Бесконечный поезд времени подтягивался к Новому году. Жить человеку надо сегодняшним днем и будущим, не только памятью, но иногда прошлое сильнее. А все же рана дяди-Пашиной смерти понемногу зарастала. Одна неделя, вторая – внахлест, – так над оголенными нервами схватывается стянутая кожица. Привыкая жить без дяди Паши, как раньше без мамы, Иза углубилась в учебу.

Московская зима заигрывала то с морозом, то с почти весенним теплом. Утром деревья стояли в белых нарядах, словно очередь невест в загс. Днем хрусткий морозец оттаивал, воздух наливался светлынью, и ноги хлебали слякоть. Девчонки спешили на политэкономию. Ксюша заранее зевала и побаивалась, что уснет на лекции так крепко – пушкой не разбудить. Профессор по политэкономии имел привычку строить речь в стиле «вопрос-ответ». Такая волнообразная манера чтения действовала на аудиторию усыпляюще, и студенты в самом деле спали на его лекциях, многие даже честно закрыв глаза.

– Зачем капиталист выходит на рынок? – спрашивал он, озабоченно хмуря брови, и сам же охотно отвечал: – Затем, чтобы обменять деньги на товар и чтобы этот товар снова обменять на деньги. Цель обмена, следовательно, заключается не в удовлетворении потребностей, а в обороте денег.

Ксюша держала лицо в ладонях, опасаясь стукнуться подбородком о стол, и часто-часто моргала, чем очень смешила Изу. Между парами Андрей веселил всех, изображая профессора:

– Что такое капитализм? Капитализм – это свобода богатых грабить бедных. А что такое революция? Революция – это свобода бедных грабить богатых…

Андрей дремал талантливо, в позе «Мыслителя» Родена, опустив голову и подперев кулаком застывшее в прилежной думе лицо. Уверял, что его уши при этом улавливают все звуки вплоть до мушиного жужжания, профессорский же голос доносится вроде скороговорки. Наверное, время Андрея во сне убыстрялось, как пластинка со скоростью вращения семьдесят восемь оборотов в минуту. А занятое мыслями время Изы двигалось черепашьими шажками. Спохватываясь, она лихорадочно записывала «колыбельную» профессора до тех пор, пока какое-нибудь слово не наводило ее на новое размышление.

– В чем же заинтересованы капиталисты? Капиталисты заинтересованы в сохранении эксплуатации рабочего класса…

Суть лекции еле проступала сквозь околоплодные воды вопросов. Оттолкнувшись от «рабочего класса», Иза подумала, что по сравнению с рабочими специальностями профессия культработника ценится гораздо меньше. Он ничего не изобретает, не производит необходимых для благосостояния вещей. Руки ему в работе не нужны. Разве что для составления отчетов. Из-за этого растет мозоль на седалищном месте и складывается общая картина возрастающего количества народных университетов, секций и кружков художественной самодеятельности. Их в этом году (радостно сообщил вчера преподаватель по истории культпросветработы) двести тридцать пять тысяч, а участвуют в них около трех миллионов человек. Главный инструмент культработника – голос. Речи многоохватные. Набатным голосом культработник призывает народ и каждую личность к деятельному отдыху.

В будущем вязко колыхалось что-то неопределенное, аморфное и сырое. Туман… Иза сомневалась в способностях своего голоса возбуждать в людях неистовое желание мчаться в секции и кружки после дня трудового героизма. Голос у нее громкий и крепкий, но какой-то неподходящий для высоких речей. С другими, не трибунными интонациями.

– Цели и интересы обоих классов диаметрально противоположны. Буржуазные экономисты… объективные закономерности… развитие общества.

…Общество. На обсуждении пьес девятнадцатого века преподаватель по истории русской литературы говорил, что общество в то время шевелилось кое-как. Теперь жизнь движется в темпе семидесяти восьми оборотов в минуту. Людям в этой жизни все понятно, все четко распределено и преобладает твердый оптимизм. А Изе нравилось представлять себя на балу времен «Войны и мира», в пышном платье, с обнаженными припудренными плечами и жемчужным ожерельем на шее. Она представляла и стыдилась. Буржуйские мысли о балах, мазурках и кринолинах следовало уничтожить, набравшись за время учебы бойцовских качеств, чтобы потом трудиться до полного изнеможения. Наверное, в Изе бродили капиталистические гены деда Ицхака… Отец Изы хотел, чтобы все люди на Земле жили богато и счастливо. Значит, в коммунизме? Папа мечтал о равновесии в мире, а умер в ссылке, и мама тоже. За что, почему? Когда Иза пыталась разобраться в вопросах, мучающих ее с детства, она совсем запутывалась.

Приближался, кстати, новогодний бал. То есть праздничный комсомольский вечер.

Старшекурсники пообещали провести игру КВН. Ринувшись с экранов телевизоров на сцены Домов культуры, КВН-движение приняло досуговую форму работы. Андрей предложил пригласить джазовый ансамбль для танцев. В институте был свой духовой оркестр, и в партбюро повозражали для порядка. Потом решили, что большого вреда не будет. Газеты давно не писали о разлагающем влиянии джаза на молодежь, и свежие инструкции еще не поступили. Никто пока не знал, порицает ли новое правительство это направление заокеанской музыки и как к ней относится, в частности, первый секретарь партии Леонид Ильич Брежнев, сменивший на посту Никиту Сергеевича. После того как страна с большой помпой отметила семидесятилетний юбилей Хрущева, ТАСС неожиданно заявил об уходе его на почетную пенсию.

Девушки задолго готовились к празднику, а на представление опоздали. Кто-то надоумил Ларису намочить накрученные на папильотки волосы сладким чаем, так кудри якобы дольше держатся. Лариса привыкла все делать с перевыполнением и полила голову сиропом, в результате чего бумажки прилипли к волосам намертво. Оживлять прическу пришлось вместе, и прибежали только к окончанию, когда веселых и находчивых хвалил декан. Они, по его словам, с блеском разоблачили гадально-колядную рождественскую мистику, возмутительную с точки зрения современности и атеизма. Декан выразил надежду, что с помощью выпускников института языческие и религиозные пережитки в скором времени отойдут в прошлое. Потом был объявлен небольшой перерыв для подготовки к маскараду и танцам под живую музыку.

Середину праздничного зала занимала елка, увешанная гирляндами и разноцветными конвертиками новогодних пожеланий. На маленькую угловую сцену с приготовленным пианино вышел Юрий с акустической гитарой, вслед за ним – молодые люди физкультурного сложения в Ларисином «геологическом» вкусе: тромбон, кларнет, клавишник и ударные. Блюзовые темы ненавязчиво сменялись вариациями танго, за вальсами взрывался фейерверк быстрой танцевальной музыки. Андрей без всякого стеснения сообщил девчонкам, что музыканты исполняют репертуар, обкатанный на ресторанных заказах. Не «чистый» джаз, а композиции, состоящие из фрагментов разных мелодий вперемежку с джазовыми. Публика быстро распалилась и с упоением отплясывала под это попурри.

Зеркало в гардеробной необычайно польстило Изе. Юбку «татьянку» она сшила сама и накрахмалила для пышности. Лариса одолжила красивый пояс. Туфли цвета беж летали по залу с Золушкиной легкостью и задором, парни приглашали Изу наперебой. Она старалась не вспоминать выпускной вечер и бережные, сильные руки Гришки. Немножко жалела, что не сохранила его записку с признанием в любви.

Андрей оттанцевал с Ниночкой Песковской вальс-бостон и, гордый успехом Юриного ансамбля, похвастал, что музыка понравилась «кафедре».

– Ксюша где? – хватилась Иза. Поискала поверх голов, не нашла и усовестилась. Они тут скачут-прыгают, а одинокая Ксюша ушла! Перед вечером жаловалась, что ее чулочные резинки ослабли. Потому, верно, и не танцевала, боясь, как бы не спустились новые шелковые чулки.

– Да вон же ваша подружка, у окна стоит, – показал Андрей.

Толпа притерла Ксюшу к стене между сценой и окном в бумажных снежинках. Корона свернутых над головой кос – предмет Ларисиного горестного восхищения – золотилась в мельтешащей глубине лиц и масок.

Продираясь сквозь плясовой вихрь к Ксюше, Иза ощутила затылком холодок чьего-то прицельного взгляда. Обернулась, и ее синие глаза схлестнулись с дымно-льдистыми. Человек в темно-зеленой шляпе с плюмажем с откровенной неприязнью смотрел на Изу через прорези широких карнавальных очков. Из-под велюровых полей шляпы белели треугольники коротких баков, очки прятали почти половину бледного лица. Мужчина, вероятно, полагал, что они скрывают и выражение его глаз.

Секретарь парторганизации института Борис Владимирович Блохин преподавал у старшекурсников историю советского права. Это он летом в приемной комиссии задал Изе неприятный вопрос о родителях. Голос у парторга был тусклый, губы извивались, как два дождевых червяка…

– Добрый вечер, – растерянно поприветствовала Иза.

– Добрый, добрый, – усмехнулся Борис Владимирович, поигрывая рукоятью спортивной рапиры (с тем же успехом, без голосовых модуляций, он мог бы сказать «злой, злой»). Щеки раздвинулись в светской улыбке. – Чудесная мелодия, не правда ли? Если не ошибаюсь, мотивы «Чу-чи». Слышали «Поезд на Чаттанугу»? Музыка из старого трофейного фильма «Серенада солнечной долины». Да-а, в свое время оркестр Гленна Миллера гремел по всему миру…

Странно настораживающим показалось Изе благодушие парторга. И к чему вдруг этот школьный мушкетерский маскарад? Борис Владимирович боролся с любой разновидностью антисоветчины, поэтому удивила и его джазовая осведомленность. Блохин, должно быть, хорошо изучал потенциальных неприятелей, чтобы победить наверняка… Но какого врага он нашел в обычной студентке Изе Готлиб?

«Мушкетер» изящным жестом приподнял шляпу, отдавая дань любезности застывшей возле него девушке. Позволил удалиться, что она и сделала с той прытью, какую сочла приличной, торопясь скрыться в толпе. Спину жгла двустволка целенаправленной стужи.

«Мал Блошка, да кусает больно», – недаром ходила о нем такая поговорка. Гуляли слухи, будто ректор не вправе был решать крупные вопросы без согласования с Борисом Владимировичем. Подпись Блохина стояла на всех важных институтских документах. За моральным обликом преподавателей и студентов он следил с ревностностью отдельно взятого товарищеского суда. Особому его контролю подвергался факультет культпросветработы. Партийное руководство по любому поводу вмешивалось в воспитание будущих пропагандистов… Над тем, почему взгляд парторга померещился Изе командой «Пли!», еще предстояло поразмышлять, но настроение было испорчено. Она пробралась к Ксюше.

– Сейчас что-то интересное будет, – сказала Ксюша и, точно по ее заказу, начался знакомый проигрыш.

– Куба – любовь моя! Остров зари багровой! – бурно возликовал зал, хлопая в ладоши в унисон маршевому ритму. – Песня летит, над планетой звеня: Куба – любовь моя!

В шуме аплодисментов, топота и свиста на сцену взошел еще один музыкант. Юрий провозгласил имя саксофониста, чей выход приберег напоследок:

– Патрик Кэролайн, Гавана – Куба!

Народ с новой силой зарукоплескал Патрику, Острову свободы, команданте Фиделю Кастро и революционеру Че. Все недавно переживали из-за Карибского кризиса, который чуть не спровоцировал войну.

Кто-то в зале выкрикнул девиз кубинских коммунистов: «Родина или смерть!» Если до того в уме у некоторых, возможно, вертелась небезызвестная фраза: «Сегодня он играет джаз, а завтра Родину продаст», на этом интернациональном фоне она стала неуместной и даже предосудительной. В Советском Союзе, как поется в «Песне о Родине» Лебедева-Кумача, нет «ни черных, ни цветных». И для «белых» нет ничего отдельного – ни улиц, ни вузов, ни сцен. Здесь всё – для всех. Представитель афроамериканской музыки был волен играть джаз с полным правом.

Гость поклонился залу. В полутьме качнулся сахарный полумесяц и растаял, как улыбка Чеширского кота. Губы сжали мундштук, инструмент вздохнул и задышал музыкой. Вначале Патрик перебирал мелодии медленных песен. Томное их звучание окутывало зал бархатистым теплом без намека на саксофонную резкость. А чуть погодя, как табачный дым из огромной курительной трубки, выдулись густые и терпкие кольца, трели и джазовый смех…

Негры в Москве встречались часто. Они казались Изе неразличимыми, у всех были черные либо кофейного цвета лица, глаза чуть навыкате и рекламные зубы. Но в Патрике Иза сразу признала первого темнокожего человека, которого увидела в поезде метро. Он был каштановый, «каурый» – симпатичной лошадиной масти.

– Ты его помнишь? – дернула она подругу за рукав кофточки.

– Импровизирует, – благоговейно кивнула оглохшая Ксюша, не слыша ничего, кроме музыки. Ксюшу заворожили пряные, дымные, хохочущие звуки саксофона и несуетливые движения пальцев по клапанам – пальцев, словно одетых в коричневые лайковые перчатки. В широком поле Ксюшиного музыкального слуха джаз торил новый путь. В очарованном лице легко читалось, что этот путь рисуется ей усыпанным экзотическими цветами. Изе стало неловко за себя. Остро-перечные рулады джаза жгли и резали ее слух огнем расторможенных звуков. Энергия не уловленного Изой ритма искрами вспыхивала в глазах Патрика и на металлических изгибах инструмента.

– Слышишь, о чем я говорю? Если бы он не спас тебя в метро, ты бы упала на рельсы!

– Я? Чего?

– На рельсы бы упала, как Анна Каренина!

– Кто? Какая… Анна?

– Да не Анна, а ты! Этот Патрик успел затащить тебя в вагон.

– А-а, – обронила Ксюша равнодушно.

Из бушующей толпы, своим шумом мешающей Изе вникнуть в негритянскую музыку, вынырнула снежно-белая рубашка Андрея.

– Как тебе соло?

– Нормально.

– Ты пока не понимаешь, – снисходительно сказал Андрей. – Ксюша-то, смотри, поняла и теперь согласится петь джаз. Спорим?

– Сама вижу – согласится. Почему ваш саксофонист – негр?

Андрей взглянул непонимающе:

– Почему он не должен быть негром?

– Юрий говорил, что Патрик – ирландец, хотя живет на Кубе. Но он походит на ирландского скальда так же, как его музыка – на саги.

– Много ты слышала саг и видела скальдов?

– Нет, но…

– Саги импровизировались, как джаз. Иногда на ходу – после боев, например. Руны появились позже, и не все скальды их знали.

– А Патрик тут при чем?

– Ирландцем был его прапрадед, корабельный плотник и певец. Он оставил детям песни, долги и любовь к Ирландии. Там он сражался за свободу, бежал и оказался в Латинской Америке. На родине его ждали англичане и виселица. Патрик пел нам одну из его морских «саг». Она на испанском языке, называется Pleno de vida.

– Что это значит?

– Наполненный жизнью. Песня о парусе и о том, что жизнь прекрасна.

– Роман какой-то, – усомнилась Иза. В детстве Гришка все уши прожужжал ей о морских романах Фенимора Купера.

Гусев обиделся за чужого предка:

– Никакой писатель не нафантазирует того, что накручивает судьба! Другого прапрадеда Патрика плантаторы завезли на Кубу из Гаити, а отец, между прочим, воевал против диктатора Батисты. В прошлом году, когда Фиделю дали Героя Советского Союза, он приезжал с группой…

Андрей продолжал говорить, но Иза отвлеклась. Саксофон и Патрик пели, слившись, как сиамские близнецы. На обоих играли блики гирлянд, оба всем своим видом и звуком заявляли, что джаз pleno de vida, и сами они pleno de vida, и молодость, и Москва. Этот дуэт совершенно околдовал Ксюшу. Иза с изумлением заметила, что в Ксюшиных глазах сверкают крохотные фонарики, хотя сцена не освещена. Значит, свет шел изнутри. Наверное, независимо от того, живут девушки с горячим сердцем в Советском Союзе или на Кубе, зовутся Ксюшами или Гуантамерами, их манят вдаль дороги в прекрасных цветах. Девушки с фонариками в глазах готовы переступить через пороги, рубежи, границы и пойти по цветастым дорогам навстречу неизвестности, несмотря ни на что… Включая слабые чулочные резинки и опасность падения чулок. «А малая, помнится, стану на городьбу, крынки раздвину и вдаль на горы смотрю. Тянуло куда-то, как тятю к австралам»…

Ксюша была такая красивая, что в горле у Изы застряло дыхание. Золотая корона из кос сияла высоко, как звезда на елке, и, как елочная гирлянда, матовым лаком блестела на Ксюшиной шее низка деревянных бус. Они были крупные, крашенные под бирюзу, немного дикарские и очень шли Ксюше.

Патрик с саксофоном разъялись – кончился их маленький концерт, и кто-то врубил электричество над сценой. Зал взорвался овациями, адресованными уже лично Патрику. Он жизнерадостно заулыбался, кланяясь, скользнул взглядом по залу, толпе, елке, по окну в бумажных снежинках, кивнул Андрею… и уставился на Ксюшу. С восторгом. Изу он вообще не заметил. Патрик узнал в Ксюше девушку, которую летом в последнюю секунду вытянул с платформы в вагон, и, конечно, вспомнил, как она кричала в его нечаянных объятиях. Судя по музыке, ему нравилось все кричащее и наполненное жизнью. Глаза Ксюши тоже вспыхнули узнаванием – она только что признала в нем того самого негра, от которого бежала, тараня вагонную толпу туго набитым рюкзаком. Пылкие взгляды мерцали и плавились прямо над Изой, чуть выше затылка. Иза очутилась под током высокого напряжения. Наэлектризованная челка искрила и липла ко лбу, волоски на руках приподнимались и сухо потрескивали. Всполохами возгоралась над головой огненная смесь генов непокорных ирландцев, гаитянских рабов и упрямых семейских раскольников.

Любовь с первого взгляда. Так называется это чудо? Не с самого, вообще-то, первого, первый был в поезде, но померк на фоне сегодняшнего огня. Иза ощущала себя проводником какого-то интернационального опыления и одновременно – громоотводом, потому что ни Андрей, ни подошедшая Лариса не видели чуда. Не видел и занятый собой зал. Зрение Патрика и Ксюши тоже поразил временный дефект – распахнутые душами друг в друга, они только друг друга и видели. Изу слегка колотило в их магнитном поле, но держалась стойко. Отводила посторонние молнии, пока наверху выплеталась новая дорожка Ксюшиной судьбы. Иза понимала, как важно влюбленным знать, что жизнь на самом деле прекрасна. Для них двоих… И тут опаленной зноем щеки коснулось дуновение сквозняка. Макушка тотчас завибрировала от перегрузки разнотемпературных взглядов и загудела. В энергетическое перекрестье вторглась чужая линия, будто дверь открылась с мороза. Защитницу настиг колючий снежок, посланный льдистыми глазами. Иза в панике метнулась за спину Андрея.

– Что с тобой? – Он приобнял за плечи. – Замерзла, что ли? Дрожишь вся.

– Из окна дует, – сказала Лариса.

– Андрей, проводи меня домой, – попросила Иза.

– Да скоро уже все пойдем.

Холодные глаза скрылись в толпе.