Когда Матвей уезжал на Север, дядя Костя сдал свою квартиру кому-то на долгосрочное пользование и переселился к папе, да так и остался. На вырученные деньги они купили кухонную стенку «под дуб», всю в выпуклой помпадурской резьбе. Матвей посмеивался: дубовые завитушки выявили тягу братьев к излишеству. Старый кирпичный гараж он расширил для почти новой «Тойоты Краун» – для подарка Снегирям – и своей «Шкоды». Оснастив автомобили модными новинками, посмеялся над собой: у каждого поколения свои прибамбасы.
На Севере Матвей поднаторел в ремонте самоходных механизмов и начал разбираться в начинке моделей топовых марок. Долго спала в нем, не находя выхода, любовь к строительным машинам. Он гордился тем, что с помощью его умения подчинять себе тяжелую технику были воздвигнуты десятки многоэтажных домов и проложены километры дорог. Управлять башенными кранами, мобильными бульдозерами и экскаваторами, чьи циклопические габариты пугают новичков, казалось ему не многим сложнее, чем водить ту же «Шкоду». При известной квалификации, разумеется. По возвращении Матвей работал в строительстве, затем приятель подбил его на преподавание практической дисциплины в техцентре. Там же предложили подработку в слесарке.
В большой семье Снегиревых-Ильясовых по-прежнему происходила безостановочная перетасовка: не успевали кого-то оплакать, как на дисплеях мобильных телефонов, знакомя родню с собой, уже гукал и пускал пузыри очередной младенец. Письма и фотографии получали по «электронке». Дядя Костя сокрушался, что Интернет вытеснил из человека сакраментальное чувство прикосновения к дорогим людям через письмо в конверте и крытый тонким глянцем картон, а цифровой аппарат лишил газетных фотографов священнодействия с проявлением снимков. Состоялась, наконец, персональная фотовыставка дяди Кости и удостоилась похвальных рецензий.
– Пойду, творчеством займусь, – скромно намекал он на следующий вклад в культурное наследие человечества, удаляясь писать роман в «кабинет» – бывшую гостиную. Через минуту там включался телевизор.
Если кто-нибудь звонил папе вечером по домашнему телефону, Матвей брал трубку первым и придушенным голосом осведомлялся, кто и по какому поводу. Некоторые уже знали и спешили заверить: «Все нормально, никто не умер». Тогда Матвей звал папу.
Дело в том, что однажды, после звонка с известием о скоропостижной кончине в Питере какой-то женщины, папа повалился на пол с трубкой в руке и приступом в сердце. Случился микроинфаркт, и дядя Костя один вылетел на похороны. Оказывается, в молодости братья Снегиревы оба любили эту женщину.
Она почему-то представлялась Матвею похожей на погибшую тетю Оксану – крупные серые глаза, высокий надлом бровей… О мертвых не говорят плохо, но, вспомнив всегдашние недомолвки братьев, он понял: это та самая шалава, которая путалась с ними попеременно, потом уехала и вышла замуж. Матвей не вдавался в подробности их давнего треугольника, удивляло только, что память о ней до сих пор так болезненно им дорога.
Хотя папа поседел и слегка обрюзг, он по-прежнему был в дамском фаворе. Правда, гостьи совсем перестали появляться в квартире. Он теперь сам изредка похаживал к ним (уйти от дамы из ее дома гораздо легче, чем попросить даму из своего). Матвей тоже так поступал за неимением постоянной девушки и папиного кулинарного таланта. Дядя Костя, в отличие от них, «завязал» со всеми вредными привычками и ворчал на курящего папу:
– Лошадь, отравленная никотином…
– Спасибо, брат.
– Не за что… А за что?
– За перманентное стремление повысить мой авторитет перед сыном.
– Невозможно повысить то, чего нет. Ты опоздал, авторитет вбивается ремнем с детства.
– Ну да, только битье определяет сознание…
Они перешучивались, с нежной тревогой поглядывая друг на друга и с обожанием – на Матвея. Молчаливые эмоции братьев читались вне слов, как смысл междустрочья. Матвей всегда это чувствовал, а после общего диагноза Снегирей «ишемическая болезнь сердца» кожей стал ощущать эфирные волны их беспокойства и боли. Рядом со стареющими родными ему было как-то даже неловко за свой ровно стучащий в груди молодой механизм, которому не хватало только не машинального влечения к противоположному полу. Матвей любил девушек другим движком.
Братья не сдавались болезни, разве что прекратили пивные субботы и предпочли соревновательной спортивности щадящие пробежки в парке. Зимой традиционно лепили с детворой Снегурочек, не пропускали футбольных матчей, пели в праздники за столом и бодро рассчитывали наперед рабочие годы… Порой Матвею казалось, что он старше своих стариков.
Робик жил в другом городе, где за это время, по определению дяди Кости, стал «богом скальпеля и катетера» и владельцем однокомнатной квартиры. Раздельная жизнь устраивала мать и сына: выйдя на пенсию, тетя Гертруда открыла в ДК кружок по макраме и вела бурную общественную деятельность среди домохозяек.
Матвей помнил, как в детстве его изумляли накрахмаленные тетей Гертрудой рубашки Робика и проглаженные до свиста в стрелках брюки. Теперь, наезжая к другу, всякий раз дивился чистоте его жилья и невольно сравнивал с собственным. Робик пользовался посудомоечной машиной, а в кухне троих холостяков за боковушкой шкафа пряталась десятилитровая кастрюля, в которой сложно отмываемая посуда отмачивалась до тех пор, пока вода не начинала тухнуть. Ванная комната Робика сверкала никелем и керамикой; в углах ванной Снегиревых громоздились фотографические кюветы, и пованивало химикатами. Если дядя Костя проявлял снимки, входить туда вообще запрещалось. На стерильный унитаз доктора Ватсона сесть было совестно, на треснутый снегиревский – опасно. Дядя Костя, знатный ремонтник, подклеил его, стянул проволокой и, по обыкновению переиначивать смысл изречений, говорил, что Диккенс в «Посмертных записках Пиквикского клуба» совершенно напрасно посчитал великих людей редко обращающими внимание на свой туалет.
Робик слабо полагался на свои водительские способности. Обзаведшись Peugeot, он позвал Матвея, чтобы приехать с ним в родной город на новой машине. Встретил на вокзале, предвкушая неизбежное восхищение, и – да! – эта французская игрушка стоила восторгов. Автомобиль издалека улыбался серебристым капотом, радиаторной челюстью со сверкающим «львенком» и раскосыми монголоидными фарами. Благородный силуэт напоминал поджарого зверя в охотничьей стойке, готового рвать лбом ветер, а салон неожиданно оказался спокойным, просторным, с кожаными, мягкими в меру креслами. Не обошлось и без мультимедийной системы с навигатором.
– Стильная машинка? – встопорщились в улыбке франтовские усы Робика.
– «Пежо» для пижона, – усмехнулся Матвей.
Он пересказал новости об одноклассниках, какие слышал: Шелепов разбежался с третьей женой, у Герасимова родился четвертый ребенок (эх, когда своих заведем?), Одинцова с мужем-археологом раскопала какое-то сенсационное захоронение, Великанова работает инструктором по плаванию, у нее сын…
– От Серого, – кивнул Робик.
Матвей представил, как одноклассники говорят о них: «Матюша забил бабосы на Севере, слесарит в техцентре. Робик делает карьеру (откуда-то просочились слухи, что его прочат на место главврача хирургической клиники). Оба не женаты. Один олух гуляет, второй каждый год заново втюривается в Эльку. Без успеха. Наверно, поэтому нечасто ездит к матери».
– Как дела у Эльки? – кинул Робик небрежно.
– Нормально.
Тут особенно не о чем было рассказывать, он сам все знал. Рабины купили квартиру в центре, «однушку» оставили Эльке. Она перешла со станции «Скорой» в больницу, развелась с мужем. Воспитывала сына. В свободные дни Матвей водил ее Валерку в парк или цирк, со Снегирями мальчик катался на санках с горки. Изредка Элька поднималась покурить на площадку к Матвею, где воздуха больше, и окно наверху открыто. Разговаривали мало. Голоса гулко отдавались в бетоне подъезда, Кикиморовна подслушивала у двери.
Прошло время зачинщицы скандалов, гремящих по всем лестничным маршам с выхлестом во двор. Соседи ее жалели – совсем сдала. Последний песик издох, старушка кое-как передвигалась по квартире с клюкой. Кожа увечного лица стекла к шее дряблыми складками, левый глаз еще сильнее оттянулся книзу, устрашающе вывернув нижнее веко. Дочь словно окончательно забыла ту, благодаря которой появилась на свет. Элька по-соседски ставила Кикиморовне уколы и систему. Навещали социальные работники, ну и Матвей захаживал – что-нибудь покупал по просьбе, выносил мусор. «Шпащибо, – благодарила она. – Ты один человек шреди этих шволочей» (забывала утром вставить съемные зубы). Эльке Кикиморовна говорила то же самое.
Тронулись в путь на рассвете. «Пежо» мягко плыл по федеральной трассе, чуть встряхивая на стыках элегантным задком. Динамичный по облику, автомобиль двигался на средних скоростях. Четыре скорости – минус новой машины, те же проблемы, что с необъезженной кобылицей, пока не поймет, чего от нее хотят. Вокруг простиралось белое море в волнах пригорков, перелески кустились, как трещины на старинном фарфоре. Машин по ранней поре встречалось мало. Безукоризненно чистые «докторские» руки Робика уверенно лежали на руле. В город въехали в предутренних сумерках следующего дня.
Привычный к экстремальному бодрствованию, Робик напросился к Матвею на работу. После практических занятий на полигоне осталось время, и наблюдателю было разрешено поводить экскаватор. Наставник показал действия на переднем плане, рычаги и джойстики задней части. Для человека, впервые управляющего тяжелой техникой, Робик на удивление быстро научился работать с ковшом. Способный оказался ученик. Так увлекся, что не хотел вылезать из кабины, только после обеда удалось прогнать домой.
Вечером Матвей застал под фонарем во дворе тусовку возле «Пежо». Робик выкатил машину из гаража, куда еле запихнули ее утром, вытащив старый дяди-Костин шкаф с инструментами. Румяная физиономия доктора Ватсона чуть не лопалась от удовольствия – здесь, где его знали с малых лет, он мог разрешить себе вволю похвастаться. Соседи почтительно трогали эмблему, гладили бока дверец с перламутровыми тенями в изгибах. Переговаривались, разглядывая салон.
– Сколько «максималка»?
– Сто семьдесят.
– Обкатается тысяч до трех и побежит на всю катушку.
– Как бы электрика не крякнула на морозе.
– Да, при наших минус тридцати с хвостиком…
Робик вспыхнул глазами: от остановки к дому шли невысокая девушка в белой шубке и веселый бутуз.
– Люди, здоло́во! – крикнул Валерка.
– Будь здоров, – засмеялись соседи. – Добрый вечер, Майя.
Робик потух лицом и потерянно сообщил кому-то:
– Руль почти невесомый, парковаться легко…
Матвей понял, что друг принял желаемое за действительное – то есть младшую сестру Эльки за нее, и что Элька – главный человек, которому он мечтал показать машину.
– Валера, мама твоя где?
– На лаботе, сколо плидет.
Посидели у Робика, послушали под «Хеннеси» вариации Грига. С тех пор как Робик повздорил в «Пятом элементе» с геями, друзья туда не ходили. После третьей рюмки он созрел в решении поговорить с Элькой «в последний раз». Давно купленное ей кольцо с алмазом Робик на всякий случай носил с собой в коробочке ручной работы. Валерке взял конфет «Коркунов» с орехами.
На звонок дверь открыла Майя и сразу выпалила:
– Эли еще нет.
Сомневаясь, что Элька впустит его, когда придет, Робик придержал дверь.
– Май, можно, мы у вас ее подождем?
Пожав плечиком, она нехотя посторонилась:
– Проходите.
Робик с интересом оглядывал скупо обставленное Элькино жилье: узкий диван, встроенные шкафы для одежды и книг, выдвижной компьютерный стол. В детском углу лежал водный матрас. Элька не любила лишних вещей, но все равно было тесно, и удивительно, как тут раньше помещались шесть человек.
Майя уселась с книгой на матрас, красиво вытянув мыски танцевальных ножек в бесцветных колготках, и абстрагировалась от событий в комнате. Маленький хозяин принес поднос с чашками кофе, едва теплого. Робик выспался днем, а Матвей чувствовал, как разваливается на ходу, и слегка взбодрился от кофе. Валерка сообщил о своей мечте стать президентом, чтобы накормить мир одной рыбой – китом, потому что людей в мире много. Мальчик, очевидно, путал президентские полномочия с божьими чудесами. Майя повернулась к гостям спиной. Платье обтянуло тонкую талию и округлые ягодицы. Всласть налюбовавшись вопиюще обольстительными Майкиными формами, друзья ретировались.
– У Эльки новый бойфренд, а сестрица постеснялась сказать, – уныло предположил Робик, издав носом странный кашляющий звук. Сидя в гараже, они допивали коньяк.
– Элька часто задерживается на работе допоздна.
– А ты откуда знаешь? – глянул с подозрением Робик.
– От верблюда. Она и меня иной раз просит забрать ребенка из садика или отвести, если опаздывает утром.
– Интересно, почему они развелись?..
Робик задал вопрос не Матвею, просто так, он и не ответил. Кто знает, почему люди разводятся? Причин куча, либо одна – нелюбовь. На этот счет у судьбы нет вариаций. Если любовь умирает, она не возвращается, как не возвращаются люди в жизнь после смерти.
– Ты прав, нельзя жениться на девчонке, которую знаешь с яслей.
– Элементарно, Ватсон. Особенно если она против.
Вкушать элитный «Хеннеси» советуют без закуски, чтобы в полной мере прочувствовать букет ароматов. Закусывать было нечем, и друзья пили по рекомендации. Правда, из горла. Потом Матвей достал из бардачка «Шкоды» заначку водки. Холодная ядреная жидкость обжигала нутро. Робик с восхищением рассказывал о главвраче, совершенно напрасно подозревающем его в подсиживании. Все коллеги уважали шефа, чей сорокалетний опыт выверил каждое движение скальпеля до миллиметровой точности. Даже с учетом неминуемого отсева можно было населить людьми, спасенными старым хирургом, целый город или государство вроде Лихтенштейна.
– Ты тоже хороший спасатель, Ватсон.
– Недавно спас одного идиота, – усмехнулся Робик. – Человек умирал, смотрел умоляющими глазами, а когда очухался после реанимации, о чем, думаешь, спросил? Ни за что не догадаешься. Спросил, сможет ли он через неделю пойти на митинг. Не терпелось лично содрать за ноги кого-то там с трибуны. Готов был на месте погибнуть за правое дело, правее всех других… Вот как понять, что мыльные пузыри дороже человеку собственной жизни?
– Так ведь это и есть наша жизнь. Мы от политики зависим и ею живем. Один мой родственник женился на итальянке, ее семья триста лет занимается ресторанным бизнесом. Людям учиться не надо, у них поварское искусство в крови, их больше волнует изготовление соусов и вин, чем «распни его, распни!». А попробуй проследить историю любой российской семьи за триста лет. Благо, если выжили, какой бизнес!
– Династии выращиваются стабильностью. В нашей каше это невозможно.
– Робик, ты, если честно, кто – либерал или патриот? – засмеялся Матвей.
– Я врач. Мне важно, чтобы у нас лекарства были и оборудование.
Немного погодя выяснилось, что пьяного российского мужика, будь он хоть врач, хоть негр преклонных годов, закуской не корми – дай все-таки поболтать о политике, это даже не тема, а повод для драки, причем повод может быть диаметрально противоположным теме. Матвей немного поборолся с искушением врезать Робику за взрывной спичечный коробок и сохранил нейтралитет, а раз уж вспомнил, рассказал, как Кикиморовна спорит с телевизионным Кургиняном. У них расхождения по многим вопросам. Старуха злится на заносчивого историка за то, что он не желает слышать ее дельных политических соображений. Если Кургинян доводит ее до белого каления, она замахивается на него клюкой и кричит: «Я тебе щейчащ башку ражобью!» Но не выполняет угроз – телевизор жалко.
– Все-то ты про всех знаешь, – вздохнул Робик.
– Ага. И про сунутый в сумку Надьке презерватив, – не выдержал Матвей.
Пойманный врасплох, Робик вяло пробормотал:
– Будто ты не бываешь свиньей.
Элька, наверное, пришла, но напрашиваться к ней в неспортивном виде уже не было смысла. Не сговариваясь, разгоряченные, резко континентальные окружающему климату, друзья повернули в облаках собственного пара в сторону рощи под окнами. Робик стянул с себя синтетическую лыжную шапку, и статика, щелкнув искрой, подняла дыбом часть его волос. Они смешно взвеялись воинственным ирокезским хохлом.
– Элька! Моя Элька! Люблю тебя! – пел Робик свою песнь песней. – Я знаю, ты пришла. Ты дома и слышишь. У тебя форточка приоткрыта. Слушай: я знаю – мы будем вместе. Я верю. Я люблю тебя. Я люблю тебя, моя единственная блуждающая звездочка. Моя Элька… – и так далее с картаво-сюсюкающим прононсом.
Они долго стояли в сугробе, устремив головы вверх. Как две утренние эрекции, думал Матвей. Если приличнее – то как два Деда Мороза. Ледяные кристаллы сверкали в усах и ресницах Робика. Тростниковые Элькины жалюзи были безучастны к зову и свисту, но распахнулась форточка в окне Кикиморовны, и раздался ее слабоватый, но не шепелявый возглас: «Жеребцы беспутные!» Наверное, забыла к ночи положить зубы на полку.
На пустыре перед рощей неделю красовалась огромная, ключевая фраза из всех серенад, которую без пяти минут главврач больницы чужого города полчаса натаптывал в сугробах у родного дома.
Днем Робик позвонил с дороги. Сначала Матвей удивился, что друг дерзнул опохмелиться, будучи за рулем, потом решил, что он пьян от счастья езды на своем дорогущем седане, поэтому кричит, как недорезанный. А оказалось – с горя. У вечно спешащего Робика появилась масса времени кричать, плакать и петь главную песнь жизни: его машина ползла черепашьим аллюром, в ней лопнули пневматические стойки. Говорили же, что «Пыжик» боится наших морозов.