В обязанности Кэрда входило давать оценку поведения своих подопечных. Если кто-то представлялся ему слишком опасным и неуправляемым, Кэрд был обязан доложить о нем офицеру, командующему их секцией. Кэрду ненавистна была мысль, что из-за него кто-то может отправиться обратно в каменатор.

Шемпа раскаменили потому, что раньше он работал на стройке. Хотя приказы он выполнял быстро и весело, не проявляя склонностей к буйству, из его досье следовало, что характер у него воинственный. Шемпа осудили за убийство ганка, который хотел его арестовать. Реабилитировать его не смогли и отправили в каменатор: Шемпу тогда было двадцать шесть сублет. Его единственный ребенок, дочка, родилась, когда ему было двадцать пять. Она была жива и теперь, но была гражданкой среды и проживала в Нью-Хейвене, район Коннектикут. Ей было восемьдесят восемь сублет. Сын ее умер, а внук и правнук тоже жили в Нью-Хейвене.

— Я хочу их увидеть, — сказал Шемп.

— Даже и не мечтай, — возразил Кэрд. — Только когда тебя объявят реабилитированным, а лечить тебя не станут, пока ты не отработаешь свой срок — долго еще.

— Значит, я их никогда не увижу так?

— Этого я тебе сказать не могу. Будь реалистом. Ты ведь им чужой. Ты не связан с ними долгими близкими отношениями. Притом ты преступник — им будет неловко с тобой.

— Все равно я их увижу, так или иначе.

— Бежать попытаешься, что ли?

Шемп не ответил, но его намерение и без того было понятно. Однако Кэрд не стал докладывать начальству об этом разговоре. Он им не стукач, хотя его обязывают быть таковым. Он постарался отговорить Шемпа от этой мысли и, похоже, убедил его. По крайней мере, Шемп вроде бы с ним согласился. И однажды утром не явился на перекличку. Через два часа его поймали в лесу — он шел на север. Столь быстрая поимка подсказала Кэрду, что Шемпу вживили передатчик — Кэрд подозревал, что то же самое проделали и с остальными раскамененными. Это было незаконно — но кто знает, может, и он сам носил в себе передатчик.

Через полчаса после возвращения в лагерь вопящего Шемпа затолкали в цилиндр, каменировали и отвезли обратно в хранилище. Босс вызвал Кэрда на ковер.

— Это черное пятно в твоем послужном списке, — заявил Дональд Турек Норманди. — Тебе следовало предупредить нас о его рецидивистских тенденциях.

— Откуда мне было знать? Он ни разу не говорил мне, что хочет бежать. А вот я говорил ему, что побег отсюда невозможен.

— Это нам известно. Шемп был допрошен под ТП и на вопрос, говорил ли он тебе о своем намерении бежать, ответил «нет». Если бы он ответил «да», тебя сняли бы с работы и, возможно, судили бы за соучастие.

Кэрд припомнил свой разговор с Шемпом. Хорошо, что тот сказал только о своем намерении увидеть своих потомков, «так или иначе». Люди под ТП отвечают самым буквальным образом.

— Ты получишь распечатку с официальным взысканием, — сказал Норманди. — Но вообще-то у тебя хорошие показатели. Ты ладишь с осужденными и как будто симпатичен им, хотя это само по себе может навести на подозрение. Знаешь, какие они, эти ганки. Ну, теперь это уже неважно. Ты едешь в Хобокен. Здесь работа почти закончена. Будешь делать там то же, что делал здесь, только смотри опять не напортачь.

Через два субмесяца Кэрд сел в поезд около хранилища, и вагон понесся в нескольких дюймах над землей под действием электромагнитных импульсов, которые шли от огромных колец по бокам дороги. На станцию Хобокен Кэрд прибыл через двадцать минут. Дорога шла через лес, но в одном месте мелькнула огромная просека, где машины и люди строили новый город.

Кэрду показали его помещение, клетушку в чудовищных размеров бараке, после чего он прошел краткий инструктаж. «Краткий» процесс продолжался три часа. После ленча Кэрда в группе других повели осматривать Хобокен и комплекс хранилищ в нескольких милях к западу.

Дневное население городка равнялось тридцати пяти тысячам, и почти весь он состоял из четырехэтажных зданий площадью в полмили и разгрузочных эстакад. Хобокен, хотя и находился в лесах Нью-Джерси, относился к юрисдикции штата Манхэттен. Город планировалось расширить горизонтально и расселить в нем триста тысяч жителей. Это будет четверговое население Манхэттена — день был выбран путем жеребьевки. Но до их поселения было еще далеко.

В гигантском хранилище Кэрд заметил и другие группы, которых водили между длинными рядами каменированных тел. Группа Кэрда шла вслед за гидом по центральному проходу мимо серых статуй, застывших бок о бок, как нагие солдаты на смотру. На площадке в центре хранилища их экскурсия встретилась с другой. Гиды заговорили друг с другом, а Кэрд, немного скучая, тем временем рассматривал встречную группу. Из толпы вдруг выделилось женское лицо. Кэрд содрогнулся, точно его пронзили дротиком. Она была маленькая, темная и тонколицая, с гладкими темными волосами, подстриженными под голландского мальчика. Кэрд двинулся к ней, как деревянный.

— Простите, ведь вы — Пантея Пао Сник?

— Джефф Кэрд! — ахнула она.

— Вообще-то Бейкер Но Уили. Но официально Кэрд.

— Да, я знаю. Вы просто захватили меня врасплох.

— Я не помню вас в прошлом. Видел вас на пленке. Может быть, мне не следовало подходить. Понятия не имею, как вы ко мне относитесь. Но…

К его удивлению, она нагнула его голову к себе и поцеловала в губы.

— А я думала, что никогда больше тебя не увижу.

— Вы тоже инструктор по адаптации?

— Да.

Несколько секунд они молчали. О чем им было говорить? Об их совместных приключениях Кэрд знал только из вторых рук. Но его все же тянуло к ней. Будь он способен на внезапный школьнический порыв, он подумал бы, что влюбился.

Чепуха, конечно. Но его тянуло к ней, как тянет лосося вверх по течению на место нереста.

Сейчас он мыслил и вел себя, как подросток.

Почему бы и нет? Ведь ему в определенном смысле всего три субгода.

А что испытывает она? Какими были на самом деле их отношения? Были ли они любовниками?

Он спросил, где ее поселили. Она сказала, что в третьем секторе.

— Какое совпадение! — заулыбался он. — И меня в третьем! А треугольник какой?

— Шестой.

— А у меня восьмой, всего на два дальше. — Кэрд помолчал и сказал: — Может, встретимся позже?

Она склонила голову набок.

— Хочешь поговорить про нас с тобой? Узнать, что же, собственно, случилось?

— И об этом тоже.

— Ты стал какой-то… другой. Лицо, голос, жесты — те же. Но тон, выражение… стали мягче. И есть что-то еще… но что?

Он ответил не сразу. Словно подняли плотную штору в темной комнате, впустив яркий полдень снаружи — и Кэрда ослепило. Время словно сгустилось, и хрононы осели вокруг. Хрононы? Да, частицы времени, вроде фотонов и гравитонов. Странные мысли лезут в голову. Теперь все пойдет быстрее, чем раньше. То, что было бесформенной, якобы бесформенной, массой, выковалось в острый наконечник копья. Кэрд слышал топот ног — они бежали, хотя мгновение назад еще шли.

Кэрд взял себя в руки и преодолел тяжесть, которая одновременно была и легкостью. Вода тяжела, но лишает веса, она рушит дома и уносит их, как пузырьки. Кэрд был тяжелым и легким одновременно.

— Я уже не тот человек, — сказал он.

— Это ко всем нам относится.

— Никто не меняется так, как я.

— Ты был влюблен в меня — так мне казалось. Ты мне этого не говорил. Чувствовал, наверное, что я-то тебя не люблю. А я уже почти полюбила, полюбила бы, если бы…

— Если бы?

— Если бы не ты. Я восхищалась твоим мужеством, твоей решимостью, твоей изворотливостью. Ты уходил от них каждый раз, как горячее масло сквозь пальцы. Еще ты был открытым, приветливым… порой даже чувствительным… ты вызывал симпатию. Но я слишком часто чувствовала, что ты не весь здесь… со мной. Очень многие этого бы просто не заметили. А вот я замечаю сразу. И каждый раз, когда мне казалось, что это уже прошло, оно возвращалось. Отдаление, стена. Сначала мне казалось, что твоему чувству просто недостает глубины. Потом я поняла, что дело не в этом. Ты был где-то в другом месте. Может, ты и сам этого не знал, но я-то знала. Это и решило все. Мне не нужен мужчина, который всегда ходит вокруг меня кругами и порой приближается, но никогда не подходит вплотную.

— Мне кажется, что теперь я мог бы подойти вплотную, даже взять тебя на абордаж. Впрочем, не знаю. Может быть, ты дашь мне шанс?

— Дам. Хотя, наверное, уже поздно. А если не поздно — что ж… два корабля, сцепившись крючьями, порой идут вместе на дно. И вообще абордаж всегда предполагает боевые действия.

— Это только метафора.

— Из них-то вся жизнь и состоит. Мы все метафоры.

— Что это значит?

— Сама не знаю, — засмеялась она.

— Мы проходим по жизни, превращая все в сравнения и метафоры. К реальности как таковой мы никогда не прикасаемся.

— Тебе-то откуда знать? Не так уж ты долго живешь.

— Да, верно. Может быть.

Из какой-то открытой двери до него донеслась музыка. Там крутили то, что в древности называлось рок-н-ролл. Эта запись, найденная при раскопках и датированная 1220 годом Новой Эры, была лишь конечным результатом многих перезаписей. Историки считали, что оригинал относится к 1988 году старой эры. Песня называлась «Долой балласт», а пела ее группа «Нэйкед Рэйган» (голый лучевой пистолет). Этот вид музыки был до сих пор неизвестен, и двадцать ее образчиков, найденных на древней кассете, разошлись повсюду. Соркам и подросткам нравился ее тяжелый ритм и бунтарская лирика, хотя и утратившая во многом свою актуальность. Респектабельным гражданам от этой музыки становилось не по себе, а некоторые отвергали ее напрочь.

Кэрду нравился старинный рок в исполнении «Нэйкед Рэйган». Он пульсировал, как сжатое до отказа сердце космоса перед вселенским взрывом, уничтожая себя, чтобы пересоздать заново.

Теперь, слушая «Балласт», он чувствовал, что хрононы оседают на нем еще гуще. Сквозь них пробилась мысль, что все его «я» были обломками кораблекрушения, выкинутыми наверх штормами, бушевавшими у него внутри — или он полагал, что они там бушуют.

Он еще не завершил цикл, он сам был циклом, готовым вот-вот замкнуться.

Возможно, это желание возникло из глубин из-за внезапной встречи со Сник. Его чувство не подкреплялось никакой объективной информацией.

Тем временем обе экскурсии слились в одну, и гиды стали говорить по очереди.

Группа вошла в самую дальнюю часть хранилища.

— Как вам уже известно по опыту, — сказала инструктор, — мы начинаем с наиболее поздних поступлений и движемся назад к самым ранним. В этом здании содержатся пятьдесят тысяч каменированных, из которых пять тысяч были отобраны в качестве потенциальных кандидатов для строительных работ.

Она бубнила свое, рассказывая им то, что они и так уже знали, но по правилам были обязаны выслушать. Кэрд, шедший в задних рядах, нервно переступал с ноги на ногу и смотрел по сторонам, почти не слушая. По одну сторону от него тянулся ряд каменных пьедесталов, на каждом из которых стояла резная колыбель. В них лежали младенцы, от новорожденных до шестимесячных. Они заинтересовали Кэрда — ведь детская смертность была очень низкой. И все-таки этим невинным созданиям выпал тяжкий жребий умереть так скоро после выхода из материнского чрева. В этом ряду, который тянулся через все хранилище, были одни младенцы. Детей постарше, которых-Кэрд уже видел, ставили вертикально.

Ближайший к Кэрду ребенок, в розовом чепчике, с закрытыми глазами, с телесным гримом на сером личике, как будто спал.

Кэрд подошел к следующему. Этот был в голубом колпачке и тоже выглядел так, точно вот-вот проснется и потребует, чтобы ему дали молока или сменили пеленку.

Кэрда заинтересовало, отчего малыш умер, и он нагнулся, чтобы прочесть табличку на пьедестале.

Он прочел имя.

Хранилище наполнилось светом. Кэрд ослеп от этого жгучего зарева. Он закричал, и тогда с ревом нахлынула тьма, и он почувствовал, что падает. Падает, как перышко, летящее по ветру. Он был почти невесом.

Мертвого окаменелого младенца звали БЕЙКЕР НО УИЛИ.

Он смутно сознавал, что где-то высоко над ним маячит потолок; над ним склонялись чьи-то лица, и голоса пробивались к нему, как сквозь плотный фильтр. Слов он не слышал, но различал вопросительные, сочувственные интонации. Голоса слабели. Цикл замкнулся, положительный полюс сошелся с отрицательным. Шок пронизал Кэрда и выбросил его из реальности времени и места. Его уносило на большой скорости от образов и звуков настоящего. Они ушли совсем, а с ними — всякое представление о них и о времени.

Теперь он испытывал ужас и кричал, хотя не слышал ни звука. Теперь он падал. Нет. Он опускался так быстро, что как будто бы падал. Но он чувствовал… мускулы? скользкую плоть? — гигантского горла вокруг. Что-то поглощало его.

Потом его начали жевать — почему-то после того, как уже переварили. Он двигался не только вниз, но и назад. Потом жевание прекратилось. Он весь распался на куски, и эти куски взрывались. Уничтожаясь, они вспыхивали еще чернее, чем чернота, сквозь которую он летел.

Тишина и тьма стали частью его. Он переварился, перестал быть самостоятельным существом, чем-то отдельным. Он стал частью тишины и тьмы, а они стали частью его. Но нечто огромное и чудовищное толкало его и то, что его окружало, к скале, которую он ощущал, но не видел. Потом звук и свет уничтожили тишину и тьму, и он стал самим собой, избавившись от оболочки, которая, как ему казалось, окружала его, как шар.

Он видел себя на экране, занимавшем всю стену от пола до потолка. Там, впереди и внизу, лежал в кровати Джефферсон Сервантес Кэрд, пяти лет, единственный ребенок доктора Хогана Рондо Кэрда, биохимика и медика, что бы ни означали эти слова, и доктора Элис Ган Сервантес, молекулярного биолога, что бы ни означало это.

Судя по экрану-часам, светящемуся в темноте спальни, он проснулся в 3.12 утра, во вторник. Уснул он вечером прошлого вторника, его перенесли спящим в каменатор и горгонизировали. Ночью его раскаменили и, спящего же, уложили в постель. В этот час отец и мать тоже должны спать. Но ему надо было встать. Хотелось пить и надо было помочиться.

Он вылез из постели, потрогав макушку большого мишки на подушке рядом — чтобы сказать, что скоро вернется, успокоить его. И себя заодно. Он вышел из спальни при слабом свете, идущем из коридора. В коридоре стало чуть светлее при его появлении. Помочившись, Джефф спустил воду из бесшумного бачка, налил в стакан воды и попил. Он шел обратно в спальню и тут услышал, что Бейкер Но Уили тихо зовет его из-за приоткрытой двери в каменаторскую.

Джефф подошел к двери, но в комнату не вошел. Он боялся застывших фигур в цилиндрах, людей, которые были мертвыми и все-таки почему-то живыми. Он и днем-то редко заходил в это царство холода и оцепенения, а в темное время — никогда; только спящим, на руках у отца или матери. Иногда ему снились очень страшные сны, будто он просыпается в своей похожей на гроб коробке и не может выйти, а полумертвые толпятся вокруг, и заглядывают сверху в окошко, и двигают губами, говоря что-то страшное, и показывают, как они съедят его, если он вылезет.

И он в ужасе, потому что не может выйти, а если выйдет, эти люди разорвут его своими каменными пальцами и разжуют каменными зубами.

Джефф рассказывал про свои сны и родителям, и психику. Про Бейкера Но Уили он рассказал только матери, взяв с нее слово, что она никому не скажет. Этого имени она вроде бы психику не назвала, но объяснила сыну, что доктору обязательно надо сказать о его, Джеффа, воображаемых друзьях. Или о миражах сознания, как она иногда их называла.

Джефф подозревал, что мать все-таки нарушила слово и отцу про Уили рассказала. Отец то и дело намекал, что знает это имя. Но ни разу не сознался в этом открыто, а мать отрицала, что сказала отцу.

Мать сама же и предложила это имя, когда Джефф признался ей, что у него появился дружок — он вышел из каменаторской, и надо придумать, как его назвать. Тогда мать еще не очень беспокоили его «миражи», или фантазии. Джефф так и не спросил ее, откуда она взяла это имя и что оно значило для нее, если значило.

Теперь Джефф почти ничего не рассказывал матери. Он чувствовал, что она его предала.

— Твой Бейкер не настоящий, — говорила она. — Ты выдумал его потому, что сам слишком застенчив и всего боишься. Он твой брат-близнец, как ты себе воображаешь, но почему-то больше, сильнее и гораздо храбрее тебя. В твоих фантазиях ты замещаешь им себя.

Джефф не понимал многих слов, которые она говорила, но потом посмотрел их в видеословаре и все выучил. Мать говорила правду. Он был очень тихий и робкий мальчик, и его обижали мальчишки из его класса, мальчики постарше, а иногда и девчонки. Когда его обзывали, дразнили, угрожали побить или били на самом деле, он убегал. Он не любил школу — просто ненавидел ее — и старался как можно больше времени проводить в своей комнате. Там он смотрел разные фильмы — учебные или развлекательные — или играл со своими «воображаемыми» друзьями.

Бейкер, как и все они, был совсем прозрачным, когда только что появился — таким прозрачным, что сквозь него проходил свет. Но потом он стал плотнее и перестал просвечивать. Он стал таким же настоящим, как дети в школе, но был гораздо лучше их. Остальные «миражи» Джеффа постепенно поблекли, и остался один Бейкер.

Бейкер не был фантазией. Джефф был уверен в этом, как в собственном дыхании. Бейкера можно было потрогать — он жил, он дышал.

В чем-то Бейкер был даже реальнее, чем одноклассники Джеффа. С ним было очень весело играть — особенно весело, когда Джефф представлял себе, что его обидчики здесь, у него в комнате, и Бейкер их лупит.

Бейкер измолотил бы их в кровь, если бы Джефф его не останавливал. Бейкер здорово дрался и не боялся никого и ничего.

Теперь Бейкер вышел из каменаторской в коридор. Он был намного выше Джеффа и куда крепче.

Бейкер был почему-то одет по-уличному, а не в пижаму, как Джефф. Он сказал:

— Давай играть, Джефф. Мы можем с тобой делать, что захотим. Можем даже на улицу выйти. Весь дом наш.

Джефф испугался.

— Ты хочешь сказать, что мама с папой ушли?

— Да нет, дурачок. Наши родители просто спят. А мы будем играть, как будто квартира наша и мы можем делать все, что захотим. — Бейкер приложил палец к губам. — Только тихо, чтобы не разбудить папу с мамой.

— Не знаю, — протянул Джефф, хотя сердце у него возбужденно забилось.

— Мы тут и правда можем нашуметь. Давай лучше уйдем потихоньку и поищем приключении. Сейчас на улице мало больших.

— А мониторы?

— А кто их смотрит-то ночью? Ганки и не поглядят на экран, если им кто-нибудь не позвонит или не включится тревога.

— Ну, может быть. Но если мы откроем входную дверь, у папы с мамой включится сигнализация.

— Нет, не включится. Папа и мама не знают, что нам известно кодовое слово, которое ее включает.

— Да, но…

— Зайчишка-трусишка! Девчонка! Бояка!

— Не обзывайся. Ты мой друг, мой брат-близнец. Не смей обзываться. Я этого не люблю.

— А я буду, — ухмыльнулся Бейкер. — Надо же тебя вытащить. Я люблю тебя, но ты не всегда мне нравишься. Тебе надо быть больше похожим на меня. А как же ты таким станешь, если не будешь тренироваться?

— Ну ладно. Только мне сначала надо одеться.

Медленно и неохотно Джефф натянул на себя одежки. Он трясся от страха, но в то же время чувствовал радостное волнение. Неужели он правда это сделает? Будет настоящее приключение. Плохо только, что если его поймают, то накажут, а Бейкера и пальцем не тронут.

Джефф отдал экрану команду притушить свет в коридоре, и они пошли к выходу. Вдруг кто-то из родителей проснется, увидит яркий свет и встанет проверить, в чем дело.

На середине коридора Джефф услышал голоса, ведущие какой-то неразборчивый разговор.

— Не спят! — шепнул Джефф Бейкеру. — Теперь мы не сможем уйти.

— Вот еще! Пошли все равно.

Они тихо двинулись дальше. Джеффу казалось, что его сердце скоро прорвет грудную клетку. Перед приоткрытой дверью родительской спальни Бейкер сказал:

— Давай послушаем. Может, что-нибудь узнаем. Взрослые ведь нам ничего не говорят. Думают, они самые умные и таинственные.

Джефф подошел вслед за Бейкером к двери. В спальне было темно. Папа с мамой разговаривали так тихо, что Джефф почти не разбирал слов. Потом он уловил свое имя. Они говорили о нем.

Он напряг слух, но они говорили уж очень тихо, хотя и неспокойно. Почему они в такой час не спят и говорят о нем? У Джеффа почему-то создалось впечатление, что разговор идет о чем-то, что уже давно их беспокоит и будет беспокоить еще долго. В голосах была грусть и гнев — гнев друг на друга.

Бейкер прошептал Джеффу на ухо, хотя шептать было не обязательно — его слышал один только Джефф:

— Пошли обратно в нашу комнату. Включим аудиомонитор в их спальне и послушаем.

— Это нехорошо. И если нас на этом поймают, то накажут меня, а не тебя.

— Не поймают. Чего ты все время трясешься, как студень?

— А вдруг они велели своей стенке выключить звук? Мы все равно ничего не услышим.

— Как можно знать, пока не попробуешь? Делай то, что я тебе говорю — тогда, может, не будешь такой размазней.

Джефф разозлился.

— Я не такой, как ты говоришь! Не такой! — Он колебался. Ему очень хотелось узнать, что говорят о нем родители. — Ладно, я это сделаю. Но если нас поймают, никогда больше не буду играть с тобой!

— Ну да. А с кем же ты будешь играть? Так и будешь сидеть один. Ничего из тебя не выйдет, так и останешься боякой, если выгонишь меня. Лучше я возьму и выгоню тебя. Уж очень ты противный.

Идя обратно по коридору, Джефф вспоминал, не сделал ли он чего-то очень плохого, сам не зная об этом. По его разумению, он был хорошим. Он ничем не огорчал родителей — вот только был несмелый, не хотел драться с мальчишками, боясь, что его побьют, и не мог связать двух слов, когда его вызывали отвечать. Но с этим он ничего не мог поделать — нельзя же сердиться на него за это.

Только кто их знает, родителей. Их любой пустяк может расстроить. В их правилах часто нет никакого смысла. А их объяснения — когда они берут на себя труд что-то объяснять — для них, может, и хороши, а для Джеффа сплошная дурь. Иногда Джеффу казалось, что во взрослых не больше человеческого, чем в тех космических пришельцах, которых показывают по телевизору.

Впрочем, ему казалось, что и ребята в школе — тоже не люди, не земляне.

Джефф с Бейкером вернулись к себе и сели рядом на диване. Джефф сказал:

— А вдруг они включат мой монитор, чтобы посмотреть, как я тут?

— Зачем им это?

С сердцем, забившимся еще сильнее, Джефф активировал голосом аудиомонитор в спальне родителей и прибавил громкость. Видео он включать не хотел. Если его застанут за этим, то накажут вдвойне. И потом, у них в комнате темно и он их все равно не увидит. А может, они включили свет и занимаются этим самым?

Он поделился своей мыслью с Бейкером. Тот фыркнул:

— Что-то непохоже, чтобы они были настроены на любовь.

— Нет, нельзя ему об этом говорить, — сказала мать. — Мы не должны. Такой шок повлияет на всю его жизнь.

Крепким нашего мальчика не назовешь, он чувствителен, даже слишком. И что будет, если мы ему скажем, а он скажет кому-то еще? Тогда мы попадем в большую беду, сам знаешь.

— Знаю, знаю. Не такой я дурак, каким ты меня считаешь. Мы ничего ему не расскажем, пока он не подрастет настолько, чтобы понимать, что болтать об этом нельзя.

— Да зачем вообще говорить? Ему вовсе не нужно об этом знать. Это не сделает его ни лучше, ни счастливее.

— Правда есть правда.

— Черт бы побрал тебя и твою правду! Тут речь не о науке. Мы говорим о нашем сыне, о его чувствах. При чем тут правда? Незачем ему знать, что мы лгали ему для его же блага и уж точно для своего. Люди постоянно лгут друг другу. Да, иногда нужно сказать правду, но людям нужна именно ложь. А Джеффу нужна именно эта ложь.

— Нет. Правда должна торжествовать. Но сказать её следует осторожно, в нужное время и при нужных обстоятельствах.

«Что сказать, что? — спрашивал себя Джефф. Сердце у него разрывалось на части, он потел и весь дрожал. — Что?»

Из телефильмов он знал, что бездетные пары иногда усыновляют детей. А быть приемным ребенком почему-то — он не совсем понимал почему — опасно. Или стыдно. Чего-то тут следовало остерегаться, хотя актеры и говорили, что любовь решает все. Не моя плоть и кровь! Так сказал кто-то в фильме.

— Давай оставим это и поспим немного, Бога ради! — сказал отец. — У меня завтра трудный день, серия финальных испытаний «Экса». А у тебя встреча с членом комитета молекулярных исследований, и…

— У тебя всегда предлог найдется. Сделай милость, давай закончим этот разговор сейчас и придем к какому-то разумному решению! Терпеть не могу откладывать на потом и не вижу причин откладывать.

— К разумному, — саркастически повторил отец. — То есть к твоему. Почему нельзя подождать? Даже если мы решим сказать ему, сейчас это все равно невозможно. Пройдут годы, пока это станет возможным. Так почему бы не подождать того времени? Когда ему будет восемнадцать и ему можно будет сказать заодно и об иммерах?

— Ты же знаешь, какая я. Мне нужно знать сразу. Промедление сводит меня с ума. Ты прав в том, что сейчас ему ничего говорить нельзя. Но я годами не буду спать по ночам, если мы не решим этого сейчас.

— Невротичка.

— Я по крайней мере этого не скрываю.

— На что ты намекаешь?

Они продолжали ругаться, и Джефф не все понимал из их разговора. Потом они успокоились, хотя каждый остался при своем. Они говорили и о других вещах, но все время возвращались к предмету своего спора. Джефф начал складывать одно с другим и понимать, о чем они спорят, не давая ему спать. Или ему казалось, что он понимает. Его пятилетний разум просто не в силах был охватить некоторые их фразы.

Сначала смысл едва просачивался, потом забил струйкой, а потом плотина прорвалась, и в брешь хлынул ревущий поток.

Он — Джефф Второй, а был еще Джефф Первый.

Джефф Первый был их ребенок, и родился он в день, который Джефф Второй считал своим днем рождения.

Джефф Первый умер, когда ему было два месяца.

Никто из родителей так и не сказал, кто или что послужило причиной смерти ребенка. У Джеффа Второго, когда он вслушивался в слова и интонации, сложилось впечатление, что в этом была повинна мать. Произошел какой-то несчастный случай, ребенок получил мозговую травму и через несколько минут умер.

Матери было тогда сорок пять сублет. Родители долго тянули с ребенком, слишком увлеченные своей работой и светской жизнью. Так сказала мать, и голос у нее при этом был очень злой. Потом, поскольку она стала слишком стара для деторождения, а ее замороженные яйцеклетки погибли при пожаре, они решили, что это их последний шанс. И Джефф Первый, здоровый малыш, явился на свет путем кесарева сечения. Ему суждено было стать первым и последним ребенком доктора Кэрда и доктора Сервантес. Хотя парам с таким профессиональным уровнем и такими отличными генами, как у них, разрешалось иметь двух детей, мать не получила бы больше разрешения из-за возраста. Ей и на этот раз дали согласие только потому, что оба доктора использовали свои связи в высших кругах. Лицензию на второго ребенка ей никогда бы не выдали.

Джефферсон Кэрд, видевший себя и Бейкера Но Уили на экране своего сознания, понимал все. В пять лет он, конечно, не имел никакого понятия об этой процедуре. Не знал он тогда и об иммерах. Теперь-то он понимал, почему его мать не могла сказать властям, что, хотя официально ей сорок пять, ее физиологический возраст всего тридцать два года.

Она стала иммером в семнадцать лет, и тогда же ей ввели ФЗС.

Итак, ребенок, Джефф Первый, умер. Каменировав его тельце, родители сначала собрались вызвать «скорую» и органиков, хотя и знали, что помочь ему уже нельзя. Потом у доктора Кэрда возникла одна мысль. Ведь они с женой очень хотели иметь ребенка — так им, по крайней мере, тогда казалось.

Отец раскаменил ребенка и взял у него кусочек кожи, который потом каменировал. О смерти сообщать не стали. С помощью тайной иммерской организации Кэрд и Сервантес поместили окаменелое тельце Джеффа Первого в нью-джерсийское хранилище. Чтобы осуществить это, иммеры ввели ложную информацию в банки данных.

Джефф Первый, именуемый теперь Бейкер Но Уили, занял место в тихих недвижных рядах хранилища близ Хобокена.

Его клон был выращен в лаборатории доктора Кэрда, но только сам доктор знал, что это клон. Он подготовил фальшивую документацию о мнимом эксперименте, его результатах и о последующем уничтожении искусственного тела. Джеффа Второго тайно перевезли домой, и он занял место Джеффа Первого. Отец произвел операцию, сделав ему искусственный пупок. Малочисленные друзья, видевшие первого ребенка, не заметили легкой разницы в возрасте.

— Господи, и что меня толкнуло сказать ему, чтобы он назвал своего воображаемого дружка Бейкер Но Уили! — рыдала мать. — Ну зачем я это сделала? Он попросил меня придумать имя, и оно вылетело. Я в тот же миг поняла, что допустила ошибку. Теперь, когда он произносит это имя и даже когда не произносит, я думаю о нашем малыше, который лежит там…

— У нас есть Джефф.

— Знаю, знаю. Я люблю его. Но клон — не то же самое, что донор. У них разный опыт. Клон никогда не будет точно таким же, хотя и сделан по тому же генетическому чертежу. Это отдельный, другой человек.

— Мы оба это знаем. Незачем сызнова повторять.

— Повторять! — вскричала она. — Но это же жизнь, это реальность. Это причиняет боль.

— Твое состояние не внушает мне доверия.

— Ты хочешь сказать, мне надо полечиться? Прыснут на меня чуточку ТП, и все выйдет наружу. Сам знаешь.

— Возможно, мы совершили ошибку, — сказал доктор Кэрд.

— Нет! Нет! Я люблю Джеффа, и ты тоже. Но…

— Эй, Джефф! — сказал Бейкер Но Уили.

— Чего? — Джефф оцепенел, не в силах двинуться — мысли еле ползли, как лава с пологого склона, но очень, очень холодная лава.

Бейкер встал перед ним, мрачный, но такой сильный и смелый. Джеффу хотелось кричать и плакать, но он не мог. А Бейкер, похоже, совсем не страдал.

— Нам остается только одно, — сказал он.

— Что?

— Давай поиграем, как будто это я — настоящий, а ты — это я.

Свет на экране начал меркнуть. В миг перед тем, как тьма совсем вытеснила свет, Джефф увидел, как Джефф Первый и Бейкер Но Уили обнялись и слились воедино. Как будто Бейкер был Т-клеткой и поглотил Джеффа Первого, став и тем и другим.

С последним проблеском света Джефф подумал: значит, я лгал, когда мой детский психик применял ко мне ТП. Я так ничего и не рассказал ему об этом. Или это было так глубоко похоронено во мне, что даже ТП не смог откопать.