Ниночка пригласила «свою» компанию на день рождения. Ксюша не хотела идти.

– Эльфрида Оттовна показывала, как надо кушать культурно, да я запамятовала.

– Некому там ужасаться твоему невежеству, – хмыкнула Лариса. – Ниночка сказала, что предки уйдут.

– Ну и что, – упрямилась Ксюша. – Не корова же я, чтоб по-культурному кушать.

– Коровы умеют есть культурно? – удивилась Иза.

Ксюша засмеялась:

– А то! Они, когда жуют, челюстей не открывают, а я забыть могу. И столовыми приборами правильно пользоваться не научена.

Лариса тоже развеселилась:

– Ой, горенько мэни з тобою! А еще на Кубу собралась!

– Чего-о?! Куды это я собралась? – Щеки Ксюши мгновенно разгорелись.

Иза поспешно вклинилась между вечными спорщицами:

– Ничего сложного: салфетка на коленях, вилка – в левой руке, нож в правой, мясо отрезаем кусочками от края к середине…

Отец Ниночки руководил важным заводом, мать занимала влиятельный партийный пост. На курсе одну Ниночку называли уменьшительным именем. Не из ласковых побуждений, а потому, что двадцатилетняя девушка выглядела максимум на пятнадцать лет и вела себя поначалу, как невоспитанный подросток. Безукоризненная ее фигурка обещала никогда не меняться, о чем Лариса, по обыкновению, злословила: «Маленькая собачка до старости щенок». Густо крашенные ресницы придавали глазам Ниночки мрачноватое мерцание, длина ресниц поражала самое смелое комсомольское воображение. Под косметикой в стиле немого кино она, очевидно, пыталась скрыть комплекс инфантильности. В институте ее боевую раскраску осуждали, но так, чтобы это не дошло до слуха декана.

Выяснилось, что учеба и Песковская патологически несовместимы. Если она садилась на лекциях близко к кафедре, преподаватели раздражались и читали предмет через пень-колоду. Поговаривали, будто Ниночка успела сменить три вуза и нигде не протянула дольше семестра. Но глупой она вовсе не была. Просто ее способности лежали за границей избранного родителями образования. На французском языке девушка шпарила, как на родном. Того же Мопассана, возмутившего идейно выдержанную Ларису, читала в подлиннике и любила Ван Гога, несмотря на отрезанное ухо и предосудительную манеру импрессионистской живописи. Понятно, что для культработы эти неофициальные достижения и любви не годились.

К большей части однокурсников Ниночка относилась с пренебрежением, то есть в упор не видела. «Народу полно, интересных людей мало, а я – одна такая», – заявляла она всем своим видом. Независимая ее душа не принимала философию равенства и братства.

За преданность делу партии матери Ниночки когда-то простили родство с «бывшими». Мать не предполагала, что усиленно скрываемая порода совершит марш-бросок сквозь несколько поколений и с сокрушительной силой выстрелит в единственное дитя, рожденное поздно, после взятия многочисленных карьерных, а затем санаторно-больничных бастионов. Дочь получилась копией прабабки-дворянки, унаследовала ее старосветскую привычку воротить нос от всего не comme il faut и даже склонность к легочным заболеваниям.

В малом возрасте любимым словом болезненной девочки было детское словечко «льзя». Разнообразные «льзя» росли вместе с дочерью, принося родителям кучу хлопот и неприятностей. «В семье не без урода», – вздыхала отцовская родня, поднявшаяся к интеллигенции из честных пролетарских кругов. А плевать Ниночка хотела на порицающие поговорки и прочую критику. Ну и пусть урод, зато любимый до затмения родительского разума. Отец с матерью из кожи вон лезли, чтобы жизнь у ненаглядного ребенка была сплошным праздником.

Андрей сразу заинтересовал Ниночку полным равнодушием к ее поведению. Ведь экстравагантность тогда приносит удовлетворение человеку, когда возбуждает чье-то удивление, а лучше – негодование. Непритворно безразличный Гусев задел воспаленное вседозволенностью самолюбие Ниночки, поэтому на первую общекурсовую лекцию по истории КПСС она явилась в рубахе-апаш и брючках, заправленных в мягкие итальянские сапоги выше колен.

Отчаянное пижонство студентки вызвало скандал и сорвало занятия. Андрей воспользовался переполохом и спокойно принялся читать какую-то книгу. Не оценил дерзкую экипировку однокурсницы, не поразился ей, не осудил! Неотзывчивость Гусева потрясла Ниночкин выхоленный эгоцентризм до основания.

Парторг Борис Владимирович назвал выходку будущей культработницы реакционной провокацией. Контрреволюционерку препроводили в деканат, оттуда – домой, переодеваться и стирать с лица «Веру Холодную»[23]. Дядя пригрозил отчислением. Племянница впервые почти искренне попросила прощения.

Вначале она возненавидела Андрея. Но ненависть – страсть со знаком минус. Ненависть могла быстро сжечь душу и слабое тело. А что взамен? Ниночка начала мечтать, чтобы Гусева каким-то образом не стало. Никогда и ни для кого. Потом вдруг подумала – ни для кого, кроме нее, и нечаянно на этой мысли утвердилась. Так у всех на глазах развернулся односторонний роман.

Видя ее танталовы муки, враги злорадствовали. Беспечный Гусев не догадывался, что мстит ломаке за высокомерие. Назойливая девушка его тяготила. Он старался сплавить ее подальше и забывал всюду, куда она с ним напрашивалась. Ниночка поняла – ослепительным оперением Гусева не проймешь, и стала одеваться скромнее. Отошла на второй план, за спины, в тень. Постепенно Андрей и привык к ней, как к тени. Тень не замечают, однако избавиться от нее нереально. В Ниночке проснулась прабабкина целеустремленность и способность использовать этот фактор движения как форму существования. Когда-то упрямая тяга к цели довела прабабку до самопожертвования – заставила ее последовать за мужем в Сибирь и спасла его от гибели в холодном краю.

Ниночка отцепилась от бессознательного детства и неожиданно перепрыгнула через несколько ступеней в зрелую рассудочность. Редкий человек может признаться себе в собственных недостатках – Ниночка призналась. Она сумела выковырнуть и выкинуть из взбалмошного характера неутолимое самолюбие. Не утолилось? Прощай. Вслед за тем были выброшены капризы и лень. Заносчивость выжималась труднее, мелкими частями. Не все сразу, cherie amie, не все сразу… Образовавшиеся пустоты активно заполнялись учебой, потомственной женственностью и любовью. Ниночка остро ощутила вторжение в жизнь приставки «не» и разумно решила не бороться с ней, а взять в союзницы. Однажды она выйдет из тени. Андрей другими глазами посмотрит на Галатею, вылепленную заново не его руками, но ради него, и поймет, что жить ему без нее НЕльзя.

…В парадной здания, облицованного гранитом, перед журнальным столиком сидел старик в синем форменном костюме и вязал носок.

– Вы к кому? – спросил он строго и записал фамилии в тетрадь.

– Началось, – затосковала Ксюша, – охранники, швейцары…

– Ниночка называет его консьержем, – непонятно усмехнулся Андрей. – Дом непростой, тут живут высшие государственные служащие.

Был уже здесь, подумала Иза. Наверное, дружба Ниночки с отличником подпитывает родительскую надежду, что дочь наконец доползет до диплома… Поймав себя на ядовитой «Ларисиной» мысли, устыдилась. Ей-то что до того, в чьи дома вхож и не вхож Гусев.

Вознеслись в лифте к квартире. Андрей вручил Ниночке общий подарок – букет роз и торт в нарядной коробке. Заказывали вместе, и получилось чудесно: взбитые с цукатами сливки, именное поздравление в окружении двадцать одной свечи. Высокий «колонный» торт смотрелся как макет Курского вокзала или Дворца съездов.

Хрупкая Ниночка смахивала на хорошенького пастушка. Ей шла бесформенная хламида грубой вязки с короткими рукавами. По плечам и груди живописно рассыпалось ожерелье из необработанных поделочных камней. Вскрикнув с преувеличенным восторгом, виновница торжества передала коробку выглянувшему в прихожую чернявому парню.

– Добрый день, я – Тенгиз, – подмигнул он. – Прошу любить и жаловать.

В речи его не было кавказского акцента. Московский грузин, судя по повадкам. Черносливовые глаза масляно блестели предвкушением предстоящего веселья, губы складывались пухло и сладко: изюм-м…

Вернулся Тенгиз не один. Снисходительная улыбка второго выдавала в нем человека, которому все в жизни дается легко. Тряхнув крупными волнами каштановых волос, он представился:

– Владислав.

– Ребята из театрального, – отрекомендовала Ниночка и шепнула Изе: – Владик – копия Владимира Коренева, правда?

Лицо Владислава, с томными бархатными глазами и четко очерченным чувственным ртом действительно напоминало портрет красавца-киноактера.

Тонкие ноздри Ниночкиного носика зашевелились.

– Не могу понять, Иза, что за духи? Неужели «Мицуко»? Где купила?

– У спекулянтки, – смутилась Иза.

– Аромат тот, хотя вряд ли фирма… – протянула Ниночка с сомнением. – Ленинградцы шикарно научились налево химичить… Нет, точно «Мицуко». Я хорошо знаю эти духи, они мамины любимые. Маме их из Парижа привозят, а тебе просто жутко повезло. Но они женские, не для девушек.

– А я люблю духи «Красная Москва», – заявила Ксюша.

– «Красная Москва» – неплохо, – рассеянно согласилась Ниночка. – Ваниль, жасмин, роза, еще что-то… На мой взгляд, громковато.

– Избыток пряностей, – вставила свои пять копеек Лариса. Ей тоже хотелось блеснуть парфюмерным знанием.

Ниночка спохватилась:

– Проходите, проходите в мою комнату!

Изу потрясли масштабы квартиры. «Сталинкой» назвала ее Лариса: дом строился для партийной элиты в сталинское время. Три огромные спальни, два кабинета, гостиная, не считая передней, кухни, ванной! На такой площади вполне мог бы разместиться сельский клуб с кинозалом. В приоткрытых дверях виднелась живопись в багетных рамах, мебельные гарнитуры украшали обстановку в продуманной цветовой гамме. В одном из кабинетов покоилась под стеклом коллекция каменных чаш. Музейное впечатление получили от квартиры девчонки.

Ниночкина комната, последняя по коридору, была попроще, но и она казалась картинкой из иностранного журнала. Ковер в ней висел не над диваном, как принято, а лежал на блестящем паркете – простертый в прыжке зверь с расправленными по рыжему полю коричневыми полосами. Солнечные оранжевые шторы кидали летние блики на черный лак рояля. Перед трельяжем на комоде валялись какие-то флакончики и щеточка-ершик с еще влажной тушью. Ниночка закрутила ее в цилиндрик.

– Американская? – поинтересовалась Лариса небрежно.

– Да, эту мама из Нью-Йорка привезла, а так я обычно югославскую в «Березке» беру.

– Тебя пускают в «Березку»? – не поверила Лариса.

– Маме выдают чеки Внешторга, – пожала плечиком Ниночка и отлучилась в кухню.

– А в нашем городе «Ленинградская» продается, – сдавленно пробормотала Лариса вслед. – И то редко…

Она очень берегла свою тушь. К сожалению, ленинградские технологи тушь «химичили» только сухую. По негласному рецепту в нее рекомендовалось плюнуть и растереть, а для экономии и придания ресницам длины добавить пудру «Лебяжий пух».

Иза случайно поймала в зеркале отражение Ларисиного лица: глаза знакомо сузились, рот скривила недобрая усмешка. Зарубежные фирмы раздосадовали Ларису умением делать косметику удобной для пользования. Но вот Лариса затрепетала ресницами-опахалами, наращенными фабрично-народным способом, и светски улыбнулась зеркалу – понравилась себе назло нью-йоркам и «Березкам».

Внезапно кто-то громко заговорил:

– …Участвуют в практических вопросах коммунистического строительства. На кафедре биологии разрабатываются методы защиты от вредителей хлебных запасов на складах.

Это Владислав включил Ниночкин телевизор. Лицо диктора волновалось из-за красочных полос светофильтров, как радужный пузырь в воде. Ксюша присела на край дивана под желтым абажуром торшера, осторожно потеснив круглолицую плюшевую обезьяну с улыбкой-оскалом до ушей. Ксюша не прочь была послушать, чем полезным занимаются кафедры Московского государственного университета. Ей все было интересно, что хоть как-нибудь, пусть лишь местом учебы касалось Патрика, но тут Тенгиз позвал всех в гостиную.

– Руки, – напомнила Лариса.

В ванной комнате холодно блестел голубоватый, будто подернутый вечерним инеем, кафель. Хорошо пахло апельсинами. Изе еще не доводилось нежиться в ванне, в теплой воде со взбитой пеной. Сколько помнила себя, мылась из цинковой шайки. Температура в общественной бане полярная – голова пухнет от жары, ноги коченеют на каменном полу. Поскользнешься – костей не соберешь. То ли дело плавать в реке. Живая речная вода смывает внешнюю грязь и внутреннюю…

Над столом гостиной сверкала трехступенчатая люстра. А стол!.. Сервированный по ресторанным правилам, он был из старинной жизни – той самой аристократической жизни, в которой навсегда остались атласные балы, пудреные плечи и лунное сияние морского жемчуга. В Изиной голове мелькнула мысль о метании какого-то бисера перед какими-то…

– О, как я люблю книгу Молоховец «Молодым хозяйкам»! – воскликнул Андрей. – Особенно то место, где фрикандо теленка перед приготовлением закапывают в яму на два аршина.

На двойных тарелках возвышались белоснежные конусы льняных салфеток, в длинных фужерах и вазочках непонятного назначения отсвечивали отраженные подвески люстры. Прелестная посуда придавала необычной еде изысканный вкус, и даже хлеб казался особенным. Бри – это сыр, запоминала Иза, а анчоусы, на слух обещавшие что-то плодово-ягодное, – рыбка, похожая на ленского тугуна. Балык – тоже рыбное изделие. По названию нетрудно было догадаться: «балык» и есть рыба по-якутски. Иза понемножку попробовала все, кроме лососевой икры. Прозрачные икринки болезненно напомнили вкрапленные в память янтарные бусы и мамины руки, перебирающие их с чуткостью зрячих пальцев…

Немолодая женщина в белом фартуке принесла исходящее мясным парком горячее. Из присыпанных зеленью, по виду птичьих ляжек торчали кости, украшенные кружевными бумажками. Гости хором поздоровались с женщиной. Она коротко улыбнулась, кивнула им и вышла.

– А сказали, родителей не будет, – зашептала Ксюша, провожая женщину сочувственным взглядом. – Мать-то, поди, устала одна в кухне вожкаться. Могет, помочь чего?

– Сиди, – прошипела Лариса.

Ксюша в смятении взялась левой рукой за кость с бумажкой. Собралась было отрезать кусочек мяса, как Лариса пихнула локтем в бок:

– Это котлета по-киевски! Ее сперва вилкой протыкают, чтоб масло вытекло, и вилку другую возьми, не рыбную.

Ксюша густо покраснела и отложила нож.

Сама Лариса ела мало и морщилась, словно выпила уксуса, хотя была голодна: днем девчонки не пообедали, надеясь на яства. Вскипел Ларисин разум, возмущенный тщеславной демонстрацией всяческого изобилия, и кость социальной несправедливости встала наконец поперек горла. Лариса очень не любила, когда кто-то выказывал свое превосходство над другими (если этот кто-то не был ею самой), поэтому в ней началась классовая борьба с Ниночкиным превосходством. Первой жертвой борьбы пал собственный аппетит, и Лариса злилась.

Иза, неприятно уязвленная нечаянным согласием с Ларисой в мыслях, в мыслях же с нею спорила, понимая, что роскошный «березкин» мир был для Ниночки естественным. Баловница родителей и судьбы не видела, не замечала ревнивой мнительности другого, менее обеспеченного существования.

Ребята болтали о джазе. Андрей говорил, что настоящий исполнитель, в совершенстве владеющий ритмом, вкладывает в эту свободную музыку свое видение. Владислав вальяжно, двумя пальцами, покрутил хрупкую ножку фужера:

– В «Коктейль-холле» неплохо играют джаз и песни из репертуара «Битлз». Мы с Тенгизом иногда позволяем себе посидеть в «Коктейле» за пуншем.

– Два раза были, когда разжились «манями», – уточнил Тенгиз.

Лариса встрепенулась в надежде поцапаться и спустить пыл застрявшей в горле борьбы. Назревший конфликт противоположностей рвался из нее наружу.

– На днях я был в МГУ на конкурсе «английских» групп, – сказал Андрей. – Там многие подражали «Битлз».

– И что, все они, как эти жуки-навозники, орали – пусть Бетховен с Чайковским катятся вон?[24] – голос Ларисы звенел от напряжения.

– Кухонная философия наших газет, – покровительственно улыбнулся Владислав. – У нас же, кого мы не понимаем, тот сам виноват.

Вначале парни без особого азарта, вперебивку, втянулись в спор, потом замолчали, не выдержав Ларисиного воинственного натиска. Ее несло, и несло быстро, без знаков препинания, а местами и без интервалов.

– …У них дети зарабатывают мойкой машин! Они пропагандируют всеантисоветское потомучто мечта там одна обогащение они пудрят вам мозги хотят чтобы вы им уподобились ихпевцы-банкиры-гангстеры-фабриканты дажесвященники воспевают доллары и готовы торговать воем со сцены телом-оружием-акциями-наркотиками чем только могут!

Поставив восклицательный знак, Лариса остановилась передохнуть.

– Проповедями еще, – подсказал Андрей смиренно.

– Да! А вы тащите сюда их идолов, называете их дурацкие вопли музыкой и платите за нее «мани-мани». – Лариса сложила губы бантиком, передразнивая сладкую улыбку Тенгиза.

Однокурсники знали, что Лариса, взбеленившись, скоро успокаивается, а гости из театрального смотрели на нее, открыв рты и вытаращив глаза.

– Мы выше их на голову! – торжествующе крикнула она. – По космосу, спорту, науке, образованию мы – первые!

– И даже в области балета…[25] – напомнил Гусев.

Лариса отмахнулась:

– Империалисты грозят нам военными ракетами, забрасывают шпионов, лазают у нас, вынюхивают! Пауэрса[26] забыли?! Из-за них Советский Союз вынужден открывать закрытые города с пропускной системой, как в тюрьме!

– Что значит «открывать закрытые»?

Лариса поняла свой промах и, обведя всех убийственным взглядом, заткнула рот кружком сервелата.

Неловкую паузу прервала Ниночка – поднялась из-за стола и, нервно цокнув о приотворенную дверь ухоженными ноготками, позвала:

– Марина!

Женщина не откликнулась, гудел какой-то прибор. Ниночка вышла, оставив распахнутой дверь.

– Кого кличет? – приглушенно спросила Ксюша.

– Прислугу, – злорадно пояснила Лариса.

– Прислугу?! А я думала, это мать… Почему без отчества-то?..

– Марина! Марина! – раздраженно вскричала Ниночка сквозь гул в коридорных дебрях, и гул прекратился. – Ты с ума сошла – «стиралку» включать?! У меня гости! Убери со стола для чая! Скорее, – потребовала она тоном ниже. – И не мельтеши.

– Я мельтешу? – донесся голос Марины-без-отчества.

Гости были не глухие и прекрасно слышали кухонную перебранку. Вернувшись через минуту, Ниночка скроила милую гримаску:

– В последнее время нам что-то не везет с домработницами. Ну, Марина хоть не вороватая… – и тотчас предложила: – Потанцуем? У меня новый диск Пресли!

– Извини, я, пожалуй, пойду, – с достоинством отказалась Лариса. – Источники до завтра надо повторить.

Из чувства противоречия Ниночкиному барству она теперь изо всех сил держала себя на высоте культуры.

– Ой, забыла! – подхватилась Ксюша. – Мне ж полы мыть в конторе!

– А танцевать? – растерялась Ниночка. – И торт же еще не попробовали…

Губки на полудетском лице вспухли от расстройства. Иза и пожалела ее, и тоже собралась уйти. Стало почему-то неинтересно слушать новые записи короля рок-н-ролла. Не хотелось даже узнать, что такое цукаты. Вчера спорили с Ксюшей, Иза полагала, что цукаты – кусочки южного плода вроде неведомого авокадо, а Ксюша – что измельченные орехи.

Когда Ниночка пошла провожать Ларису с Ксюшей в прихожую, Иза собрала посуду со стола.

Кухня в сановной квартире была размером со спортзал, примерно в таком и проходили вечера в Изиной школе. Пришибленные перспективой шкафы с переливающимся голубым пластиком, стол со стульями и финский холодильник Rosenlew скромно примостились в глубине. Марина руками жамкала целлофановые пакеты в стоящей на табурете маленькой стиральной машине. Вблизи женщина оказалась вовсе не пожилой. Наверное, просто утомилась. Иза сложила посуду в раковину и сказала из вежливости, чтобы не молчать:

– Удобная машинка.

– Удобная, но шумит сильно, – отозвалась домработница. – Для носовых платков и другой мелочи. Одежду и постельное белье Тамара Евдокимовна в прачечную сдает.

«Тамара Евдокимовна – Ниночкина мама», – поняла Иза.

– Давайте я посуду помою?

– Не надо. У меня тут работа нетяжелая.

– Вы очень хорошо готовите, – похвалила Иза с робостью.

– Да не я это готовила. – Марина кисло улыбнулась. – Что-то со столовки по заказу привезли в судках, что-то дают в ихнем продуктовом магазине. Видишь, мешочки стираю, там съестное в такие ложат.

– В каком «ихнем» магазине?

– Будто не знаешь, – недоверчиво вздохнула Марина.

– У Ниночкиных родителей есть собственный магазин? – удивилась Иза.

– Не у одних Песковских. Все партийное начальство отоваривается по спискам в своих магазинах и столовых. Их «кишкоблудными» называют, не слыхала разве?

– Нет…

Голос Пресли лился из двери открытой Ниночкиной комнаты. Разветвленная труба коридора искажала звуки, делала их гудящими и сантехническими. Водопроводную тему разнообразили темпераментные вскрики Тенгиза.

– Иди, иди, – тыльной стороной пенной ладони Марина отерла пот со лба. – Обидно, что Нинка наорала на меня при посторонних, но она вообще-то не часто орет. Так-то будто не видит – есть я, нет, как на вещь смотрит. Зато Тамара Евдокимовна детворе моей посылает и в оплате не скупится… Иди, танцуй, а то мне же попадет.