Джилл приказала снова закрепить дирижабль на швартовах. Когда приказ был выполнен, весь экипаж собрался в помещении ангара. По рукам пошли фотографии, а Джилл со всеми подробностями рассказала о событиях этого дня.

— Мы пробудем тут неделю, если сможем. Но после этого придется улетать. Пискатор вряд ли так долго останется внизу по своей воле. И если он не вернется в течение ближайших двенадцати часов, — мы можем предположить, что он удерживается… теми. Или, может быть, с ним произошел несчастный случай, и он либо убит, либо тяжело ранен. Где правда — нам неизвестно. И вообще мы тут бессильны что-либо предпринять, кроме одного — подождать тут какое-то время; в разумных пределах, разумеется.

Никому и в голову не пришло бросить Пискатора в такой ситуации. И в то же время было совершенно очевидно, что идея оставаться неделю в этом ледяном, холодном, сыром и враждебно насторожившемся месте никому не импонирует. Слишком уж это походило на пикничок в преддверии ада.

К этому времени первый вертолет уже успел выгореть дотла. Рабочая группа вышла наружу, чтоб собрать останки погибших и выяснить причину взрыва. Механики между тем осматривали в поисках повреждений поплавки второго вертолета, а также заменяли разбитые пулями лобовое стекло и боковую дверцу.

В самом начале входа в купол поставили караул из трех вооруженных человек.

Джилл еще не успела войти в столовую, как ее вызвал по интеркому доктор Грейвз.

— Торн все еще без сознания, но ему уже лучше. Я исследовал то, что осталось от мозга Фаербрасса. Сделать удалось очень немногое, так как у меня нет даже микроскопа. Тем не менее я готов поклясться, что тот маленький черный шарик был подсоединен к нейронной системе лобной доли мозга. Я предположил возможность, что шарик имеет экзогенное происхождение и впечатан в мозг силой взрыва. Но механики утверждают, что такого рода деталей в оснащении вертолета нет.

— Вы хотите сказать, что шарик был имплантирован в мозг Фаербрасса? Хирургическим путем?

— Слишком мало чего осталось от лобной части мозга, — ответил Грейвз, — чтобы утверждать это с уверенностью. Но я собираюсь вскрыть черепа остальных погибших. Больше того, я хочу произвести полное и детальнейшее исследование тел всех жертв аварии. На это уйдет время, ибо мне предстоит еще присматривать за Торном.

Стараясь удержать голос от дрожи, Джилл спросила:

— А вы понимаете все значение этого шарика?

— Я тут на сей счет пораскинул мозгами. Не знаю, что это такое, кроме одного — эта вещь исключительно важна. Знаете, Джилл, я многие годы занимаюсь вскрытиями, и не потому, что того требовало дело, а для того, чтобы сохранить себя в форме. И за все это время я не обнаружил ничего непонятного во всех этих тысячах трупов.

Но я могу сказать вам вот что: думаю, я теперь знаю, почему Фаербрасс настаивал на рентгеноскопии мозга всего экипажа. Он искал людей с черными шариками в передней части мозга.

И еще я кое-что скажу вам. Я думаю, что Фаербрасс поспешил выбросить труп Штерна в Реку именно потому, что знал — у Штерна такой шарик был!

Все это приводит на память слова Алисы — «Все странче и странче», не правда ли?

Сердце Джилл колотилось, рука дрожала. Она выключила интерком.

Итак, Фаербрасс был одним из них!

Через минуту она сама позвонила доку Грейвзу.

— Фаербрасс обещал, что расскажет, зачем он затеял эту рентгеноскопию. Но так и не выполнил своего обещания. Мне, во всяком случае. А вам он что-нибудь рассказал?

— Нет. Я спросил его, но он просто велел мне заниматься своими делами.

— Тогда вы не знаете, был ли шарик в мозгу у Торна. Если он все равно умирает, вскройте ему череп, док.

— Обязательно. Конечно, я бы и так вскрыл ему мозг. Но не сейчас. Сначала ему предстоит поправиться.

— А операция его не убьет? Я слышала, что при операциях снимают черепную крышку, но можно ли безнаказанно обнажать лобные доли?

— Для меня это не составит ни малейшего труда.

Прошло еще двадцать четыре часа. Джилл старалась найти экипажу побольше дела, но дел было маловато, разве что никому не нужная чистка помещений и полировка металлических деталей. Она очень жалела, что не захватила в полет те несколько фильмов, что были сняты в Пароландо. Кроме чесания языков, игры в кости, шахматы и карты да кидания стрел в мишень, на дирижабле не было ничего, чем можно было бы занять людей. Правда, она распорядилась проводить суровые физические тренировки, чтоб утомить экипаж, но долго заниматься этим делом было невозможно, да к тому же это было еще скучнее, чем ничегонеделание.

А пока тьма и холод, казалось, начинали вить гнезда в самых потайных уголочках костного мозга. Мысль о том, что внутри Башни могут скрываться те таинственные существа, которые сотворили для них весь этот мир, держала нервы экипажа в непрерывном напряжении. Что делают они? Почему они не вышли навстречу людям?

А главное — что случилось с Пискатором?

Казалось, все это действует особенно сильно на Сирано де Бержерака. Конечно, его непривычная молчаливость и явно дурное настроение могли быть вызваны смертью Фаербрасса. Однако Джилл казалось, что Сирано тревожит нечто иное.

Доктор Грейвз попросил Джилл зайти к нему в кабинет. Войдя, она нашла дока сидящим на краю собственного письменного стола. Молча он протянул ей ладонь. На ладони лежал маленький черный шарик.

— Все тела страшно обгорели, так что я не мог бы определить даже пол, исходя из одних лишь внешних признаков. Обренова была самой миниатюрной, и я исследовал маленький труп первым. И сразу же обнаружил вот это. Я не говорил вам ничего, так как сначала хотел произвести вскрытие всех тел. Обренова оказалась единственной, у кого было это!

— Уже двое!

— Ага. И это заставляет задуматься насчет Торна.

Джилл села и дрожащими пальцами зажгла сигарету.

— Послушайте, — сказал Грейвз, — весь спирт на борту корабля хранится у меня в шкафчике. Предназначен он исключительно для медицинских целей, но мне кажется, что вам сейчас необходимо лекарство. Да и мне оно тоже не повредит.

Пока доктор искал бутылку, Джилл рассказала ему о подслушанной ею ссоре между Торном и Обреновой.

Грейвз подал ей чашку рубинового напитка и задумчиво произнес:

— Значит, они не были случайными знакомыми?

— Не думаю. Но я не понимаю, что все это может означать?

— А кто понимает? Может быть, один лишь Торн. Ну-ка, поехали!

Джилл отхлебнула глоток освежающего, пахнущего фруктами напитка и сказала:

— Мы не нашли ничего подозрительного в их каютах — Фаербрасса, Обреновой и Торна.

Помолчала и добавила:

— Была там одна вещь, важная не столько своим присутствием, сколько отсутствием. Вроде той собаки из рассказа о Шерлоке Холмсе, которая не лаяла. Ни в вертолете, ни в каюте Торна не оказалось его грааля. Я приказала произвести более тщательный обыск в вертолете. Несколько часов назад вы сказали мне, что Торн пришел в себя. Его можно допросить?

— Только недолго. А вообще-то я посоветовал бы подождать, пока он немножко не окрепнет. А то сейчас, если он не захочет отвечать, он всегда может притвориться, что уснул.

Зазвонил интерком. Грейвз щелкнул переключателем.

— Доктор? Говорит старший сержант Кочевел. Мне нужно кое-что доложить капитану.

— Капитан слушает, — вмешалась Джилл.

— Капитан, мы только что обнаружили в вертолете номер два бомбу. Пластиковая взрывчатка. На первый взгляд весит килограмма два; таймер настроен на радиосигнал. Подложена под шкафчик с оружием в хвостовой части вертушки.

— Ничего не делайте, пока я не приду. Хочу осмотреть бомбу, пока ее не удалили.

Джилл поднялась.

— Думаю, бомба в вертолете Фаербрасса — это, безусловно, работа Торна. Группа механиков не смогла точно установить причину аварии, но их начальник говорит, что он склонен предположить вероятность взрыва бомбы.

— Н-нда, — отозвался Грейвз. — Вопрос в том, зачем это Торну понадобилось.

Джилл пошла было к дверям, но вдруг остановилась.

— Боже! Если Торн подложил бомбы в оба вертолета, он мог спрятать несколько штук и в самом дирижабле!

— Но ведь вы не нашли передатчика, когда обыскивали его каюту, — сказал доктор. — Правда, он мог спрятать их в любом количестве по всему кораблю.

Джилл немедленно подняла по тревоге весь экипаж. Отдав приказ Коппенейму организовать поисковые группы, она помчалась в ангар. Бомба была там, где ее обнаружил старший механик. Джилл опустилась на колени и осмотрела ее с помощью электрического фонарика. Затем вылезла из машины.

— Удалите взрывчатку и таймер. Взрывчатку — на склад боеприпасов. Вызовите офицера-электронщика и скажите ему, что мне нужно знать частоту волны, на которую настроен таймер.

Нет, подождите, я позвоню ему сама!

Джилл хотелось убедиться, что эксперименты с таймером будут вестись в месте, защищенном от проникновения радиосигналов. Бомбы — если таковые на корабле имелись — могли быть установлены одновременно с этой, но Торн, надо полагать, настроил их приемные устройства на различные частоты. И все же следовало соблюдать величайшую осмотрительность.

Уверившись, что Дерайк — офицер-электронщик — понял, зачем нужна защищенная комната, Джилл отправилась в рулевую рубку. Коппенейм разговаривал по интеркому, выслушивая рапорты поисковых групп.

В кресле пилота сидел Сирано, уставясь на пульт управления так, будто корабль и сейчас был в полете. Когда вошла Джилл, он поднял на нее глаза.

— Позволительно ли будет спросить, что обнаружил доктор Грейвз?

До сих пор Джилл ничего не скрывала от экипажа. Считала, что все имеют право знать столько же, сколько знает она сама.

После того как Джилл окончила свой рассказ, Сирано некоторое время молчал. Его тонкие длинные пальцы барабанили по панели, а глаза смотрели вверх, будто на потолке было что-то написано. Наконец он встал.

— Я полагаю, нам следует поговорить. С глазу на глаз. И если возможно, то сейчас же.

— Сейчас, когда тут такая каша?!

— Мы можем перейти в картохранилище.

Он пропустил Джилл вперед и запер дверь. Она села и закурила новую сигарету. Сирано ходил взад и вперед, заложив руки за спину.

— Совершенно очевидно, что Фаербрасс, Обренова и Торн были их агентами. Мне почти невозможно поверить, что Фаербрасс… он же был таким человечным! Впрочем, нельзя исключить, что они — тоже люди.

И все же существо, называвшее себя этиком, говорило, что ни оно, ни его агенты не прибегают к насилию. Оно им отвратительно, и они его тщательно избегают. Однако, как мы знаем, Фаербрасс легко приходил в бешенство, уж у него с пацифизмом ничего общего не было. И еще тот эпизод с погибшим Штерном! Из того, что вы мне рассказывали, пожалуй, можно сделать вывод, что это Фаербрасс напал на него, а вовсе не тот пытался зарезать Фаербрасса.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — сказала Джилл. — Может, лучше все-таки начать с самого начала?

— Отлично. Я расскажу вам то, что обещал хранить как самую сокровенную тайну. Я не легко нарушаю данное мной слово; фактически я делаю это в первый раз в жизни. Но может оказаться так, что это слово я давал тому, кто является моим врагом; моим тайным недругом.

Это случилось семнадцать лет назад. И хотя прошло столько времени, кажется, будто было это совсем недавно! В те времена я жил в районе, населенном преимущественно людьми из моей страны и моего времени. Мы жили на правом берегу, понимаете? А левый берег населяли темнокожие дикари — индейцы с острова Куба, жившие еще до открытия его Колумбом. Хотя, как я понимаю, жители острова даже и не подозревали, что когда-либо теряли эту самую Кубу. Вообще-то говоря, народ этот был довольно мирным и после нескольких стычек и некоторого периода напряженности отношения между нами стали приходить в норму.

Мое собственное государство возглавлялось великим Конти[91], под началом которого я имел честь служить при осаде Арраса. Там я получил удар шпагой в горло — второе из моих серьезных ранений, которые вместе с прочими ужасами, виденными мной на войне, убедили меня, что Марс — самый большой дебил из всех богов. Кроме того, я был в упоении, вновь обретя моего доброго друга и учителя Гассенди[92]. Он, как вы, безусловно, слыхали, возражал этому омерзительному Декарту[93] и восхвалял Эпикура, чью физику и мораль он столь блистательно разъяснил. Не говоря уж о его влиянии на Мольера и Шапелье[94] — все они, между прочим, мои добрые друзья. Он уговорил их переводить Лукреция — потрясающего римского…

— Ближе к теме, Сирано! Мне нужна правда, но без всяких финтифлюшек!

— Что касается правды, то, если слегка перефразировать другого римского…

— Сирано!