Ксюша, конечно, страшно огорчилась, получив телеграмму. Тотчас отправила ответ: «Приезжай будущим летом на весь отпуск». В шкатулке ждал встречи с морем бел-горюч камень. На груди под воротом блузки покоился куриный бог – барометр нынешнего настроения Изы. Поезд тронулся с Рижского вокзала на запад и как будто перебросил ее во времена поездки в Москву. Та же плацкарта, те же торчащие с верхних полок ноги в носках и без, остывающий чай в стакане со сдержанно дребезжащим подстаканником, сахар-рафинад в салфетке и, почудилось, та же выдрессированная в невозмутимости проводница. Но от насыпи разбегались не насупленные ельнички близкой тайги, а малахитовые леса Латвии, цветистые ее луга и хутора с растрепанными гнездами аистов на крышах. Ночью рядом с поездом, просвечивая насквозь, с грохотом проносились встречные составы. Огоньки за сумеречным стеклом вспыхивали, как опрокинутые куски звездного неба.

Начиная с Риги, вид за окнами переменился: это были уже подступы к Европе. Когда поезд подошел к бывшей вотчине литовского князя Гедиминаса – к городу, созданному из любви, легенд и камня у слияния двух рек, – ввысь стрельчатыми башнями устремилось уцелевшее средневековье. Из привокзального кафе густо струился дивный аромат кофе. По словам мамы, его нигде не готовят так вкусно, как в старом Вильно… Иза купила в сувенирном киоске набор открыток с вильнюсскими видами. Помешкала перед красивой фотографией Лайсвес-аллее – аллеи Свободы в Каунасе. В каунасских фортах погибли тысячи литовских евреев и среди них – большое семейство Готлибов. Сгинули все, кроме Хаима, сосланного с женой в Сибирь, самого гордого и упрямого из четырех братьев, которому было даровано находить свет даже там, где никто не видел света. Оставшимся в живых землякам Хаима и Марии с другой Лайсвес-аллее, что шеренгой жалких юрт выстроилась на берегу ледяного мыса, посчастливилось вернуться на родину. Дядя Паша поддерживал связь с папиным другом Гарри Перельманом, сообщал ему новости об Изочке, а она отказалась переписываться. Иза и теперь не хотела видеть этот город. От мыслей о нем остался прогоревший пепел.

Мимо окон экспресса снова полетели полосы ночного неба и прерывистые его двойники на земле. Ранним утром показалась Клайпеда. Мелькающие среди столетних дубов нарядные строения напоминали пряничный дом из сказки братьев Гримм, куда старая ведьма заманила Ганса и Гретель. Машины двигались по гладкому шоссе, как утюжки по шелку. Куршский залив обнимал древний город широкими рукавами, ярко вышитыми красным по зеленому. Биржевой мост, ясно отражаясь в спокойной воде Дане, эллипсоидным браслетом закольцовывал ее бело-облачную руку между двумя разновременными берегами: на правом рассыпались многоэтажки современного ландшафта, близ устья по левому, словно плавники нерестящегося лосося, выступали из волн листвы кровли Старого города.

В гостинице круговой полет времени повторился, включая элементы интерьера в виде высокой конторки и безучастной администраторши с начесом. Кажется, только вчера Ксюша упавшим голосом спрашивала у нее: «Скажите, пожалуйста, а что, совсем нет местов?» Иза приготовилась услышать лаконичный ответ, но дежурная домоправительница без всяких околичностей потребовала паспорт и, заполнив нужные бумаги, приподняла кругло выщипанные брови:

– Всего на сутки?

– Да, я уеду завтра.

Больше женщина ничего не добавила, назвала этаж и вручила ключ от номера.

Образцово опрятная комната выходила окном во двор и располагала всеми простыми удобствами. Иза торопливо помылась в душе, хотя никто не ждал своей очереди за дверью, как обычно в отсеках бани. Сердце подрагивало в предвкушении прогулки по Старому городу и знакомства с морем… К нему еще нужно было добраться. Сунула мамин янтарный кулон в карман «белочкиной» обветшавшей сумочки и переоделась в чистое. Волосы с горько памятного лета отросли ниже спины. Связала их в хвост – высохнут на ветру.

Речные набережные изумляли взор ухоженностью и какой-то кухонной чистотой. Намертво втоптанный в землю камень мостовых, наверное, помнил цокот копыт лошадей городской стражи, стук деревянных башмаков утренних молочниц, бойкую морзянку школьных ботинок… пробежку отца… легкую поступь мамы. Родители, конечно, сотни раз проходили у полуразрушенного бастиона – свидетеля великих пожаров, войн и эпидемий чумы. Иза, правда, не знала, когда и кем были разбиты башни многовековой цитадели – конно-железным воинством с кровавыми крестами на белых плащах, или люфтваффе со свастикой на крыльях. Священник Алексий, попечитель Марии, сообщил ей в письме, что фашистские бомбы уничтожили полгорода, стерли с лица Земли православную молельню и кладбище, где была похоронена бабушка Софья. А ратуша, в которой зарегистрировали брак Мария и Хаим, сохранилась…

Прелестная каменная девушка в задумчивой отрешенности брела над площадью перед драматическим театром, точно по мелководью лагуны. Возле скульптуры Анике из Тарау проходили когда-то конкурсы песен на праздниках моря. Отец, по рассказам мамы, солировал в студенческом хоре… А на какой, интересно, улице находился кинотеатр, в чьих витражах Мария разглядывала фотокадры из фильма «Королева Кристина» с Гретой Гарбо в главной роли? Подошедший молодой человек пригласил Марию в кино, и она, неожиданно для себя, согласилась. Доверила незнакомому мужчине полтора часа своей жизни, как потом доверила ему всю жизнь…

Иза дрогнула, заметив невдалеке группу юношей в форме морского училища. Мелькнул рыжий вихор… Гришка здесь? Мореход?! Сделала шаг и остановилась. Даже если Гришка в самом деле здесь, нужна ли ей лишняя встряска, незапланированный зигзаг в намеченных на день планах? Мореход на своем пути, она – на своем. Повернула в сторону.

Кругом сверкали витрины, вереницы манекенов демонстрировали летние наряды. На одном, то есть на одной, красовалось синее в белый горошек платье. Примерно такое же Мария купила для поездки в Любек, сотни лет до Гитлера остававшийся свободным торговым городом. Она рассказывала Изочке и Гришке, что гости выходят на городские площади через ворота башенной арки с надписью: «Concordia domi – foris pax»[31]. Этот мудрый девиз напоминал Изе якутскую пословицу: «Спокойствие мира начинается с тебя». А равновесие срединного мира, по поверью якутов, поддерживает мировое древо с живущей внутри его ствола Хозяйкой Земли…

Вспомнив о шаманском дереве у аласа Майис, Иза взяла сосне в подарок полметра синей атласной ленты в сувенирной лавке. Не могла не зайти и в продовольственный магазин, он так и манил выставленной за стеклом снедью – пирамидами дефицитных шпрот и сайры. В нос сразу шибанул мощный запах рыбы: в эмалированных лоханях рыбного отдела сияло свежее морское серебро и золотилось копченое, чернели копешки съедобных водорослей (совершенно несъедобных на взгляд) и щетинились усиками тараканьи горы отвратительных креветок. Иза еще не завтракала, а тут аппетит пропал.

Влажный ветер сквозил в вышарканных до черепного блеска тележных проулках, где не смог бы развернуться и «Запорожец». Из-под стрех блестели мансардные окна и стекло миниатюрных балконов, увитых косицами дикого винограда. К слившимся с тротуаром цоколям фасадов, за неимением места для клумб, доверчиво, как к подоконникам, жались глиняные горшки с незатейливыми цветами.

Тесные лабиринтовые улочки хранили бережливый и добродушный дух бюргерской старины. В неведомой глубине этих шахматных ходов стоял до войны старый фахверковый особняк успешного владельца деревообрабатывающей фирмы Ицхака Готлиба. Деда Изы. А родители снимали квартиру с сентиментальным названием «Счастливый сад» у старой фрау Клейнерц. Там они действительно были счастливы – до тех пор, пока западный муссон не принес в Клайпеду нацистские поветрия. На прощание фрау Клейнерц подарила Марии кулон с камнем-талисманом. Если старушка жива и не переехала в Германию, хотелось бы увидеть ее, как о том мечтала мама. При всей сложности топография Старого города не казалась такой уж путаной, и вначале Иза бодро присматривалась к домам, но под мамино описание подходил каждый третий, а название улицы она безнадежно забыла. Нет, слепой поиск был, конечно, бессмыслен.

Непривычные к булыжнику ноги устали быстро и запросили отдыха. Иза сидела на скамейке, разглядывая дырчатое кружево на стене, плетенное из света, тени и листьев… памяти и забвения. Чудилось, что под прикрытием оконных цветов за улицей наблюдают бесплотные старушки с чашками выпитого временем кофе в прозрачных пальцах… Пешеходы и велосипедисты возникали в каменной пустыне эпизодически, как мелкий прибой. Их моросящий говорок, шепот шагов и шин едва оживляли сонную тишину. Приблизив к гостье свое рубленное из тверди лицо, малолюдный город нисколько не стал ей ближе.

– Извините, у вас, случайно, спичек или зажигалки не найдется?

Занятая своими мыслями, Иза не заметила подошедшего (подкравшегося?) со спины человека. Обернулась в возмущении – с чего это ее приняли за курящую? Серые глаза наглеца смотрели внимательно, дружеская улыбка чеканила резкие складки от крыльев длинноватого носа к углам твердых губ. Климат здешнего побережья, склонный к внезапным ветрам, накладывает на внешность людей характерный отпечаток… Мужественное лицо, хотя и ничего примечательного.

Молодой человек ждал, вертя в пальцах сигарету. Иза прислушалась к тому смутному, что возникало в ней при знакомстве с мужчинами, – легкий интерес обычно исчезал без сожаления, но иногда в ней просыпалась безрассудная девушка с желанием откликнуться непринужденно и весело.

– Впервые в Клайпеде?

– Почему так думаете? – вырвалось до того, как увидела, что из сумочки торчит угол путеводителя.

Балтиец поболтал ногой в ботинке с модным зауженным носком.

– Потому что вы неместная. Вы – Кармен.

Вспомнилось предостережение из Ксюшиного письма: «Незнакомый парень зачнет приставать – сию же секунду пресекай, пока руки не распустил. Я, например, так говорю: «Катись колбаской отсель, не то глаза выцарапаю!»

Иза усмехнулась, подавляя шальное желание так и сказать. Усмирила сумасбродку в себе и встала.

– Вы не Хозе.

Он заторопился:

– Я вовсе не тот, за кого вы меня принимаете…

– Я тоже не Кармен, – бросила она.

– Тогда кто вы?

Иза шагала прочь, стараясь держать осанку, и смеялась над собой.

– Подождите! – воскликнул он с неподдельным огорчением в голосе и, поскольку надежд она ему не оставила, выпалил: – А если я рискну пригласить вас на чашечку кофе?

(Катись колбаской, не то…)

– Не отказывайтесь, вы много потеряете, если не завернете в феноменальное кафе за углом!

Ее зацепило нестандартное определение.

– Чем же оно так необыкновенно?

– В нем жарят самые вкусные в мире цеппелины! Вы их пробовали? – поравнялся он с ней.

– Жареные дирижабли? – улыбнулась Иза. («Уже обед, а я даже не завтракала! Я голодна, голодна!» – пищала в ней лукавая девушка.)

– Ну что вы, литовские цеппелины гораздо вкуснее немецких летающих сарделек!

Обстановка кафе была выдержана в духе матросского трактира – массивные столы, лавки вместо стульев, вмонтированные в якорь часы на облицованной темным деревом стене. Из жаровен распахнутой кухни густо, словно от костра со стегном на рожне, летели заманчивые запахи.

– Жаль, корюшки сейчас нет, тут ее тоже превосходно готовят. Знаете, что эта рыбка пахнет огурцами?

– Я знаю, что нельма пахнет арбузом.

– Белорыбица, которая водится в северных реках? Значит, вы из Сибири! Обь, Иртыш, Енисей?

– Лена.

– А ваше имя…

– Иза.

– Антанас. Вот и познакомились. Что будем пить, кроме кофе? Хотите «Швинтурис»?

– Что это?

– Пиво. Очень мягкий, женский, можно сказать, вкус.

– Чай, пожалуйста.

– Хорошо, по чайку, – поспешно согласился Антанас и принес с раздачи что-то розово-зеленое в гофрированных бумажных тарелках. Величина порций соответствовала моряцким аппетитам.

– Цеппелины?

– Нет, салат с креветками. Цеппелины вот-вот будут готовы.

За разговором Иза тихонько похоронила в зелени нежное мясо несчастных моллюсков. Некоторые гастрономические боязни жили в ней с тех пор, как детдомовские мальчишки пекли в золе лапки лягушек.

Антанас коротко рассказал о себе: в Клайпеду он в детстве переехал с родителями из Варняй, судостроитель, сейчас в отпуске.

– Вы, надеюсь, не на один день? Предлагаю себя в гиды.

– Именно, что на один.

Его лицо печально вытянулось:

– Почему?

От ответа ее спас парнишка в белом халате и колпаке. Стрельнув в гостью оценивающим взглядом, он переставил с подноса на стол вкусно дымящиеся тарелки и соусницу со сметаной.

– Маэстро, неплохо бы вазочку птифуров к чаю, – попросил Антанас и, когда парнишка удалился, шепнул: – Кулинарный талант!

Цеппелины оказались чем-то вроде пирожков, только вместо теста было картофельное пюре. Горячий сок мясной начинки брызнул из хрустнувшей корочки, как из-под кожицы поджаренной сосиски.

– Роскошные «аэропланы», правда?

– Немцам не снилось, – кивнула Иза.

Они болтали о летательных аппаратах и амфибиях, о невыявленных способностях гомо сапиенс, обо всем, на что наталкивала ассоциативная тема. Удивляясь чувству незнакомой «взрослой» свободы в себе, Иза нисколько не тушевалась перед человеком, о существовании которого не подозревала всего полчаса назад. Жизнь, впрочем, должна была измениться, уже менялась, в ней проступала полная приятных обещаний новизна – легкая, как воздушные птифуры, тающие во рту.

– Спасибо, Антанас. Кафе действительно феноменальное.

Он вдруг замялся:

– Позвольте задать вам один вопрос… м-м… Вы собираетесь пробыть у нас так недолго… собираетесь с кем-то встретиться?

– Да.

– Это ваш друг, – замаскировал он под констатацию вопрос (второй, между прочим).

– Это море.

– Интересно, – озадачился Антанас.

– Я хочу бросить в него камень, – сказала Иза и засмеялась, сообразив, какой неожиданный смысл получился у фразы.