голова перестала возвышаться над пеленой тумана, он почти ничего не мог различить. Однако, касаясь борта корабля, он сумел нащупать дорогу к причальным кнехтам; к тому моменту когда он отвязал два каната, он уже слышал топот остальной команды на палубе над своей головой. Он крикнул, чтоб Монат и Казз перелезли на другую сторону дока и отдали бы там швартовые концы.

В спешке Бёртон наскочил на кнехт и несколько секунд прыгал на месте, придерживая рукой ушибленное колено. Затем снова принялся за работу.

Закончив свою долю возни с канатами, он ощупью вернулся к кораблю. Кто-то уже сбросил сходни, и Бёртон взлетел вверх, придерживаясь за поручни, и оказался на палубе. Теперь ему были видны макушки голов женщин и лицо американца.

— Что у вас стряслось? — спросила Алиса.

— Ты приготовил шесты? — крикнул он Фрайгейту.

— Ага.

Бёртон снова вскарабкался по лесенке наверх. Оба предмета все еще шли курсом, который должен был привести их прямо к доку. Человек на рулевой вышке так и не пошевелился.

Но теперь они слышали голоса островитян. Ганопо проснулись и громкими голосами спрашивали, что случилось.

Голова Моната и его плечи возникли из серой массы тумана. Он казался монстром, неслышно выползающим из тумана, как это описывается в «готических» романах. Череп арктурианца еще напоминал человеческий, но мясистое лицо явно могло принадлежать лишь получеловеку. Широкие черные брови изгибались вниз к выступающим вперед скулам и отчасти скрывали их. Тонкая пленка мембраны шевелилась при каждом движении головы и свисала от нижней части ноздрей. Утолщенный хрящ на конце носа рассекала глубокая впадина. Губы — как у собаки: тонкие, темные, кожистые. Уши без мочек, закрученные на манер морских раковин.

Откуда-то совсем рядом с Монатом заорал Казз. Его Бёртон видеть не мог, так как тот по росту был вторым от конца — всего пять футов, или полтора метра. Когда он подошел ближе, Бёртон смог смутно различить его почти квадратную фигуру.

— Хватайте шесты и выводите корабль из дока! — вопил Бёртон.

— Да где они, эти чертовы шесты? — кричала Бесст.

— Я вытащил их из стойки. Они на палубе, — откликнулся Фрайгейт где-то совсем рядом с ней.

— За мной! — крикнул Бёртон. И тут же грубо выругался, споткнувшись обо что-то и ничком шлепнувшись на палубу. Он сейчас же вскочил, но только для того, чтоб опять с кем-то столкнуться. По крупным формам он определил, что это Бесст.

После недолгой неразберихи шесты нашлись, и члены команды, держа их в руках, выстроились вдоль бортов. По команде Бёртона они уперлись концами шестов в верхние бревна дока, так как между бортом корабля и стенками дока не оставалось зазора, в который можно было бы засунуть шесты, чтобы упереться в каменное дно шельфа. Поскольку им приходилось преодолевать силу течения, которое было особенно мощным на середине озера, то вывести корабль из дока оказалось делом нелегким. Выйдя из него, они опустили шесты в воду и принялись отталкиваться от твердого дна. Но здесь шесты скользили по ровной и гладкой поверхности скалы.

Бёртон приказал развернуть нос корабля к чистой воде. Когда это было сделано, шестоносцы с левого, борта перешли на правый, чтоб помочь товарищам удержать корабль от бортового дрейфа, сносившего их прямо к скалистому шпилю. В этой точке и пляж, и шельф внезапно как обрезало. Теперь надо было держать шесты горизонтально, отталкиваясь от скользкой стены самого острова.

Бёртон, услышав чей-то незнакомый голос, обернулся. Темная фигура на вышке теперь ожила и что-то вопила в густом тумане. Другие голоса, менее громкие, чем голос впередсмотрящего, с трудом пробивались сквозь туман.

Большой круглый темный предмет стал теперь еще больше. В свете звезд он выглядел как голова какого-то гиганта. Бёртон прикинул, что расстояние между вышкой и этим объектом составляло около ста метров. А это означало, что надвигавшийся на них плот имел огромные размеры. Бёртон не знал его ширины и надеялся избежать знакомства с этим обстоятельством на практике до тех пор, пока корабль благополучно не обогнет остров.

Как раз в тот момент когда Бёртон снова вернулся к своим делам, он заметил, что на вышке появился еще один человек. Человек бешено размахивал руками, а его пронзительный голос заглушал голос впередсмотрящего.

— Берегись! — закричал Фрайгейт.

Бёртон не винил его за панику, прозвучавшую в этом возгласе. Он и сам был как в лихорадке. Вся эта масса с ее колоссальной инерцией — сотни, а может, тысячи бревен — шла прямо на «Хаджи-2».

— Толкайте изо всех сил! — орал он. — Нас раздавит, если мы не уберемся с дороги!

К тому времени бушприт — большое бревно, торчащее на носу корабля, — уже вышел из-под прикрытия скалы. Еще несколько рывков, и корабль обогнул бы угол скалы, течение подхватило бы «Хаджи-2» и унесло его прочь от скалы и от опасности.

Крики с плота приближались и становились все громче. Бёртону все же удалось бросить взгляд на вышку. Теперь она была всего лишь футах в 400-х, или в 122 метрах. Больше того, боковая поверхность вышки предстала под другим углом. Бёртон яростно выругался — ведь это означало, что плот развернулся или разворачивается, что он меняет курс, чтоб не налететь на остров прямо в лоб. К сожалению, он поворачивал влево, а не вправо.

— Навались!!! — орал Бёртон.

А любопытно, где эта вышка? На самом носу или отступя от него? Если последнее, то тогда перед ней торчит еще здоровенная часть плота. А это означает, что под прикрытием тумана эта передняя часть уже совсем вплотную подобралась к его кораблю.

Во всяком случае, плоту скалу не миновать. И Бёртону наплевать на это, если только при столкновении не пострадает и «Хаджи-2».

Человек на вышке выкрикивал команды на неизвестном языке, глухо звучавшие в тумане.

Теперь уже и нос «Хаджи» миновал скалу. Но тут же сильное боковое течение прижало корабль к скалистой стене, и шесты соскользнули с нее, так как скала тут была еще более гладкой.

— Толкайте, сучьи дети, толкайте! — гремел Бёртон.

Раздался рев, палуба подпрыгнула вверх и наклонилась к стене.

Бёртона швырнуло на сверкающую твердь, которая превратила его в нечто аморфное и незрячее. Он смутно ощутил, что падает обратно на палубу, что лежит на спине и пытается подняться в этой загустелой серой жиже. Кругом слышались вопли. Эти вопли, да еще треск ломающихся шпангоутов и громкий взрывной звук — результат удара плота о скалу, были последними звуками, которые успел услышать Бёртон.