В течение двух следующих дней путешественники скакали вдали от каравана, так как охотничьи отряды тишкветмоаков заготавливали продовольствие и охотились на бизонов, оленей и антилоп. Скрываясь от них, двое беглецов едва не столкнулись с небольшим отрядом сатвикилапов.

Эти америндейцы, разрисованные с головы до ног черно-белыми полосами, имели довольно внушительный вид — свитые в косы, длинные черные волосы были сложены в кольца, образуя на макушках маленькие башенки; из носовых перегородок торчали кости; на шеях висели ожерелья из львиных зубов, а боевой наряд дополняли панталоны из львиной кожи и оленьи мокасины. Они проскакали в ста ярдах от Ананы и Кикахи. К счастью, сатвикилапы преследовали стадо бизонов и в пылу охоты не заметили укрывшихся в овраге всадников.

В общем-то, тишкветмоаки преследовали тех же бизонов, но находились с другой стороны стада. Их отделяла от индейцев огромная, в милю шириной, колонна животных.

И тогда Кикаха принял окончательное решение. Он сказал, что этой ночью они сделают то, о чем договаривались раньше. После некоторых колебаний Анана согласилась попробовать. На самом деле она согласилась бы на все, лишь бы укрыться от Звонарей.

С наступлением сумерек они приблизились к лагерю тишкветмоаков и стали ждать своего часа. Поужинав жареным мясом, а затем напившись джина и водки, караванщики разошлись спать. По обеим сторонам растянутой цепочки фургонов, на довольно значительном расстоянии друг от друга, стояли трезвые караульные. Но поскольку караван находился на Большом торговом пути и их охраняли резные столбы с деревянными ликами бога торговли, постовые, конечно же, не ожидали нападения со стороны людей или полуконей. Их выставляли для того, чтобы в лагерь не забрело какое-нибудь животное. Случалось, что гигантская ласка или лев нападали на лошадей и даже тишкветмоаков, но такое происходило редко, поэтому караульные в основном дремали на своих постах.

Сняв с лошадей всю упряжь, Кикаха шлепнул их по крупу, и они убежали в степь. Он знал, что этим домашним животным, скорее всего, не выжить в дикой прерии. Но жалость — плохой советчик, и у каждого своя судьба. По правде говоря, их шансы на жизнь ничем не отличались от его собственных.

Кикаха и Анана привязали к спинам бутыли с водой и съестные припасы, а затем, зажав в зубах ножи, прокрались в испятнанной лунным светом темноте к заснувшему каравану и незаметно проскользнули мимо двух караульных, которых отделяло друг от друга не меньше сорока ярдов. Кикаха выбрал двенадцатый по счету десятиколесный фургон, и они направились к нему, обходя небольшие повозки, в которых похрапывали мужчины, женщины и дети. К счастью, собак здесь не было, и, кстати сказать, по довольно веской причине. Гепардовые пумы и ласки считали их особым деликатесом, поэтому тишкветмоаки отказывались брать в прерии своих любимых животных.

Им с трудом удалось пробраться через плотно упакованный груз на нижней платформе фургона. Отодвинув несколько деревянных сундуков и распихав по сторонам рулоны тканей и ковров, они, как могли, замаскировали нору, в которой собирались провести дневные часы. С неимоверными усилиями Кикаха затолкал вытащенные товары туда, куда они могли войти. Он надеялся, что никто не заметит перестановки предметов.

У беглецов имелись две пустые бутыли для естественных нужд; ворох одеял заменял им ложе, которое они считали вполне удобным, пока фургон не тронулся в путь. Рессоры у повозки отсутствовали; и хотя пешему путнику прерия казалась достаточно ровной, тряска превращала фургон в чрезвычайно неудобную обитель.

Скрываясь в тайнике на корабле, Анана жаловалась, что замкнутое пространство действует на нее угнетающе. Теперь же, по ее словам, она чувствовала себя замурованной под гигантским обвалом. И хотя полуденная температура редко превышала семьдесят пять градусов по Фаренгейту[8], Кикаха и Анана задыхались в душной тесноте. Отыскав несколько отверстий, они прижимались к ним лицами, пытаясь освежить легкие небольшой дозой свежего воздуха.

Кикаха расширил отверстия. Ему не хотелось делать большие щели — их могли заметить караванщики. Но он успокаивал себя тем, что в пути на нижнюю платформу обычно никто не заглядывал.

В первый день беглецы почти не спали. Ночью, дождавшись часа, когда лагерь погрузился в сон, они выползли наружу и прокрались мимо часовых в открытую степь. Отыскав источник, Кикаха и Анана выкупались, наполнили водой бутыли и удовлетворили свои естественные нужды, потому что в фургоне это было невозможно сделать — вернее, можно, но с большими неудобствами. Они поупражнялись, разминая мышцы, которые затекли от тесноты, тряски и непрерывных рывков.

Кикаха с усмешкой подумал о том, что он никогда еще не совершал таких дерзких поступков. А разве это не наглость? Они скрывались буквально под носом, а точнее, под задом тишкветмоаков. Будь Кикаха один, он чувствовал бы себя более удобно и непринужденно. В общем-то Анана почти не жаловалась, но ее невольные вскрики, несдержанные стоны и ругательства раздражали его все больше и больше. Там, в тесном пространстве их берлоги, они часто натыкались друг на друга. И каждый раз Анана реагировала слишком уж бурно. Она велела ему оставаться на другой половине «катафалка», просила не трястись над ней и изводила насмешками.

Кикаха начал всерьез подумывать о том, чтобы предложить ей скрываться от Звонарей порознь. Если она откажется, он может оглушить ее, оттащить подальше в прерию и оставить там. Временами ему даже представлялось, как он перерезает ей горло или привязывает Анану к дереву, чтобы львы и волки могли без помех терзать ее тело.

И какой черт дернул его начать эту любовную интрижку?

И тут Кикаха поймал себя на слове. Да, он сам сейчас подумал о любви. Но как он мог влюбиться в такую злобную, надменную и кровожадную сучку?

Тем не менее Кикаха влюбился. Несмотря на отвращение, презрение и ненависть, он начинал любить Анану.

Ему доводилось влюбляться много раз — и в этом, и в предыдущем мире… но никогда еще обстоятельства не складывались таким странным и трагическим образом.

Спору нет, если не считать Подарги, походившей лицом на Анану, и действительно чудесной, почти неземной Хрисеиды, его спутница была самой прекрасной женщиной из всех, кого он когда-либо видел.

Но Кикаха не придавал этому большого значения. Конечно, он ценил в женщинах красоту и формы, но любил в основном тех, кто обладал приятным характером, сообразительностью и юмором. Он терпеть не мог тупых и надменных красавиц. Встретив умеренно привлекательную и, возможно, даже некрасивую женщину, он мог бы влюбиться в нее, если бы нашел какие-то родственные интересы.

Но Анану он считал высокомерной и безжалостной.

Тогда откуда в нем это чувство любви, которое бок о бок уживалось с неприязнью?

«А кто его знает, — подумал Кикаха. — Чужая душа — потемки, а своя собственная — дремучий лес. И я этому даже рад. Мне бы не хотелось знать все о себе заранее».

К сожалению, его любовь была, по-видимому, безответной. Конечно, Анана могла проявлять к нему какой-то сексуальный интерес, но это скоротечное чувство будет нести в себе амбиции и презрение. А она никогда не полюбит лебляббия. И вряд ли она вообще способна любить. Властители считали себя выше подобных чувств. Во всяком случае, так говорил ему Вольф.

Второй день прошел гораздо быстрее первого; обоим удалось поспать. Ночью, во время прогулки к ручью, они столкнулись с львиным прайдом, явившимся на водопой почти одновременно с ними. Людям пришлось забраться на дерево. Время близилось к рассвету, а львы не выказывали желания уходить. В конце концов Кикаха начал отчаиваться. Солнце вот-вот могло появиться из-за монолита, и тогда им уже не удастся проскользнуть в фургон. Он сказал Анане, что они должны спуститься вниз и криками отпугнуть больших кошек.

Как обычно, у Кикахи имелся собственный своеобразный план. Он подозревал, что у Ананы есть какое-то припрятанное или вживленное в тело оружие. И Кикаха надеялся, что она теперь воспользуется им. Но оружия у нее не оказалось, или она просто не посчитала ситуацию столь безнадежной, чтобы раскрывать свои неучтенные резервы. Анана сказала, что, если ему так хочется, он может отпугивать чудовищ сам; она же намеревалась оставаться на дереве до тех пор, пока животные не уйдут по доброй воле.

— При обычных обстоятельствах я бы согласился с тобой, — сказал Кикаха. — Но нам надо вернуться в фургон буквально через полчаса.

— Я не собираюсь туда возвращаться, — ответила Анана. — Кроме того, ты не успеешь добыть еды. А я не хочу голодать целый день в этом гробу.

— У нас есть сушеное мясо и фрукты, — напомнил он.

— Я и так не ела весь день, — ответила она.

Кикаха полез вниз. Большинство львов даже не обратили на него внимания. Но один самец прыгнул на ствол, и его лапа с длинными когтями промелькнула в шести дюймах от ноги человека. Кикахе пришлось подняться повыше.

— Наверное, они не в том настроении, чтобы пугаться, — сказал он. — Бывают такие дни, когда их ничем не проймешь, — вот, например, как сегодня…

Забравшись на вершину дерева, он разглядел фургоны, белевшие невдалеке в лунном свете. Потом луна ушла за монолит, и на востоке появилось солнце. Караван пробуждался — дымились походные костры, люди торопливо готовили завтрак и собирались в долгий путь. Кикаха с беспокойством следил за группой солдат, которые седлали коней. Воинов украшали алые стеганые панцири, зеленые юбки, желтые гамаши и деревянные каски с длинными разноцветными перьями. Кавалеристы растянулись в цепь и образовали полумесяц, внутри которого шагали мужчины и женщины, несшие горшки, котелки, кувшины и прочую посуду. Они направлялись к ручью.

Кикаха застонал. Ему не раз случалось попадать в силки собственной хитрости. Но эта ситуация могла закончиться очень печально. Поэтому он ни секунды не сомневался в выборе дальнейших действий — лучше столкнуться лицом к лицу со львами, чем попасть в плен к тишкветмоакам. Возможно, ему удалось бы уговорить их не выдавать его тевтонам. Но шанс был так мал, что он просто не мог рисковать, полагаясь на их великодушие.

— Анана, я ухожу на север, — сказал Кикаха, — и ухожу немедленно. Ты пойдешь со мной?

Она взглянула вниз на большого самца, который кружил у подножия дерева и следил за людьми, сверкая злыми зелеными глазами. Открыв пасть, он ощерил четыре изогнутых клыка — два сверху и два снизу, — которые напоминали длинные и острые ножи.

— Ты, наверное, сошел с ума, — сказала она.

— Если хочешь, можешь оставаться здесь — до тех пор, пока тебя отсюда не снимут!

Перебравшись на другую сторону дерева, он начал спускаться. Огромная львица вскочила на ноги и встревоженно зарычала. Вслед за ней поднялись и другие львы. Ветер донес до них запах приближавшихся людей.

С минуту львы метались по берегу, не зная, что делать. Самец, стоявший под деревом, рявкнул и бросился в заросли; остальные последовали за ним. Спрыгнув с нижней ветви, Кикаха побежал в том же направлении. Он не оглядывался, но надеялся, что у Ананы хватит ума поспешить за ним следом. Если солдаты ее поймают или хотя бы заметят, они обшарят все вокруг в поисках других беглецов.

Он услышал шелест травы за спиной, и Анана догнала его. Оглянувшись, Кикаха увидел мелькнувшую среди ветвей голову солдата и, схватив Анану, увлек ее в заросли высокой травы.

Но их успели заметить. Послышался крик. В общем-то этого следовало ожидать, и теперь…

Кикаха поднял голову и осмотрелся. Первый всадник выехал на открытое место, приподнялся в стременах и замахал рукой, указывая в ту сторону, где прятались беглецы. К нему торопливо приближались остальные. Взяв копье наперевес, кавалерист поскакал вдогонку за чужаками.

Кикаха уныло осмотрел местность — равнина, высокая трава да несколько деревьев. Вдали виднелась серая многогорбая масса — стадо мамонтов или мастодонтов. Где-то в траве затаились львы.

Большие кошки могли стать его козырной картой. Вспугнув их, он мог не только спастись от плена, но и заставить бежать своих преследователей.

— За мной! — воскликнул Кикаха и помчался вперед.

Он бежал изо всех сил. Позади него кричали солдаты и слышался приближавшийся стук копыт.

Но львы подвели его. Они разбежались в стороны, прыгая, как кузнечики. Животные не поддались панике и не пожелали ввязываться в схватку. Они не дали ему возможности убежать. План не удался — лошади и всадники не попадали под натиском львов, разъяренных внезапной атакой.

Проскакав мимо беглецов, кавалеристы развернули коней; их копья образовали полукруг. Солдаты, оставшиеся за спиной, сделали то же самое. Кикаха и Анана оказались зажатыми в кольцо. Куда бы они ни побежали, их везде поджидала острая сталь.

— Вот что значит быть слишком хитрым, — сказал Кикаха.

Анана даже не улыбнулась. Да и ему не очень-то хотелось смеяться.

Кикаха приуныл еще больше, когда их, связанных и беспомощных, отвели назад к каравану. Предводитель Клишкват уведомил пленников, что награда за них утроена. И хотя он слышал о Кикахе и, конечно же, восхищался им и уважал как любимца властителя, правила теперь диктовали розоволицые люди. А ведь это в корне меняет дело, не так ли?

Кикаха признал, что Клишкват прав, и спросил, жив ли до сих пор император. Предводителя удивил такой вопрос. Да, миклосимл жив и здоров. Это он предложил награду за беглецов. И лишь благодаря его стараниям империя тишкветмоаков заключила союз с розоволицыми волшебниками, которые прилетали к ним три дня назад в бесколесном фургоне. И так далее, и тому подобное.

Кикаха хотел поговорить с караванщиками и объяснить им истинную ситуацию в Таланаке. Он надеялся уговорить их отпустить его, но из этого ничего не вышло. Имперская сеть сигнальных барабанов и почтовых пони уже ознакомила приграничные города с положением дел в великой столице. Большую часть этих сообщений составляли ложь и подтасованные факты, но Клишкват верил им, а не словам Кикахи. И тот не винил его за это.

Двух пленников хорошо накормили; женщины вымыли их, намазали маслом, причесали и одели в богатые одежды. В это же время между владельцами фургонов и солдатами завязался отчаянный спор. Предводитель считал, что кавалеристы, поймавшие беглецов, должны разделить награду с ним. Его помощники тоже надеялись получить какие-то деньги. Затем появились представители остальной части караванщиков. Они потребовали, чтобы награду разделили поровну на всех и каждого.

Начальники и солдаты принялись кричать на вновь прибывших. Назревала стычка. Наконец предводитель успокоил своих подчиненных и сказал, что видит только один выход из создавшегося положения: их спор должен решить сам император. По сути, это означало разбирательство в верховном суде Таланака.

Солдаты запротестовали. Эта история могла затянуться на годы. А судебные издержки сожрали бы большую часть полученных денег.

Напугав людей верховным судом, Клишкват предложил компромисс, который, как он надеялся, устроил бы многих, если не всех. По его мнению, одну треть награды следовало отдать солдатам; вторую — руководству каравана, то есть предводителю и его помощникам; оставшуюся треть — поровну распределить среди остальных караванщиков.

Спор не затихал ни за обедом, ни за ужином. Все это время караван не трогался с места.

Когда же все стороны наконец пришли к полюбовному согласию, возникли новые вопросы. Надо ли каравану двигаться дальше в надежде, что магическая небесная лодка прилетит к ним еще раз, как пообещали розоволицые люди? В этом случае они могли бы передать пленников прямо в руки великих волшебников. Или лучше отправить их в Таланак в сопровождении солдат, а самим продолжать путь?

Некоторые закричали, что волшебники могут не вернуться. Но если они даже вернутся, в их лодке не хватит места для беглецов.

Другие говорили, что солдатам нельзя доверять доставку пленников в столицу. Они могут забрать всю награду себе. К тому времени, когда караван вернется в город, конвоиры истратят полученные деньги и обращаться в суд будет уже бесполезно.

И так далее, и тому подобное.

Кикаха спросил одну из женщин, как розоволицые разговаривали с предводителем каравана.

— Мы видели четырех розоволицых, и каждый из них имел в магической машине свой трон, — ответила она. — Их слова переводил жрец. Он сидел в ногах того, кто находился спереди и справа. Розоволицые говорили на вишпавамле. Я узнала священный язык, на котором читают молитвы. Сами-то мы его не понимаем, поэтому жрец сначала выслушивал приказы волшебников, а затем переводил их нашему предводителю.

Поздно ночью, когда луна забралась на середину небесного моста, спор разгорелся с новой силой. Кикаху и Анану увели на ночлег. Они спали на постелях из мехов и одеял, которые им приготовили на верхней платформе фургона. Утром они проснулись от того, что караван тронулся в путь. Тишкветмоаки решили взять пленников с собой в надежде, что магическая лодка вернется, как и обещали розоволицые.

В течение дня Кикахе и Анане разрешали идти пешком в колонне каравана. Шестеро солдат стерегли их днем, и шестеро других стояли по ночам на страже у фургона.