Та Бухара – источник знаний; и если в ком-то мудрость есть, так это у бухарцев.

После кончины Исмаила на престол взошел его сын Ахмед, названный так по древней индоевропейской традиции в честь деда. Ко времени смерти отца он, по-видимому, занимал пост наместника Хорасана. Первым делом Ахмед отправился в Самарканд, где арестовал своего дядю Исхака – возможно, старейшего из живых известных Саманидов. Исхака отправили в Бухару, где заключили в тюрьму, так что руководство родом перешло в руки Ахмеда. Затем Ахмед завоевал провинцию Систан, которую халиф даровал его отцу и при воцарении Ахмеда подтвердил это снова. Провинция в то время находилась в руках последователей Якуба ибн Лейса, и лишь после многочисленных сражений и нескольких мятежей Систан признал верховную власть Саманидов.

Уже упоминалось, что официальным письменным языком бухарских чиновников служил арабский, однако курьезное замечание Хамдаллы Казвини, историка XIV в., будто эмир Ахмед заменил текст воззваний и указов с персидского на арабский, требует пояснений. Как мне кажется, такое утверждение свидетельствует о двуязычности двора. Обычным разговорным языком считался персидский, тогда как письменным – арабский. Воззвания к народу и указы зачитывались с арабских текстов, но излагались на персидском. Ахмед, столь же набожный, что и его отец, и испытывающий пристрастие к прибывавшим в Бухару говорящим по-арабски ученым мужам, очевидно решил, что написанные на арабском указы должны оглашаться также по-арабски. И если люди были не способны – или не желали – изучить арабский, то тем хуже для них. Этот эксперимент, вкупе с другими причинами, привел к оппозиции эмиру, в результате которой он был убит собственными рабами в шатре, во время путешествия в 914 г.

Новому правителю, Насру, сыну Ахмеда, исполнилось всего восемь лет, когда убили его отца; но ему повезло с визирем, выдающимся человеком по имени Абу Абдалла Мохаммед ибн Ахмед Джейхани. Мы еще поговорим о Джейхани далее, в связи с расцветом культуры в Бухаре.

Дядю Ахмеда, Исхака, выпустили из тюрьмы в 911 г. и отослали управлять Самаркандом, тогда как на следующий год Мансур, один из сыновей Исхака, получил должность наместника Нишапура. Со смертью Ахмеда оба взбунтовались, и, похоже, трон Насра зашатался. Однако армия Насра дала достойный отпор этим притязаниям, а Исхак был разгромлен и доставлен в Бухару. Мансур умер в Нишапуре, однако другой сын, Ильяс, бежал в Фергану, где поднял мятеж, который длился до 922 г., покуда не был подавлен, и победоносного командующего, Мохаммеда ибн Асада, другого члена рода Саманидов, назначили наместником Бухары. Ильяс продолжал свои проис ки, однако через некоторое время был прощен и вернулся в Бухару. Но неурядицы и мятежи продолжали расшатывать царство Саманидов, и потребовалось немало боевых действий в Систане и Западном Иране ради укрепления власти Саманидов на Иранском плато.

Более серьезными оказались внутренние проблемы, в основном религиозные. Со времен Омейядов в восточной части халифата процветали сектантские движения, и приверженцев рода Али, шиитов, можно было встретить повсюду. Несомненно, Иран не был ни местом происхождения шиитского течения, ни сильно восприимчивой к шиитским идеям территорией, как утверждали некоторые ученые. Хотя шиитские проповедники добились значительного успеха в прикаспийских провинциях Ирана и в Систане, суннитские ортодоксы господствовали повсюду, даже при том, что в городах, таких как Кум, имелись целые шиитские районы. Мы не имеем возможности углубляться в разновидности течения шиитов, которое сложилось еще в раннем халифате Аббасидов. Достаточно лишь сказать, что возрождение шиитской активности пришлось на вторую половину IX столетия, кульминацией чего стало создание в 909 г. нового халифата в Северной Африке. Эти шииты, называвшиеся фатимидами, следовали линии наследования, отличной от прочих шиитов, которые поддерживали права двенадцати имамов (духовное лицо, которое заведует мечетью, совершает требы. – Пер.), наследовавших по прямой линии, от отца к сыну, начиная с халифа Али, приемного сына пророка Мухаммеда. Фатимиды поддерживали другую линию имамов, потомков седьмого имама, Исмаила. Вследствие чего они назывались исмаилитами или семеричниками.

Проповедники исмаилитов появились в Западном Иране, близ города Рей неподалеку от нынешнего Тегерана, незадолго до 900 г. Мало что известно об их ранней деятельности, но можно предположить, что они приобрели последователей среди остальных шиитов. Вскоре после 900 г. первый лидер проповедников, дава, в Хорасане, некий Абу Абдалла аль-Хадим, уже упоминается в нескольких источниках. Проживал он в Нишапуре, но разослал помощников в различные города Хорасана и Трансоксианы. Вполне возможно, что неудачные попытки исмаилитских проповедников обратить побольше простолюдинов в Западном Иране привели к смене тактики на востоке. Создание халифата фатимидов также могло повлиять на смену их политики, поскольку проповедники исмаилитов сосредоточили усилия на обращении представителей высших классов и правительственных чиновников. В период правления Ахмеда ибн Исмаила исмаилитам удалось обратить важного саманидского военачальника, аль-Хусаина аль-Марвази. После смерти эмира Ахмеда аль-Марвази выступил в качестве одного из многих мятежников против центральной власти, однако в 918 г. был разгромлен, взят в плен неподалеку от его родного города Мерв и доставлен в Бухару. Из тюремного заключения аль-Мар вази выпустили на свободу, и он стал придворным Насра ибн Ахмеда. Во время своего пребывания при дворе, где-то между 920 и 925 гг., аль-Марвази возглавил исмаилитских дава Хорасана. Таким образом, благодаря ему исмаилиты добились сильного влияния при дворе за относительно короткий период.

Наибольших успехов в обращении в исмаилитскую веру достиг преемник аль-Марвази. Происходил он из города Нахшаб (или Насаф) в Трансоксиане; отсюда и его имя, Мухаммед ибн Ахмед аль-Нахшаби. Он слыл не только ревностным проповедником, но и высокообразованным литератором, одним из ведущих создателей философской доктрины исмаилитов. Аль-Нахшаби, хоть и проповедовал среди народа, метил выше, а блестящий двор Насра ибн Ахмеда служил благодатной почвой как для философских диспутов, так и для несогласия с официальной религией. Даже Низам аль-Мульк, великий визирь Сельджуков, признавал, что аль-Нахшаби был одним из сонма блестящих ученых, собранных в Бухаре эмиром Насром.

У нас нет возможности вникать во все детали доктрин исмаилитов, но сказать о них несколько слов все же необходимо. По сути своей исмаилизм являлся разновидностью исламского неоплатонизма или гностицизма с сильным акцентом на символизм и скрытый смысл большинства отрывков из Корана. А поскольку исмаилиты верили как в скрытое – батин – значение, так и в обычное толкование религиозных предписаний, то во многих источниках их называли батинисты. Только исмаилитский имам или его проповедники могли постичь и распространять скрытое значение откровений пророка.

К сожалению, из письменных работ Нахшаби ничего не сохранилось, и мы располагаем лишь очень краткими выдержками, вероятно переписанными, из того, что могло быть его главной работой под названием «Махсул» – «Плод», сохранившимися в более поздних книгах исмаилитов. Их недостаточно, дабы дать полную картину идей Нахшаби, однако можно сделать заключение, что большая часть доктрин исмаилитов, таких как вселенская душа и вселенский Божий разум, ожидание мессии и др., излагалась в учении Нахшаби и его письменных работах. А поскольку Нахшаби появился при искушенном дворе Бухары, то далее можно предположить, что его философские выступления оказались куда более значительными, чем религиозные наставления, направленные в первую очередь на простой народ. Как бы там ни было, он привлек в стан исмаилитов некоторых видных придворных, таких как личный секретарь эмира, Абу Мансур Чагани, командующего армией, казначея и др. Со временем Нахшаби удалось обратить и самого эмира Насра.

Некоторые доктрины из учений исмаилитов должны были казаться дуалистическими для ортодоксальных мусульман, следовательно, откровенно безбожными и отступническими, что считалось тяжким грехом в исламе. Однако подобные идеи о внешнем, открытом законе и внутреннем, сокрытом, требовавшем разъяснения имамом, возможно, считались менее оскорбительными, чем распространенное мнение, будто лидерам исмаилитов, благодаря их гностическим познаниям или тайным знаниям, позволено отвергать все обряды и верования. Вне зависимости от реальности обвинений, например, будто у исмаилитов имелась иерархия классов, как и у ненавистных манихеев, не вызывает сомнения, что, где бы ни появлялись исмаилиты, они повсюду встречали яростное сопротивление. Поэтому обращение Насра должно было сильно огорчить ортодоксальных суннитских лидеров Бухары.

Трудно поверить, что эмир Наср признал вассальную зависимость от халифа фатимидов в Африке, как утверждают некоторые источники, поскольку на выпускавшихся им монетах мы находим имена аббасидских халифов. Создается впечатление, что настоящее обращение, если оно и имело место, являлось его личным делом и не касалось государственной политики. Конечно, если только Наср, поддерживая исмаилитов, не преследовал какие-то политические цели, хотя фатимиды находились слишком далеко и нам неизвестны мотивы для союза с ними. Одной из причин всеобщей нелюбви к несуннитам послужил захват Мекки в 930 г. шиитскими сектантами, называемыми карматианами, единоверцами фатимидов. Взятие города, сопровождавшееся ужасными разрушениями и резней, вызвало смятение по всему исламскому миру, включая владения Саманидов.

Низам аль-Мульк повествует нам, что командиры армии Саманидов организовали заговор, дабы устроить покушение на Насра и провозгласить новым правителем командующего армией. В подробном изложении он описывает, как командующий устроил пиршество, чтобы собрать своих командиров и поднять мятеж, однако Нух, сын Насра, узнавший об этих приготовлениях, действовал молниеносно и схватил командующего. Он вынудил своего отца отречься от престола и тем самым предотвратил мятеж. Случилось это в год 332 хиджры, или 934 г. н. э. – черная дата для исмаилитов. Вскоре Нух велел казнить Нашхаби, и со всеми исмаилитами, которых смогли обнаружить во владениях Саманидов, поступили точно так же. Этот трагический исход положил конец надеждам исмаилитов на Хорасан и Трансоксиану, и они никогда более не приобретали сопоставимого по значимости положения в Бухаре или где-нибудь еще севернее Окса. И далее здесь безраздельно властвовал суннитский ислам.

Именно во время правления Насра Бухара достигла новых вершин, как центр культуры и просвещения. Еще в большей степени, чем сам Наср, два его визиря, премьер-министра, стали основными покровителями ученых и писателей. Первым был Абу Абдалла Мухаммед аль-Джейхани, руководивший правительством с 914 по 922, а затем с 938 по 941 г. Известен он как автор работы по географии, которая не сохранилась, но снабдила более поздних географов информацией о неисламских землях на севере и на востоке. Джейхани, также известный как высокообразованная личность, интересовался как астрономией и науками, так и искусством. Некий автор, Гардизи, сообщает, что он написал немало книг по различным отраслям науки. Пытливый ум и собственные исследования, как и покровительство другим, принесли Джейхани прижизненную славу в исламском мире. Он финансировал одного из самых ранних и сведущих географов, Абу Заида аль-Балхи, но последний отказался покинуть свой родной город, Балх, ради переезда в Бухару по приглашению визиря.

В самом конце правления Джейхани через Бухару проезжало посольство халифа аль-Муктадира, направлявшееся на Волгу, к царю булгар. Посол, Ибн Фадлан, записал отчет о своем путешествии, в котором он положительно отзывается о визире и говорит, что Джейхани известен во всем Хорасане как аль-шабх аль-амид – «столп правителя», что свидетельствует о почтении к нему в саманидских владениях. Джейхани явно заинтересовался миссией Ибн Фадлана – как и другими путешественниками. Кстати, Ибн Фадлан называл Джейхани не визирем, а катибом, то есть секретарем, – возможно, потому, что первый титул предназначался для премьер-министра халифа – по крайней мере, с точки зрения Ибн Фадлана.

Джейхани подозревали в склонности к шиитской вере или даже в сочувствии манихейскому дуализму, но неизвестно, чтобы его отстранение от дел было как-то связано с подобными обвинениями. Преемником его стал Абул Фадл аль-Балами, упоминавшийся на страницах, посвященных основателю династии Саманидов, Исмаилу. Возможно, при Исмаиле Балами служил правительственным чиновником, но вряд ли занимал пост премьер-министра, как кое-кто утверждает. Он находился на посту визиря более пятнадцати лет, примерно с 922 по 938 г., после чего прожил еще всего лишь два года. Балами продолжил то, что можно считать просвещенной или либеральной политикой своего предшественника. Балами также проявил свои дипломатические способности по одному случаю примерно в 930 г., когда во время отъезда эмира Насра в Нишапур в Бухаре вспыхнул мятеж. Бунтовщики, включая троих братьев Насра, захватили город и уже считали себя контролирующими ситуацию. Визирь, настроив мятежников друг против друга, смог подавить мятеж с минимальным кровопролитием.

Однако в первую очередь нас интересует культурная, общественная и экономическая жизнь Бухары. Разумеется, Багдад продолжал оставаться культурным центром исламского мира и IX в. стал свидетелем величайших работ богослова аль-Ашари по созданию теологической основы ортодоксального суннизма, медицинских и научных работ по математике, механике, физике, астрономии, географии, теории музыки и философии Синана бен Сабита бен Курры и знаменитой «Истории пророков и царей» Табари. Все вышеупомянутые деятели проживали в Багдаде, однако провинциальные центры отражали великолепие столицы, и более всех Бухара. Мы уже упоминали поэтов и ученых, служивших чиновниками у Саманидов, и, по-видимому, привлечение к работе в правительстве было главным способом покровительства образованным людям. То, как их охотно принимали в ряды чиновников, указывает на заинтересованность правительства – от эмира и ниже – в культурном и научном развитии.

Разумеется, расцвет культуры не ограничивался одним лишь двором. Ибн Сина, прозванный на латинском Востоке («греческий Восток» и «латинский Запад» являются терминами, используемыми для различения двух частей греко-римского мира, в частности восточные регионы, где языком общения был греческий, и западные части, где эту роль исполнял латинский. – Пер.) Авиценной, провел детство в Бухаре, на закате правления Саманидов, однако мимолетные впечатления от столицы, которые мы находим в его работах, вполне подходят и к более раннему периоду. Ибн Сина пишет, что книжный базар Бухары не имел себе равных, а в одной из лавок он обнаружил манускрипт философа аль-Фараби, который помог ему лучше постичь учение Аристотеля. Более чем вероятно, что, как и на нынешнем Востоке, владельцы книжных лавок были образованными людьми и их магазины являлись местами публичных собраний, где поэты, философы, астрономы и другие собирались для обсуждения разных проблем. Астрономия и астрология столь активно развивались не только из-за широко распространенной веры в астрологию, но также из-за необходимости точного определения времени намаза, начала и конца религиозных праздников и согласования солнечного и лунного календарей.

Ибн Сина жил и учился в Бухаре при правлении эмира Нуха ибн Мансура, однако царская библиотека, которую он описывает, была собрана при более ранних правлениях. Ибн Сина повествует, что царская библиотека состояла из ряда помещений, каждое из которых отвели под манускрипты по определенным видам искусства или научным дисциплинам; например, одно помещение содержало книги по исламскому праву; другое отвели под поэзию. Манускрипты хранились в сундуках, однако объем работ и время, затраченное на переписывание книг в Бухаре, должны были быть титаническими. Бумага считалась относительно новым изобретением, и ее не могло иметься в большом избытке, даже несмотря на то, что она определенно стоила дешевле пергамента.

Возможно, более, чем все остальное, Бухару прославило исключительное количество собравшихся в ней ученых. Часто цитировавшаяся выдержка из антологии упомянутого выше Абу Мансура аль-Саалиби заслуживает быть повторенной, поскольку она раскрывает ощущения современника. «Бухара под правлением Саманидов являлась средоточием великолепия, святыней империи, местом встречи самых исключительных умов столетия, горизонтом мировых литературных звезд и ярмаркой величайших ученых своего времени. Абу Джафар аль-Мусави рассказывал: «Мой отец, Абул-Хасан, получил приглашение в Бухару в дни эмира Саида [Насра], и там были собраны самые выдающиеся образованные люди города, такие как [следует список имен].

…И сказал мне мой отец: «О сын мой, это выдающийся и памятный день; славьте Господа за то, что собраны вместе талантливые люди такого полета и самые несравненные ученые этого времени, и, когда меня не станет, помните сей день, как один из величайших среди выдающихся событий нашего времени и памятных моментов жизни вашей. Ибо мне с трудом верится, что в потоке лет вам доведется лицезреть подобное собрание знаменитостей». Так оно и случилось, поскольку более никогда мой взор не наполнялся радостью при виде подобного собрания».

Гордостью двора являлась поэзия, и о поэзии при Саманидах написано достаточно много. Думаю, важно помнить, что литература, а в особенности поэзия, при Саманидах была единым литературным творчеством на двух языках, арабском и персидском. И хотя географы уверяют нас, будто в Бухаре в этот период говорили также и на согдийском, наверняка он был отмирающим языком крестьян. И снова следует подчеркнуть, что арабский использовался не только в молитвах и проповедях, но также в письменных работах на религиозные темы и в правовой, научной и философской литературе. Мы уже отмечали, что государственные записи велись на арабском и чиновник, дабы соответствовать занимаемой должности, обязан был знать арабский. Приток ученых и поэтов в Бухару, начавшийся при Исмаиле, продолжался, однако много ученых из Трансоксианы отправлялось и в Багдад. В нем существовала согдийская колония, и Самарра (город в Ираке, на восточном берегу реки Тигр, в 125 километрах к северу от Багдада; известен с V в. до н. э. – Пер.), временная столица Аббасидов, считалась чуть ли не главным городом Средней Азии. Мы не можем обсуждать поэтов из Трансоксианы, проживавших в Багдаде и писавших на арабском, таких как Ибн Кухи, аль-Хурайми, Халифа аль-Ахмаи и др. Более того, поэты из разных частей Трансоксианы, пришедшие в Бухару и писавшие на арабском, стали материалом многих страниц в антологии аль-Саалиби. Наиболее интересны те поэты Бухары, которые сочиняли поэмы как на арабском, так и на персидском языке, и те, кто переводил персидскую поэзию на арабский или наоборот.

При рассмотрении переводов интересно отметить, что переводы с персидского на арабский делались не из древних или исламских источников, а из современных поэтов. Как утверждалось, вполне возможно, что антиарабское движение, называвшееся Шуубия, несло ответственность за многие из таких переводов, поскольку переводы на арабский демонстрировали значимость персов для широкой аудитории всего халифата. Однако, поскольку персидские и арабские произведения двуязычных поэтов отличаются не только по содержанию, но также и по форме, доминирующей причиной переводов являлась не только Шуубия. Раз уж все поэты были мусульманами, – а обнаруженные немусульманские вкрапления в основную массу поэзии относительно невелики, – кажется куда более вероятным, что поэты первоначально сочиняли на своем родном персидском, но затем, дабы показать свою образованность и, быть может, ради привлечения аудитории арабоязычной части халифата, переводили свои творения на арабский. Основными источниками по переводам того периода, кроме антологии аль-Саалиби, являются написанная в XII в. книга Мухаммеда Ауфи под названием «Лубаб» и несколько трактатов по искусству перевода.

Многие арабские прозаические произведения перевели на персидский потому, что, как заметил один из переводчиков, «люди слишком ленивы, чтобы учить арабский». Большую часть этих переводов, таких как персидский перевод «Тафсир» – комментарии к Корану Табани, а также книгу по истории того же автора сделали при последних Саманидах. Оба перевода заказал сын аль-Балами, визиря Мансура ибн Нуха (961–976). Нетрудно себе представить побудительные мотивы для этих переводов, но поэзия – совсем другое дело, и примечательно, что на персидский переводились более старые классические арабские поэмы, а не современная арабская поэзия. Поскольку арабский служил языком межэтнического общения в исламском мире и обладал огромным литературным наследием, то к каким еще литературным источникам мог обратиться какой-нибудь образованный мусульманин? Даже пересказанные на иранском языке древние притчи «Калила и Димна» Рудаки, возможно, основывались на арабском тексте аль-Мукаффы, переведшего книгу с пахави, на который, в свою очередь, ее перевели с санскрита. При Саманидах на персидский перевели поэмы ранних исламских арабских поэтов, таких как Ибн аль-Руми и Фараздак, но не поэзию IX или X в. Местные поэты могли писать собственные поэмы на арабском или на персидском, и их творения на арабском ничем не отличались от стихов поэтов, чьим родным языком был арабский.

Нет сомнений в том, что персидский язык обогатился за счет арабских слов и переход от простой силлабической (слоговой) среднеперсидской поэзии к изысканно симметричной поэзии, основанной на арабской системе длинных и коротких слогов, стал мощным стимулом для создания новоперсидской литературы. Новоперсидская поэзия периода Саманидов является в основном исламской и по большей части копирует арабскую поэзию, правила стихосложения которой, в свою очередь, произошли от греческих стихотворных форм. Возникло множество споров по поводу термина «дари», использовавшегося многими источниками для описания персидского языка этого периода. Некоторые исследователи зашли так далеко, что утверждают, будто на самом деле это другой язык, возможно наследник парфянского или согдийского. Однако более вероятно, что дари, преимущественно придворный язык, на самом деле являлся упрощенным стилем новоперсидского без примеси арабских слов, тогда как термин «фарси» в этот период использовался для обозначения новоперсидского, сильно обогащенного арабскими словами и скорее изысканного, чем упрощенного. Последний стиль стал настолько превалирующим, что дари вышел из обращения. Интересным показателем этого служит сказка о Синдбаде-мудреце (из «Тысячи и одной ночи»; не имеет ничего общего со сказкой о Синдбаде-мореходе. – Пер.), переведенная в 950 г. на дари по указанию Нуха ибн Насра, но примерно через двести лет снова «переведенная» с дари на персидский, поскольку примитивный текст на дари был архаичен и «находился на пути забвения», следовательно, нуждался в приукрашивании современным стилем.

Некоторые ученые полагают, будто среднеиранский диалект, официальный язык империи Саманидов, называвшийся «пахлави», являлся устным и письменным языком поэтов, таких как Рудаки. Но это более чем маловероятно, когда даже существование в Бухаре зороастрийских момбадов, или жрецов, которые могли читать на пахлави, остается под вопросом. Из-за сложности рукописных шрифтов пахлави он всегда использовался весьма ограниченно, в основном религиозными иерархами зороастрийского культа, поэтому трудно представить себе, чтобы пахлави имел в сасанидской Бухаре много поклонников. Утверждается, будто упомянутый выше перевод на дари сказки о Синдбаде-мудреце выполнен с пахлави, а не с арабского. Учитывая известные умственные причуды дворцовых кругов, это ни в коем случае не выглядит неправдоподобным; но если это действительно так, то здесь имеет место редкий случай, а не обычная практика.

Жемчужиной двора Насра был Абу Абдалла Джафар ибн Мухаммед Рудаки, вероятно происходивший из селения Рудак, нынешнее Панджруд восточнее Самарканда. Даты его жизни неизвестны, однако он прославился в годы правления Насра и умер незадолго до восшествия на трон Нуха ибн Насра. Рудаки начал свою карьеру как уличный певец, сочиняя и распевая свои поэмы жителям родного селения. К сожалению, нам неизвестно, когда он прибыл в Бухару, или хотя бы какие-то подробности его жизни, однако он преуспевал при дворе Насра, который щедро вознаграждал Рудаки за его поэмы. Однако под конец жизни он впал в немилость и оставил двор – возможно, из-за симпатий к Нахшаби и его еретическим воззрениям. Рудаки описывали как слепого от рождения поэта, однако обнаружение гробницы Рудаки со скелетом в его родном селении позволило советским ученым определить, что умер он в весьма преклонном возрасте, возможно ослепшим к тому времени, но не будучи слепым от рождения.

Рудаки считался величайшим из ранних персидских поэтов, и более поздние поэты XI и XII столетий копировали его стиль. На самом деле его поэмы сохранились только в описаниях, антологиях или справочниках поздних авторов. Рудаки слыл мастером гасиды – панегирика, или хвалебной оды покровителю. Но Рудаки не только превозносил эмира за вознаграждение; он использовал множество других стихотворных размеров, а мотивы чаши и вина, как и другие, столь распространенные в поздней поэзии, также содержатся в отрывках из Рудаки. Их смысл и значение в поэмах Рудаки просты и прямолинейны, без всяческого мистического подтекста поздней суфистской поэзии (мистико-аскетическое направление в исламе, возникшее в VII–IX вв., отрицающее мусульманскую обрядность и проповедующее аскетизм). Рудаки в основном известен как лирический поэт, и вопрос, использовал ли Рудаки широко распространенную позднее стихотворную форму, известную как газель («воспевать женщину»; одна из наиболее распространенных форм персидской и тюркской поэзии, сравнимая с европейским сонетом), дебатировался долгое время. Как обычно, ответ на такой вопрос зависит от его формулировки. Если под газелью подразумевается лейтмотив любви мужчины к женщине, то он, несомненно, присутствует в произведениях Рудаки. Но если поставить вопрос конкретнее – имея в виду технику развития газели, как это иллюстрируют сочинения Хафиза, то газели еще не существовало во времена Рудаки. Разумеется, зачаточные формы поздней персидской поэзии должны находиться и в эпохе Саманидов, а простота некоторых ранних произведений может казаться обманчивой и в то же время восхитительной по сравнению с высокостилизованной поэзией более поздних периодов.

Что касается Рудаки, то он был «primus inter pares» («первый среди равных») саманидских поэтов. Одаренный ученик Рудаки, по имени Абул Хасан Шахид Валхи, умер раньше своего учителя, и Рудаки оплакивал его в своей поэме. Талант Рудаки в выражении эмоций прекрасно проиллюстрирован в известной истории, как он, по наущению тосковавших по дому военачальников, убедил эмира Насра вернуться из окрестностей Герата в Бухару после долгого отсутствия. Он написал знаменитые стихи, которые начинались так: «Джуи-Мулиан вспоминаем мы; И скорбим по друзьям, которых уж нет». В поэме есть строки, приведенные в качестве эпиграфа к главе 3, и на эмира эта поэма возымела такое сильное действие, что он, даже не надев сапог, вскочил на коня и помчался в Бухару. Поговаривали, что военачальники щедро заплатили Рудаки за его поэму. Стоит упомянуть, что поздний собиратель поэм по имени Давлатшах заметил, как поразительно то, что столь простые, безыскусные и лишенные пафоса стихи смогли растрогать правителя. Если бы кто-либо сочинил подобную поэму в его время (1487 г.), то подвергся бы всеобщему осмеянию. И далее делает заключение, что успех сей простой поэмы, вероятно, основывается на том факте, что Рудаки спел ее под аккомпанемент музыкального инструмента (играл Рудаки на руде – персидском четырехструнном щипковом инструменте, прообразе арабского уда. – Пер.). Так вот как далеко ушла в своем развитии персидская поэзия через много лет после Рудаки!

Читая поэзию Рудаки, поражаешься пессимизму, сетованиям на краткость жизни и печальную участь человека. Но этому тут же сопутствует наслаждение жизнью и сострадание, которое на протяжении веков пронизывает всю искусную персидскую поэзию. Даже такая ранняя поэзия является весьма изысканной в разнообразии мыслей и образов, которые она способна пробудить. Что касается тем, то аллюзии к Заратустре и явное неприятие ислама некоторыми из саманидских поэтов не следует принимать за свидетельство того, что они не были мусульманами, скорее официальная религия мало что значила для внутренней жизни этих гуманистов. Для них Заратустра действительно являлся своего рода символом властителя райских кущ.

Было бы утомительно перечислять имена поэтов, которые этнически относились к бухарцам, или тех, кто известен как проживавшие в Бухаре при Саманидах. Взаимоотношения между утонченными придворными поэтами и более невежественными уличными певцами, которые сочиняли и даже пели для простолюдинов, в наших источниках никак не освещаются. Совершенно случайно в ираноязычных владениях была также обнаружена и арабская техника рави – декламации под аккомпанемент. Можно предположить, что более поздние неприязненные отношения между придворными поэтами и простонародной братией уличных исполнителей существовали также и в более ранние времена, хотя чувства и связи – если они и имели место – между поэтами и певцами не ясны. Жизнь Рудаки охватила оба этих искусства, или профессии, и то же самое могло касаться и остальных. Язык уличных певцов был простонародным, со словами, которые придворные поэты не использовали при сочинении своих касыд высокого стиля (касыда – самый высокий и устойчивый жанр арабской и вообще ближневосточной лирики. – Пер.). Подобное разделение между устной народной и стилизованной письменной литературой существовало долгие годы и повсеместно на Востоке.

Средняя Азия и Хорасан в X столетии

Имелась и другая литература, хоть и находившаяся в тени поэзии. Несмотря на то что подавляющее большинство письменных работ существовало на арабском, нам известен персидский вариант исмаилитской эзотерической интерпретации Корана, принадлежащий перу некоего проповедника времен Насра. Вряд ли это можно считать неожиданностью, поскольку деятельность проповедников была направлена в основном на простой народ, большая часть которого понимала не арабский, а персидский. Историю Бухары на арабском написали при Насре, и более позднюю, за авторством умершего в 959 г. Наршахи, также на арабском.

Бухара в X и XI столетиях (по кн. О. А. Сухаревой «К истории городов Бухарского ханства»)

Мусульмане, как и древние греки, интересовались научными и математическими теориями, однако не их применением на практике. Мы уже упоминали их интерес к астрономии и астрологии, но каким образом передавались знания в ту эпоху? Из более поздних времен нам известно о школах, таких как знаменитая Низамия в Багдаде (группа из нескольких исламских учебных заведений, медресе, построенных Низамом аль-Мульком в XI веке в Иране на заре империи Сельджуков. – Пер.), где систематически обучали исламскому праву, философии и прочим наукам. Во всяком случае, там имелось нечто вроде учебного плана, однако о существовании системы образования в саманидский период свидетельств не имеется. Скорее всего, знания передавались по принципу учитель – ученик, и учащиеся примыкали к учителю из-за его известности в какой-то определенной области знаний или исследований. Книжные лавки и частные кружки уже упоминались как центры образования. В отличие от Европы того времени, где светоч знаний скудно поддерживался лишь несколькими монастырями, в мусульманском мире ничего подобного не происходило.

В некоторых практических делах обитатели саманидских владений оказались весьма прогрессивными для своего времени. Одной из таких сфер деятельности являлись орошение и отвод воды, поскольку наличие воды было вопросом жизни и смерти. Соседний с Бухарой Самарканд известен своей системой свинцовых трубопроводов для отвода воды, и мы можем предположить, что Бухара не сильно от него отставала. Сеть каналов Бухарского оазиса, в сочетании с запутанными правами прибрежных земледельцев, делали орошение объектом изучения и постоянной заботы всех жителей оазиса. Знаменитые подземные водоотводные каналы, названные позднее каризы, уже использовались в это время, хотя в Бухарском оазисе они не были столь необходимы, как в других частях Средней Азии или Ирана.

В орошаемых районах оазиса выращивали рис, однако пшеница и прочие злаковые культуры, как и различные сорта хлопка, также являлись важными продуктами земледелия. Совершенно очевидно, что такого рода сельское хозяйство, культивируемое в Бухарском оазисе, способствовало зарождению феодального общества, имевшего, однако, тенденцию к централизации. Последняя была необходима для поддержания общих усилий в борьбе с песками пустынь, и нам известно об огромных бригадах крестьян, занятых на принудительных работах по строительству стен и ирригационных сооружений. Из литературных источников и археологических исследований можно узнать, что многочисленная аристократия занимала множество имений и дворцов по всему оазису. Другой любопытной особенностью землевладения, также почерпнутой из литературных источников, является широко распространенное отсутствие владельцев на собственность. Чиновники халифа, как и его преданные военачальники, владели участками земли в Хорасане и Средней Азии, в то время как высшие классы из владений Саманидов порой имели дома в Багдаде или поместья где-либо еще в Ираке.

В предыдущие столетия технологии еще не получили такого широкого развития, и производство бумаги, которому китайские пленные, вероятно, научили своих поработителей в Самарканде в 751 г., является единственным выдающимся новым открытием, имевшим далекоидущие последствия. Самарканд оставался центром бумажного производства и во времена Саманидов. В Ферганской долине из земли добывали нефть, хотя мы не располагаем подробностями об использовавшихся методах добычи. Одним из значительных применений нефти служило ведение боевых действий. При осаде городов нефтью заполняли особые глиняные емкости, которые при помощи катапульт забрасывались внутрь стен, где они немедленно вспыхивали. Возможно, использование подобных приспособлений распространилось в Европу через кочевников юга России, хотя, опять же, подробности не известны.

Торговая деятельность жителей Трансоксианы, о которой уже упоминалось, продолжалась и при Саманидах и, более того, расширялась, особенно с Восточной Европой. Порой караваны походили размерами на небольшую армию. Посольский караван Ибн Фадлана в верховья Волги к царю булгар состоял из пяти тысяч человек и трех тысяч лошадей и верблюдов, но вряд ли такое могло считаться обычным. Большинство отправлявшихся в Восточную Европу товаров представляли собой предметы роскоши, такие как изделия из лучшего шелка и хлопка, медные и серебряные блюда, оружие, драгоценности и т. п. Из Восточной Европы обратно шли меха, янтарь, мед, овечьи шкуры и другое сырье. Во времена Саманидов также процветал Великий шелковый путь в Китай, и в то время Китай отправлял во владения Саманидов такие предметы роскоши, как керамические изделия, специи и сырьевые материалы. Китайцы, в свою очередь, ввозили лошадей и, среди других товаров, стекло, которым так славились Самарканд и другие центры Трансоксианы.

Хорезмийцы играли ведущую роль в торговле с Восточной Европой – точно так же, как согдийцы с Китаем. Имеются свидетельства о присутствии значительного количества хорезмийских купцов среди хазар на юге России и булгар на Волге. Их влияние оказалось столь велико, что русские стали использовать слово «басурман», хорезмийское произношение слова «мусульманин», для всей Средней Азии. Этот термин существовал в России еще много лет спустя после монгольского нашествия, о чем сообщали европейские путешественники в Монголию в XIII в. Более того, в старых русских хрониках Каспийское море называлось Хвалынским или Хорезмийским. Интересно отметить, что некоторые христиане в Хорезме были православными и находились в ведении крымской метрополии – еще одно свидетельство о тесных контактах с Россией. Хорезм главным образом выполнял роль перевалочного пункта по обмену товаров. Географ XII столетия по имени Якут рассказывает о своем современнике-купце, имевшем один огромный склад в Хорезме, другой в городе Булгар (недалеко от современной Казани) на Волге и третий в Гуджарате, в Индии. Таким образом, специи, столь необходимые для мяса в те дни, когда еще не существовало холодильников, доставлялись в Восточную Европу.

Огромный объем торговли с Восточной Европой как нельзя лучше подтверждается значительным количеством саманидских серебряных монет, обнаруженных в России, Польше и Скандинавских странах. X в. стал периодом экспансии викингов, поэтому столь обширные контакты не выглядят чем-то необычным. Обнаружены клады монет Саманидов, как и меньшие запасы монет Бухар-худа, многие из которых оказались разрубленными на две половины, что позволяет предположить, что серебряные монеты использовались в Восточной Европе как в качестве наличных денег, так и для простого обмена. В степях серебро всегда выполняло роль наличности, и купцы из саманидских владений обнаружили, что кочевники Средней Азии и Южной России охотно принимают их монеты. Но монетам полагалось быть из хорошего серебра, потому что мы находим в скандинавских и русских кладах совсем немного серебряных монет невысокого качества. В Китае и Восточном Туркестане, наоборот, кладов саманидских монет не обнаружено, что указывает – и это также подтверждают источники – на то, что китайцы не принимали серебряные монеты, предпочитая прямой товарообмен с караванами с запада. Караваны состояли не только из купцов, слуг и охраны, но также из ремесленников и проповедников, представляя собой настоящий передвижной город в миниатюре. Вместе с собой они несли свои обычаи и культуру. Точно так же, как согдийские купцы принесли иранскую культуру на Дальний Восток, хорезмийские торговцы сделали то же самое в Восточной Европе, и в обоих случаях повсюду на пути им встречались караван-сараи.

Примерно через каждые 18–20 миль – расстояние обычного дневного перехода каравана – возводились постройки, призванные облегчить путешествие купцов. Некоторые караван-сараи сохранились и по сей день, и они представляют собой прочные сооружения из камня или, как в Восточной России, из бревен. Некоторые превращались потом в города или поселения, но в основном они следовали маршруту от колодца к колодцу или по местам, где можно было легко держать оборону, поскольку караванные пути часто кишели разбойниками и кочевыми племенами.

Большая часть населения Средней Азии и на территории нынешнего Афганистана занималась повседневными делами, имея при себе оружие. Следовательно, местному феодалу не составляло особого труда собрать своих крестьян в вооруженный отряд, и в Восточном Иране таких землевладельцев было немало. Хотя, быть может, лучше называть их дехканами, сельскими помещиками, поскольку крупные фео далы, как таковые, появились только в поздний сельджукский период, когда военачальникам, в награду за преданную службу своему правителю, даровали огромные наделы, или икты, аналогичные феодам в Западной Европе.

Организация караванов, караван-сараев, охраны и всего остального являлась непростым делом, поэтому создавались совместные компании, и торговля становилась высокоорганизованной. Каким бы ни было происхождение слова «чек», некоторые исследователи ассоциируют его с китайцами, принесшими чеки на Ближний Восток в качестве бумажных денег в монгольский период, как аналог аккредитивов и векселей, существовавших в X в. Перевозить большие суммы денег одному человеку было небезопасно, поэтому для переправки средств из одного города в другой приходилось прибегать к помощи саррафа – банкира в одном городе, который выписывал чек своему коллеге в другом. Некоторые источники сообщают, что такие «чеки», выписанные в западной части исламского мира, принимались к оплате и в восточной его части. Та же система продолжала использоваться до нынешнего времени, в чем на собственном опыте убедился автор, путешествуя из Герата в Машхад в 1943 г.

Мы уже упоминали о вооруженных крестьянах, которые особенно выделялись в гористых районах Средней Азии. В меньшей степени это относится к более организованному Бухарскому оазису, который защищала хорошо обученная профессиональная армия саманидского эмира. По мере роста силы и значимости воинов шли на убыль – хоть и меньшими темпами – независимость и влияние крестьянства. Произошли перемены и с дехканами, которые, помимо земледелия, становились все более вовлеченными в торговлю и ремесла и постепенно переселились в города. В Бухарском оазисе дехкане все больше и больше перебирались в столицу, где жили вблизи двора, как отсутствующие на месте собственности землевладельцы.

Небезынтересно было бы провести исследование, которое определило бы, сколько людей из класса дехкан имело доисламское происхождение, сколько арабское и сколько было среди них нуворишей. В сельджукские времена, в одном городе Хорасана, более половины из сорока с лишним наиболее влиятельных семей землевладельцев имели арабские корни, три рода прослеживало свою родословную от Сасанидов, а остальные являлись высшими должностными чиновниками вместе с незначительным количеством купцов. Возможно, что среди главных семей Бухары купцы и чиновники в пропорциональном отношении являлись более многочисленными, однако соотношение арабских и иранских представителей должно быть аналогичным тому, что имело место в городе Байхак (город в Иране недалеко Нишапура. – Пер.).

Чиновничество уже неоднократно упоминалось, и, конечно, большая часть правительственных служащих проживала в городах. Можно поделить их на два основных класса: дабиры – светские клерки, или писцы, и религиозные, факихи. И хотя в классе писцов имелось некое подобие преемственности, здесь не было ничего похожего на гражданскую службу и, при недовольстве визиря, многие чиновники теряли свои посты, а на их место назначались новые. Вовсю процветал протекционизм, и новый визирь обычно имел полный аппарат чиновников, которые приходили вместе с ним и занимали места уходящей администрации. Потерявшие работу клерки создавали проблемы: они пускались в интриги, дабы вернуть свое положение, или искали покровительства влиятельного правителя или государственного министра. Должности обычно передавались от отца к сыну на манер наставничества, и, разумеется, тонкости профессии держались под строгим секретом. Видимо, более поздние гильдии уже не были столь влиятельными.

Религиозное чиновничество существовало наряду со светским и, по-видимому, являлось более стабильным. Но поскольку все правовые проблемы решали религиозные судьи, кади, численность и влияние религиозных чиновников были чрезвычайно велики. Кади занимались тяжбами, уголовными делами – за исключением определенных политических преступлений – и всеми проблемами личного права. Обычно местом проведения суда являлась мечеть, хотя нам известно о судах в доме кади. К сожалению, подробности процедуры суда отсутствуют. Особым влиянием в Бухаре пользовалось суннитское духовенство, поскольку именно их лидеры первыми призвали в Бухару Исмаила и позднее, после падения Саманидов, взяли на себя руководство как общественной, так и политической жизнью города.

Существовало множество известных факихов, высокообразованных исламских религиозных правоведов, и каждый выдающийся деятель имел последователей и учеников. Общественное мнение играло огромную роль в принятии правовых решений – несомненно, во многих случаях несправедливых, – однако механизм рассмотрения судебных дел учеными мусульманскими законоведами – улама – был организован в некую систему, схожую со светским управлением. При Саманидах государственные органы тесно сотрудничали с улама, хотя люди привыкли воспринимать духовных лидеров в качестве защитников от тирании государства. И в случаях народных волнений или выступлений на духовенство нельзя было полагаться, как на безоговорочно поддерживающее правительство. Обширные полномочия религиозных организаций обеспечивали контроль за многими видами деятельности государства в различных частях его владений.

Следует отметить, что многие мусульманские ученые с большой неприязнью относились к должности судьи и даже искали оправданий для отказа от сделанных светскими властями назначений на такие должности. Однако в саманидский период происходит некоторая эволюция, поскольку судьи заслужили более высокую репутацию и их деятельность оплачивало государство. Можно было бы много написать об отправлении правосудия и его связях с теологией, только здесь не место для подобных дискуссий.

Было бы неверно полагать, будто в Бухаре не проводились теологические дискуссии, наиболее значимые из которых исходили от «свободомыслящих» Багдада самого начала X в. мутазилитов (обособившиеся, отделившиеся, удалившиеся; самоназвание «ахл ал-адл ва-таухид», люди справедливости и единобожия – представители первого крупного направления в каламе, игравшие значительную роль в религиозно-политической жизни Дамасского и Багдадского халифатов в VII–IX вв.). Суфии, или мистики, так заметно выдвинувшиеся в более позднем Иране, в X столетии только начали формироваться как течение, и, опять же, важным центром для них стала Бухара. Все эти теологи, если можно употребить это слово в самом общем смысле, были более чем далеки от ученых законоведов, пришедших к X в. к доминирующей исламской философии и теологии. Гигантский свод неписаных законов пророка, на которые опирались исламское право и теология, был завершен как раз к X столетию. Поэтому нет ничего неожиданного в том, что в рассматриваемый период времени и позднее умы людей занимали иные области религиозной мысли.

Разумеется, невозможно вдаваться в детали развития исламской религии X в., но это было время перемен. Например, высшей степени критичность в толковании Корана и методы проверки достоверности традиций были разработаны учеными именно в этом столетии. Каждая провинция имела собственную школу толкователей Корана, где каждое слово и акцент в тексте воспринимались со всей серьезностью, и дело доходило даже до ожесточенных споров с кровопролитием. В Бухаре превалировала правовая школа ханафитов, хотя и другая школа, шафиитов, существовала по всей Трансоксиане.

Все из вышеперечисленного упомянуто лишь кратко, дабы обозначить разнообразие мыслей и интеллектуальной деятельности в исламском мире X в. Бухара, как столица Саманидов, принимала самое широкое участие в разнообразной деятельности мусульманских ученых и чиновников. Однако следует пояснить, что из того, что источники наиболее полно сообщают о положении дел в Багдаде, вовсе нельзя с уверенностью утверждать, будто параллель с Бухарой будет всегда достоверна. Более того, записи о значительных событиях в Нишапуре и Самарканде, важных городах саманидских владений, могут оказаться не в равной степени применимыми к Бухаре. Мы располагаем лишь обрывочными сведениями о жизни в различных городах Восточного Ирана, а поскольку наше внимание сфокусировано на Бухаре, следует проявлять осторожность в объяснении ситуации в провинциальном городе по аналогии со столицей. Например, и сектанты-шииты, и каррамиты – секта, основанная неким Ибн Каррамом во времена Тахиридов, – оставались влиятельными в Нишапуре на протяжении всего саманидского периода, тогда как в Бухаре, оказывается, нет.

Обращаясь к другой сфере деятельности, к искусству при Саманидах, мы также наблюдаем расцвет прежних традиций, объединившихся с новым исламским стилем в форму ирано-исламского искусства высоких форм и изысканности. Из доступных свидетельств можно видеть, что древние мотивы в искусстве дольше сохранялись преимущественно в Восточном Иране, чем в Западном. Очень трудно выделить среднеазиатские черты в искусстве Ирана исламских времен, в первую очередь из-за немногочисленности сохранившихся предметов искусства и конечно же из-за невозможности проследить место происхождения конкретных образцов. Мы можем лишь предположить, что кушанское наследие в искусстве Восточного Ирана проникло и в исламские времена и арабские завоеватели оказались правы в своем определении Трансоксианы, «страны по ту сторону реки», как культурной и политической области, отличной от сасанидского Ирана. Постоянно увеличивающееся количество раскопок и находок исламских предметов искусства в советской Средней Азии подтверждает полученную из письменных источников картину о том, что искусство эпохи Саманидов представляло собой смесь местных традиций, влияния сасанидского Ирана, в основном раннего исламского периода, и нового исламского искусства, развившегося при Аббасидах. Последнее лучше всего представлено находками, сделанными во временной столице Аббасидов, Самарре, по имени которой и получил свое название самаррский стиль.

Во-первых, самаррский стиль в украшении характеризуется волнистыми поверхностями в плоскостях высокого и низкого рельефа, идеальными для штукатурки и лепнины. Так называемая гробница эмира Исмаила, точнее, мавзолей Саманидов в Бухаре демонстрирует схожесть с Самаррой, но здесь также предполагается изначальная резьба по дереву, поскольку украшения или узоры подчеркнуты множественными заостренными плоскостями высокого и низкого рельефа, а не волнистыми поверхностями. Что касается архитектуры мавзолея, то его конструкция походит на разновидность храма огня, известного в Иране как «чахар так», или четыре арки, увенчанные невысоким куполом. Однако наиболее примечательные предшественники мавзолея – это доисламские среднеазиатские дворцы и поместья, раскопанные в Варахше и некоторых других местах Древнего Хорасана, а также в современной Хиве. Несомненно, мавзолей Саманидов в Бухаре является прекрасным образцом слияния трех стилей. И, как таковой, может быть назван саманидским или бухарским.

Из-за климатических условий обычным материалом для строительства домов в Средней Азии являлась формованная глина. Высушенные на солнце и обожженные кирпичи использовались в постройке крупных общественных зданий, которые покрывались штукатуркой, обычно изнутри. Разнообразные и более сложные решения по установке круглого купола на квадратное здание заменили старые доисламские уступчатые угловые своды. По всей видимости, архитектура Саманидов активно развивалась и стала предшественницей изысканных строений в Бухаре и Самарканде эпохи Тимуридов в XV в.

Похоже, резьба по дереву также должна иметь среднеазиатское или даже саманидское происхождение. Как бы там ни было, она процветала в основном в горных районах Средней Азии и нынешнего Афганистана вплоть до наших дней. Причудливые растительные узоры по дереву позднее повторили в камне, и у нас имеется несколько великолепных образцов надгробий более позднего периода с узорами, явно имитирующими резьбу по дереву. Сохранилось и несколько замечательных резных дверей саманидского периода, которые находятся в музеях СССР. Вполне возможно, что чисто исламские строения, такие как мечети и минареты, имели богатое украшение, хотя никаких зданий эпохи Саманидов, о которых упоминалось в литературных источниках, не сохранилось.

Хотя ислам не одобрял изображение животных или людей, в Иране подобные изображения не запрещались, так же как и питие вина. Тем не менее абстрактные, геометрические орнаменты и растительные узоры получили в Иране новое развитие и широкое распространение при исламе. Суннитские религиозные лидеры ханафитской школы права, чья роль уже отмечалась, всеми силами поощряли использование орнаментов и узоров вместо изображений живых существ. Прогрессирующая геометризация искусства, если это можно так назвать, была особенно заметна в украшении зданий и керамических изделий.

Гончарное дело времен Саманидов известно в основном по раскопкам в Самарканде и Нишапуре. Для керамики этого периода обычно характерны четкие или чеканные узоры, нанесенные цветными мазками и покрытые прозрачной свинцовой глазурью. Использование декоративных арабских куфических надписей или напоминающих письмо узоров наиболее типично для таких гончарных изделий, хотя попадаются не только растительные орнаменты, но даже стилизованные изображения животных и птиц. Такие изделия находятся в музеях в разделе «керамика Афрасиаба», названном так по местному обозначению древнего города в Самарканде, где и были впервые обнаружены эти гончарные изделия. Саманидская керамика отличалась разнообразием орнаментов и техники исполнения, и здесь нет возможности для рассмотрения множества присущих ей интересных деталей.

Среднеазиатские керамические изделия найдены в различных местах Ближнего Востока, что свидетельствует о популярности саманидского гончарного промысла. Формы предметов керамики ни в коем случае не однообразны; кувшины, плоские блюда, чаши, фигуры животных и даже людей, использовавшиеся в качестве кувшинов, всадники и прочее указывают на их невероятное разнообразие. Возможно, определенное пуританское сопротивление использованию золота и серебра для домашней утвари стимулировало ремесленников к украшению глиняных и бронзовых сосудов. Являлось ли это основной причиной невероятного разнообразия гончарных техник, таких как эмаль, майолика, сусальное золото и изыс канные украшения, нам неизвестно. Однако средневековый гончарный промысел достиг чрезвычайно высокого уровня как в технике, так и в совершенстве художественного исполнения. Более позднее и весьма значительное влияние Китая может быть обнаружено в копиях фарфоровых изделий, созданных саманидскими художниками. Здесь, как и во всех видах искусства, следует делать различие между предметами роскоши и повседневной кухонной утварью – точно так же, как между придворной поэзией и народной. Бронзовое литье следовало традициям гончарного искусства, хотя, возможно, присутствие сасанидских мотивов в этом материале прослеживается заметно сильнее, чем в других.

Сохранилось несколько богато украшенных бронзовых чайников и кувшинов из Средней Азии послесаманидской эпохи, но они лишь свидетельствуют о высокоразвитой технике производства, существовавшей и в более раннем периоде. Что касается работ по металлу в целом, таких как доспехи и оружие, то Самарканд издавна слыл признанным их центром. В других, более мелких художественных ремеслах, таких как ткачество и производство текстиля, земли Саманидов превосходили всех остальных в исламском мире. Любопытно, что относящийся к самой ранней дате образец шелка, сотканного в исламском Иране, находившийся сначала в церкви Сен-Жосс, в Па-де-Кале, а теперь в Лувре, был соткан для наместника Хорасана при преемнике эмира Нуха ибн Насра около 958 г.

Музыка развивалась во многом так же, как и прочие виды искусства; при исламе произошло смешение арабских и иранских элементов. Доисламские персы славились своими музыкальными достижениями и мастерством, и многие инструменты исламского мира имели сасанидское или даже более раннее происхождение. Тахириды известны своим покровительством музыке, и несколько их наследников, возможно при бухарском дворе, написали трактаты по музыке. Более того, лучшие умы столетия, такие как аль-Фараби (один из крупнейших представителей средневекеовой восточной философии, математик, теоретик музыки, автор комментариев к сочинениям Аристотеля и Платона) и ар-Рази (персидский ученый-энциклопедист, врач, алхимик и философ; многие сочинения ар-Рази были переведены на латынь и получили широкую известность и признание у западноевропейских врачей и алхимиков; в Европе известен под латинизированным именем Разес. – Пер.), изучали музыку и писали о ней, не говоря уж об упомянутом ранее Рудаки. Из различных письменных источников нам известно, что во времена Саманидов некоторые мелодии или музыкальные формы, звучавшие и в империи Сасанидов, оставались по-прежнему популярными и много веков спустя. В саманидский период новый инструмент шахруд – видимо, разновидность арфы и который, как утверждали, изобрели в Самарканде в 912 г. – присоединился к уже достаточно многочисленной капелле инструментов, таких как лютня, бандура, виола и т. п. Из работ Ибн Сины мы почерпнули знания о различиях в иранской и арабской музыке – последняя оказалась богаче. Арабская музыка была принята и исполнялась в иранском мире наряду с местной, в то время как обратное оказалось в меньшей степени справедливо для говорящей по-арабски части халифата. Точно так же, как в случае с вином и живописью, иранцы защищали свою музыку от пуританских арабских тенденций.

По поводу царицы всех искусств, живописи, снова возникают затруднения из-за неодобрительного исламского религиозного отношения. Для понимания саманидской живописи нам следует изучать настенные росписи и иллюстрации в книгах. Человеческие фигуры саманидского периода, обнаруженные в настенной живописи в Афрасиабе в 1913 г., к несчастью, оказались утеряны из-за разрушения до того, как с них успели снять копии. Настенная роспись позднего газневидского периода из Лашгари-Базара в Южном Афганистане обнаруживает человеческие фигуры в натуральную величину, которые никак не оскорбляли известных своим фанатизмом исламских правителей, Газневидов. А поскольку доисламские настенные изображения обнаружены в Варахше, Пенджикенте и других местах Трансоксианы, не вызывает удивления существование старых традиций и в исламские времена. Техники исполнения очень похожи, а темы – сцены охоты и пиршеств – также подтверждают связь с доисламскими временами. Даже в покрое одежды – богато расшитых шелковых кафтанов и рубах, сапог и остроконечных шапок, столь характерных для согдийцев, – прослеживается эта связь. Подобные шапки упомянуты правителями тюркских кочевников VII в. в их рунических надписях в Монголии, и, возможно, эти головные уборы оказали влияние на появление высоких остроконечных колпаков мусульманских ученых под названием калансува, которые впервые появились именно в Восточном Иране.

В иранской части исламского мира активно развивалась каллиграфия, и различные виды вычурных куфических арабских шрифтов снова подтверждают высокое мастерство художников Востока. Вполне возможно, что украшение миниатюрами являлось отличительной чертой доисламских манихейских книг, хотя также упоминались и иллюстрированные древние зороастрийские книги. Существует легенда, по которой приехавшая во времена Насра в качестве невесты его сына китайская принцесса привезла с собой художника, который сделал иллюстрации к книге «Калила и Димна», переведенной Рудаки. Правдива эта легенда или нет, она служит иллюстрацией широко распростиравшихся связей Саманидов как в области искусства, так и в других сферах деятельности. Определенно, китайское влияние на позднюю персидскую миниатюру достаточно очевидно, однако нет необходимости полагать, будто оно началось лишь с монгольским нашествием в конце XII в. И в самом деле, слава Ирана как центра искусств пережила века, а Бухара являлась частью иранского мира.

Таким образом, Бухара при Насре ибн Ахмеде играла ведущую роль в процессе создания во всех владениях мировой исламской культуры – от права и религии до музыки и гончарного искусства. Но при создании из ислама мировой религии и цивилизации всегда оставалась приоткрытой дверь для выбора и новых дерзаний, которые некоторые исследователи описывали как орудие упадка ислама. Другие ученые превозносят золотой век Аббасидов IX столетия, когда безраздельно господствовал арабский язык, а арабские традиции, в основном теоретически, все еще влияли на общество. Однако они забывают, что даже тогда уже веяли неизбежные ветра перемен. Арабские ученые часто осуждали иранцев за «разрушение» ислама поисками возможности использовать персидское вместо арабского и продвижение старых иранских обычаев и традиций в исламский мир. Безусловно, существовала Шуубия, поскольку шовинисты имеются в любое время и в любой стране, но осуждать все иранское, как антиарабское и, следовательно, антиисламское, не только абсурдно, но и несправедливо по отношению к тем выдающимся личностям при дворе Саманидов, которые стремились обогатить ислам и сделать его многонациональным, многоязычным и разносторонним культурным явлением, не привязанным к экзальтированным бедуинским нравам или предполагаемой законности исламских традиций, уходивших корнями в арабские обычаи. В том великом порыве эти подданные Саманидов на поверку оказались реалистами, указавшими путь в будущее.