Старик Сордонг опомнился от звуков своего же утробного урчания. Повел вокруг мутными глазами и выхаркнул на палые листья бурый комок червей. Память возвращалась с трудом. Ощущение во рту было мерзкое, между языком и нёбом катались песчинки и грязь. Вытерев запачканные пальцы о жухлую траву, поднялся с кряхтеньем, придерживая поясницу. Подумал, холодея: «А вдруг какие-нибудь люди невзначай заявятся ко мне, когда я бессмысленным младенцем ползаю тут и пожираю землю? Скажут – из отшельника превратился в бродячего духа заброшенного жилья, пора прикончить его, пока не натворил зла!»

Шагнув, Сордонг едва не упал и несколько мгновений тупо рассматривал округлый продолговатый предмет, о который споткнулся. Старая тальниковая верша… да. Было так: он ходил на озеро Травянистое, заново прочистил дорожку в водорослях, чтобы проверить вершу и поставить отверстием кверху, пока озеро не замерзло. Но рыба ушла в прорехи, снасть оказалась дырявой. Он взял ее починить, а на подходе к дому его напугала внезапно слетевшая к ногам ворона, вот и разобрала падучая немочь.

Сордонг остервенело пнул вершу, и она покатилась под уклон к берегу. Приступы странной болезни, во время которых старик, теряя рассудок, рылся в земле в поисках червей и поедал их, в последнее время участились.

К горлу поднялась кислая волна изжоги. Сордонг сплюнул и тут же нагнулся, привлеченный красным сгустком в плевке. Простонал:

– Кровь! Опять кровь! А все ты, гнусная старуха! – Он погрозил кулаком в сторону севера. – Это ты кормила меня тухлыми вороньими яйцами, душами умерших родичей и темной кровью из своих змеиных сосцов!

Пришла мысль: недаром ночью тело ломало и крутило нещадно, а утром задул северный ветер. Знать, демоническая старуха примчалась, покинув остров в Мерзлом море, где стоит высокая сухая сосна с гнездами для будущих шаманов. Оттуда берет начало Река Мертвецов…

В начале Месяца опадания листвы старуха наслала на Сордонга болезнь брюха, чуть кишки не выпали низом. А нынче налетела на него вороной и сама поселилась в нем. Вот почему в чреве будто кто-то царапается и копошится. Бесовка не может простить потери джогура, некогда подаренного ею. Вздумала вовсе сгубить.

– Матушка гневливых духов! Не сердись, что накричал я сдуру на тебя немного, – поглаживая живот, пробормотал Сордонг на певучем языке. – Принести хотел бы жертву, но с рассвета нечем было мне пощекотать желудок… Коль сидишь в моей утробе, ты, должно, прекрасно видишь – бултыхаются в ней жалко лишь вчерашняя ушица и карасик одинокий…

Оглянувшись, добавил негромко:

– Да… И земляные черви, так любимые тобою…

По привычке хотел позвать собаку и вспомнил, что недавно ее задрал неизвестный зверь. Обглоданный собачий остов нашелся на берегу Диринга, недалеко от тордо́ха[46].

Диринг – озеро глубокое, длинное и почти всегда тревожное. Даже в безветренные дни его тут и там бороздят косые бурлящие волны. Люди болтают, будто в Диринге обитает Мохолу́о – гигантская клыкастая ящерица, продернутая в чешуйчатый панцирь. Зимой в снежно-ледяном озерном полотне темнеют незамерзающие полыньи – чертовы окна. Отчего они возникают, Сордонг не знал, но в чудовище не верил. Он жил здесь много весен и ни разу его не видел. Однако все же не рыбачил здесь и воду для питья не брал. Хоть и проточной была водица, а вкус имела неприятный, серный.

Вот только вчера… да. Вчера он весь день подновлял тордох и к вечеру, утомившись, почувствовал сильную жажду. Не удержался, напился из оставленного на улице туеса студеной воды, принесенной из Диринга для хозяйственных нужд.

– Зря ты так сделал, – прохрипел Сордонг, задыхаясь от колик. В долгом своем одиночестве он привык разговаривать вслух сам с собой. – Разве можно вспотевшему человеку опиваться холодной водой? К тому же пакостной, полной отравленного зловония из смрадных потрохов Мохолуо! Знаешь ведь – и лошадь выстаивают после дороги, не дают пить сразу. А то нарывами изойдет и сдохнет. Порченая вода могла проникнуть в твою хребтовую жилу. Иди-ка, завари березовую чагу, промой нутро лечебным настоем.

Чтобы отвлечься от болей, Сордонг решил не откладывать на потом плетение новой верши. Он хорошо запасся лозой горного тальника в первые дни Месяца, ломающего льды[47]. Молодые ветки тогда еще чуть припухли почками и сочились под тонкой корой свежей прозрачной сукровицей.

Растопив камелек, старик подвесил к огню котел с водой для размачивания подсохших прутьев. Упарившись в кипятке, они станут гибкими, как веревки. Уже не сломаются коленцами в перегибах, не расщепятся на косо срезанных концах. Свяжет Сордонг широкую крепкую вершу и наловит в озере Травянистом много гольяна, покуда рыбешка не уснула к холодам. А может, поставит вершу на Большой Реке. Сначала, конечно, попросит благословения у бабушки-реки, у гордого духа ее, собирающего дань душами утопленников. Потом выберет хорошее место, сделает из лиственничных охвостьев решетчатую городьбу с проемом и закрепит в него вершу. Косяки мелюзги-тугуна, вестимо, вылетят вон, но испуганные преградой крупные окуни замечутся, вовлекутся в проем втягивающей быстриной. Если повезет, налимы попадутся. Тоже, поди, еще не ударились в спячку, спешат наесть мяса на зиму. Оно у налимов жесткое, волокнистое. Из-за того, говорят, что едят уходящих на дно… Можно поменять печень-максу на медвежью желчь у охотников для лечения недужного желудка, на молоко у хозяек Крылатой Лощины… Ах какая же вкусная и жирная налимья макса, на языке тает!

Сордонг облизнул все еще грязные губы. Умыл лицо, прочистил крючковатый нос. Тщательно прополоскал рот, прежде чем отпить из успевшего забурлить горшка.

– Вот тебе, мать мудрых духов, – проговорил, потягивая кипящий у губ чаговый взвар. – Прихвати березы силу да иди к себе обратно. Из послушного питомца ты посмешища не делай, не позорь перед долиной… Разве я в долгу останусь? Отплатить готовлюсь щедро, матушка, тебе за годы колдовского воспитанья…

Отхлебнув немного, отложил горшок со снадобьем. Свалил перед камельком горячие смягченные прутья и уселся поудобнее. Пальцы принялись за привычную работу, плели-вили нехитрую вязь, и сами собой слетали с губ слова под слабый лепет притихшего пламени:

– Помнишь, был каким я чахлым, немощным до зрелых весен неприкаянным бедняжкой? Лица воротили девки! Ты одна в том виновата, зов твой темный, запредельный… Из-за этого хворали и душа моя, и тело… Ты взяла больную душу, завернула в шкуру щуки и в гнездо с кольцом из меди злополучного впихнула…

Старик настороженно обернулся, словно кто-то мог его услышать. Прошептал на простом языке, будто секретничая с невидимым собеседником:

– Никто не знает, что я, как прожорливый птенец кукушки, лежал в гнезде на шестом западном суку сосны, где растут шаманы со средним джогуром… Чтобы люди не догадались, я приделал к бубну девять гудящих рожков. Народ думал, что я жил на последней девятой ветви великих кудесников, но проклятые Сарэл с Терютом и удаганка Гуона – знали! Они смеялись над моей тайной. Не стали разоблачать в обмане, но какую же я терпел от них большую обиду!..

Проглотив застрявший в горле слезный ком, он вновь обратился к матушке:

– А ведь я сполна изведал все лихие испытанья… Как меня ты истязала! Выжала все человечье, выварила все сырое, добродушное спалила! Гнула-рушила сильнее, чем теперь я гну-ломаю этот тальниковый хворост! Голову мою немую с выколотыми глазами, высверленными ушами насадила ты на веху, чтоб ее лупили бури и раскалывали громы… По восьми ветрам метнула плоть мою хвостатым тварям, ненасытным, как щурята… Голые пустые кости склеила слюной тягучей с новою холодной плотью, под луною на ущербе опустила в реку мертвых, что течет туда-обратно с волнами жары и стужи… Ну и что сегодня толку? Ведь пропал джогур бесценный, слабость прежняя вернулась!.. На моем тордохе ветхом пыльная полынь ершится, будто горестная прядка на затылке сластолюбца! Нечего на плечи кинуть, нечем распотешить горло! Из протухшего Диринга неживую пью водицу, туеска поднять не в силах, голову бессильно свесив, как изъезженная кляча…

Сордонг оглядел в просвет нижнее отверстие верши, связанное короткой воронкой. Горестно сморщенное лицо его разгладилось: остался доволен работой.

– Только, матушка, не думай, что тебе не благодарен и по-черному ругаю. Ты, быть может, не поверишь, но приятно вспомнить нынче те ужасные страданья… Ты джогур мне подарила! Дар любимый, страсть и счастье, память нежную о коем унесу в Жабы́на[48] топи… Научила ты шамана двум двадцаткам превращений, трем двадцаткам заклинаний, языку божеств и духов, сладкозвучному, как песни! Зоркие обрел я очи, тонкий слух и хвост палящий, легкое дыханье мысли, поднимающее кверху, опускающее книзу! Ты приставила мне щуку – зверя чародейской силы мерой в три ручных размаха. Мог я, в щуку обратившись, плавать в реках и озерах всей долины и предгорий!.. Показала ты мне древо, битое огнями молний, чтобы сделать обруч бубна, крестовину, колотушку, подгоняющую в пляске. Кузнеца нашла с наследным, подобающим джогуром в дальнем северном аймаке – он сработал амулеты. Ты швею мне подсказала, смастерившую одежу ведовскую для камланий…

Погладив живот, Сордонг продолжил льстивым голосом:

– На богов не уповаю, в лени-сытости живущих, в окружении прислуги посреди лугов нетленных. Боги по земле не ходят, дабы здесь не оскверниться. Можно ли брезгливым верить, доверять высокомерным? Лучше, мать суровых духов, на тебя питать надежды…

Внезапно он замолчал, беспокойно завертел шеей и, прислушавшись, окаменел. С улицы донесся негромкий стук: кэрк-кэрк-кэрк! Дверь землянки тихо открылась. Кто-то вошел. Некоторое время старик сидел, не шевелясь, не дыша, точно умер. Затем тихо застонал и вобрал голову в плечи.

* * *

Молчание не могло продолжаться вечно.

– Ну вот и свиделись, Сордонг.

Зрачки в белых глазах странника мерцали красными угольями, обжигая наклоненный затылок хозяина и лопатки сквозь истрепанную одежду.

– Неласково ты встречаешь гостя. Не спрашиваешь, какие у меня новости. А ведь я кое-как отыскал твое новое жилье. Неужто так и буду разговаривать со спиной? Прими же меня, как подобает по обычаю северного радушия! Хоть ты и живешь один, но, думаю, тебе есть чем угостить голодного бродягу.

Развернувшись, Сордонг резко вскочил и с яростью прокричал, тыча вперед горшком с остатками чагового отвара:

– На, на, угощайся кумысом, уплетай молочные пенки и карасевые языки! Грызи тающий жир оленьих голеней и сочную жеребячью грудинку! Да, я живу один, даже духи забыли дорогу к моему дымоходу! Ты, ставший причиной бед, сделал меня нищим отшельником, а теперь не постыдился явиться снова! Я знаю, зачем ты пришел! Ты убил всех шаманов в долине и теперь подоспел за мной!

Пришелец укоризненно покачал головой и сел на порог:

– Совсем помутился твой разум, Сордонг. Не я, а ты сам убил их, разве не помнишь?

Коротко вскрикнув, старик отпрянул, опустился на лавку и закрыл ладонью перекошенное лицо.

– Ошибаешься, если думаешь, что я, живя изгоем, зарос мхом и потерял силу корней памяти, – глухо и медленно проговорил он мгновение спустя. – Я все прекрасно помню. Помню, будто стряслось вчера, хотя случилось четыре торжища назад. Ты тогда притащился ко мне, как сейчас. Попросился на ночлег. – Сордонг поднял голову и прищурил глаза. – Гляжу, ты ничуть не изменился с тех пор, Дэ́ллик. И облачен в ту же странную одежду из черной шкуры незнакомого зверя. А я постарел…

– Да, много весен прошло, – улыбнулся гость. – В тот раз ты был куда гостеприимнее. Мы разговаривали долго…

– И ты все расхваливал мой джогур! – зло оборвал старик. – А потом дал мне страшный яд, велел тайно позвать и убить шаманов, подбросив им отраву в питье!

– Врешь, Сордонг, – спокойно возразил странник. – Я не давал тебе яда. Я просто рассказал, как готовить его из дымчатого рудного камня и серы. Вот и все. Ты сам приготовил зелье после моего ухода. Сам тайно позвал шаманов и угостил их отравным напитком.

Зажмурив глаза, Сордонг в тоске закачался на лавке.

– Скажи, почему ты так сделал? – поинтересовался Дэллик, буравя лицо старика огненными зрачками.

– Потому что ты сказал мне, что я – великий шаман, а они – нет!

– Ох, опять врешь! Видно, впрямь одряхлел умом и отжившая память играет с тобою в прятки. Это твой словообильный язык сболтнул мне, что ты – великий шаман, а они – нет.

– Я был велик! – взвизгнул Сордонг.

– Неужто? – усмехнулся странник. – Ты – орто шаман. Такой же средний, как ваша серенькая Срединная земелька Орто. Кажется, зверь твоего рода и зверь твоей волшебной силы – щука? Старики, полагаю, говорили тебе, что в день, когда ты появился на свет, над аймаком пронеслась небольшая тучка и выпал дождь, полный мелких щурят. Как же смеялись люди других родов и зажимали носы! К вашему селенью нельзя было подойти за половину кёса – так сильно и долго смердело протухшей рыбой. После того и прозвали аймак Сытыганом – Вонючим. А убитые тобой шаманы имели могучих волшебных зверей, куда твоей шелудивой щуке!

– Выскочки мнили себя белыми шаманами. Едва ли не жрецами, несущими свет и добро… Я же считался черным. Непохожим на них. Другим… И этим горжусь до сих пор! Мои недруги были сильнее… да. Зато не они меня, а я их уничтожил, – прошипел старик, уязвленный издевкой Дэллика в самое сердце.

– Ах, значит, все-таки ты! – всплеснул руками насмешник.

– Да, я! Я! – выпрямился Сордонг. – Я все же был большим шаманом! И стал бы великим – знаменитее Сарэла, Терюта и удаганки Гуоны! Но я потерял свой дар… Свой чудесный джогур! Ты, Дэллик, всему виной! Это ты поселил в моих мыслях жгучий дурман, беспрестанно терзавший меня! Оставили тело мое сон и желание еды, ушли спокойные думы, и я приготовил отраву.

– Та-ак… интересно, – оживился гость.

– Потом я показался шаманам в образе рыбы. Попросил их прийти ко мне ночью. А когда явились все трое, рассказал о своем видении. О несчастье, грозящем Перекрестью живых путей. Они поверили, ведь я не лгал. Несчастье и впрямь гуляло-бродило рядом, и оно было – ты, Дэллик… Доверие затмило их предчувствия. Налив полную чашу напитка из сладких корней сарданы, я сделал вид, что отпил, и передал посуду по кругу. Было жарко, они выпили много… Я предложил объединить наши силы. Согласившись, они поведали о своих тревогах, ибо тоже слышали ветер близкого лиха. Гуона призналась, что с нежеланием шла ко мне, чуя не просто беду, а смерть. Она первой поняла, что я поднес им отравленное питье… да! Она и умерла первой, эта женщина, которую… я… любил… Удаганка, избравшая в мужья чужака Кубагая. Человека простого, без всякого дара. У него было нежное лицо… лилейное, как у девицы, да еще кудрявая борода цвета сухого сена. Вот все, что у него было. Он нанялся пасти табуны воинов.

Помешкав, старик повторил:

– Она умерла первой. А за нею и двое других.

– Но ты ведь хотел этого, не так ли? – заметил Дэллик, в каком-то странном возбуждении подавшись вперед. – Ты остался единственным шаманом в округе!

– Единственным! – горько воскликнул Сордонг. – Тогда я тоже так думал. Ведь мне удалось обмануть чародейские души. Отправить их в болото Жабын, где и паук вязнет… да! После старшие люди родов позвали меня на Малый сход и повестили об исчезновении шаманов. Я сделал вид, что сокрушен горем. Они вытолкнули вперед паренька Хорсуна, сына однорукого воина. Он рассказал о чужаке со студеными глазами. О человеке, ходящем в одежде, какую не носит ни одно племя в Великом лесу. «Незнакомец шел к Сытыгану», – сообщил мальчишка. Он видел тебя, Дэллик.

Странник пожал плечами:

– Ну и что?

– Меня спросили, встречал ли я или кто-нибудь из моих родичей такого человека. Я ответил – нет, никто не встречал, мне бы сказали. Тогда старшие велели узнать у духов, куда пропали шаманы. К вечеру я принес свое волшебное снаряжение в воинскую Двенадцатистолбовую юрту. Камлал до утра так усердно, как только мог. Пел и кричал, что, обернувшись волком, с помощью духов бегу по следам твоим, Дэллик. Твердил, что спешу, но уже не догнать – ты, мол, успел ускользнуть в далекие земли на другом краю Орто. Доложил о тебе как о невиданно свирепом черном шамане вражьего племени-рода. Поведал, что ты, налетая внезапно, убиваешь всех других, чтобы стать самым великим волшебником на Срединной.

– Между тем великим-то хотел стать ты сам, – ввернул гость. – Однако всю вину свалил на меня. Смотри-ка, оказывается, ты не только лгун и убийца, Сордонг. Еще и предатель…

– Я был зол на тебя! Ты заставил отнять у шаманов жизнь, но и мою испортил… да! А я находился в ту пору в самом расцвете тела и дара. Отмерил всего лишь чуть больше половины положенного человеку срока. Ушел мой бесценный джогур, ушел, как песок сквозь пальцы…

Сордонг затряс руками, словно вправду стряхивая песок, и завыл:

– О-о, мой дар! Дивный, летучий, моя потерянная радость! Сколько я вытерпел из-за него, сколько страдал, как был счастлив его получить! Смиренно служил джогуру и властвовал над ним!

– Ну-у, завелся, – поморщился Дэллик. – Не ушел твой дар.

Старик замолчал с полуоткрытым ртом.

Облизнув тонкие губы кончиком темного языка, гость засмеялся:

– Он просто уснул до времени.

– Просто… уснул? Ты хочешь сказать, что джогур вернется? – прошептал Сордонг с надеждой.

– Почему бы и нет, – ответил уклончиво странник и вышел во двор за дровами.

В очаге вспыхнуло веселое пламя. Пристально вглядываясь в устремленные к тяглу языки огня, Сордонг всхлипнул:

– После того… камлания… старшины родов мне поверили, ведь о тебе говорил и мальчишка Хорсун. Но решили, что я никчемный шаман, если злой чародей, истребивший лучших, меня не прикончил. Спросили, где лежат тела убитых. «Раз ты видел, как враг их изничтожил, значит, должен знать это место», – заявили с нерасположением. Что мог я ответить, кроме «не знаю»?

– В самом деле, Сордонг, куда ты дел трупы?

– Я долго думал, где их спрятать. Потом вспомнил об озере Диринг. Совершил над покойниками обряд освобождения душ и той же ночью привез на санном быке сюда. Хотел сжечь, но испугался. Дым не скроешь в мешке, на дым могли заявиться с подозрительными мыслями дозорные воины. Поэтому я снова съездил домой за кожаной лодкой. Привязал к телам камни и сплавал к середине Диринга три раза, а то бы лодка не выдержала. По одному погрузил шаманов в глубину. Самым тяжелым был Сарэл. Рослый, как бревно, не смотри что старый. Я трудился всю ночь…

– Сочувствую, – сухо сказал Дэллик. – Что ж, если ты позже решил поселиться здесь, надо полагать, ты очень любил отравленных тобою волшебников.

Сордонг злобно ощерился:

– Я ненавижу этих зазнаек и сейчас, хотя их надменные кости давно провалились в Жабын, откуда возвращаются только истинно великие… да! О-о, мне не забыть, как они умирали один за другим в невыносимых корчах, с проклятием на устах! Смертное проклятие самое страшное! Оно навлекло рок и горе на мой аймак! Тени родичей укоротились, в дыхании появилась сырость… Народ, прежде гордый густотой своего хоровода на праздниках, начал гаснуть, как молочная пена на краях доильного туеса… Мой шаманский помощник-хвост утонул, ушел под лед на мунгхе́[49]. Старшина аймака замерз, не дойдя до дома пяти шагов. Его брат ни с того ни с сего перерезал себе глотку. Два приятеля заболели неизвестной болезнью, стали как живые мертвецы… да… И другие недуги накинулись на род щук. Забрали самых сильных мужчин и детородных женщин. Мало людей осталось, и те отщепенцы, доходяги, каких не побоится облаять любая шавка. Истаяла их мясная снедь, бегающая на круглых копытах. Иссякло молоко гуляющих на раздвоенных копытах. Запамятовали, когда съели последнего паршивого теленка. Живут не по-человечьи, грабят запасы в сусличьих норах и дуплах бурундуков. По весне не брезгуют есть лягушек – дочерей водяного с кровавыми пятнами на брюшках… Аймак стал мне противен. Я ушел от него и вообще от всех. Водворился здесь, чтобы никто меня не тревожил. Эленцы считают меня отшельником. Стороною тордох обходят, будто я наставил вокруг самострелов. А может, боятся подходить близко к Дирингу из-за живущей в нем клыкастой ящерицы Мохолуо.

– Тебе приходилось видеть дракона? – заинтересовался Дэллик.

– Нет, – отрезал Сордонг. Запнувшись, произнес вполголоса: – Ну… как-то запропала моя собака, а на днях я нашел на берегу ее останки. Над ней потрудилось большое животное. Наверное, лесной старик[50]. Их в здешних местах, бывает, шатается много. Однако дыра… дыраконя, как ты назвал Мохолуо, ни разу не видел, даже когда рыбачил тут раньше. Рыбы в озере – чуть, а коряг очень много, все сети порвались. И вода нехорошая вкусом, больная. Вот вчера я от жажды сдуру наглотался воды из Диринга и так разболелся желудком, что начал плеваться кровью.

– Сужение пищевода от недоедания, однообразия пищи и употребления некачественных продуктов, – пробормотал гость слова с непонятным смыслом.

Сордонг завел свою ежедневную песню:

– Был раньше шаманом, неуязвимым для хворей… Ни один человек не смел заступать мне дорогу и застить солнце. Меня уважали… да! Звали лечить и направлять на дело. Наевшись досыта, я растягивался на широкой почетной лавке, на белой кобыльей шкуре. Лежал, ожидая захода солнца. Стоило мне пошевелиться – народ замирал в страхе. Стоило кашлянуть – хозяин юрты, пригласивший меня, падал ниц в ожидании приказов. Как только темнело, народ умещался вкруговую вдоль стен. Тушили огонь, и я начинал камлать в непроглядном мраке… Сколько теперь ни зову, дух Кэ́лманна[51] и сила Дьалы́нг[52] больше не входят в глотку. Одна только сердитая бесовка-матушка сидит в пустом желудке, грызет его истончавшие стенки. А ведь прежде духи мчались по первому кличу! Все виделось, слышалось, ощущалось острее, чем чувствует смертный. Я ходил по матице юрты вниз головой, как муха, полз по стенам юркой змеею! Птицей взлетал в колыхающуюся гортань неба, червем опускался в подземный мир, проходя сквозь кишки земных толщ! Равный властителям-духам Земли и Нижнего мира, полностью сливался с ними! Я был – они, а они были – я-а-а!

– Да, помню, в прошлый раз ты мне показывал кое-что из своих фокусов, – зевнул Дэллик. Осведомился: – Бываешь в своем аймаке?

– Забыл, когда ходил туда. Давно ни с кем не встречался… да. Кровь родичей протухла вместе с плохо заквашенной рыбой, которая кое-как питает зимою их жидкую плоть. Чего ожидать от несчастных, влачащих жалкое существование?

– А ты, Сордонг? Разве твое существование можно назвать жизнью?

Старик задумался, опустил голову. И снова резко поднял ее:

– Жизнь без джогура мне не нужна. Но я боюсь! Тяжкие грехи все сильнее теснят меня к Нижнему миру!

– Ты точно хочешь, чтобы дар вернулся? – спросил странник, и усмешка змейкой скользнула по его губам.

– И что… ты отдашь мне его обратно? – пролепетал старик, устремив на гостя умоляющий взгляд. – Да, я хочу! Хочу вновь ощутить ни с чем не сравнимую радость!

– Считай, эта радость уже в тебе.

Дэллик поднялся и, пройдя в правый угол, порылся в хламе на спальных лавках. Взволнованный старик напряженно следил за гостем.

– Вот твоя ритуальная утварь, – странник протянул Сордонгу его волшебную одежду, колотушку и бубен. – Бери же – и пробуй!

Старик затрясся, точно в ознобе. Отводя взгляд от холодных глаз пришельца, нерешительно принял вещи из его рук и как будто оживился. Тщательно осмотрел и встряхнул ровдужное платье, подняв облако пыли.

В свое время Сордонг отдал мастерам за шаманское убранство все свое имущество. А состояние слыло изрядным.

Платье постарались вымять особо. Оно лилось к полу текучими волнами, в середине напоминая кольчугу – так много на нем было железных и костяных амулетов. Бурые пятна говорили о том, что его часто окропляли жертвенной кровью. Длинный задний подол обвисал замахрившимися краями. Спереди, по бокам и по всей длине рукавов болталась тонко нарезанная кожаная бахрома. Подвески из серебра, меди и железа, каленные в бычьей крови, никогда не ржавели и не темнели. Идол с человечьим телом и щучьей головой, пластинки-предплечья, дырявое солнце и ущербная луна, фигурки обычных и невиданных птиц, зверей, рыб, гадов, бронзовый человеческий остов и отдельные части тела, крохотное оружие, полые трубки, унизанные бубенцами ремни-поводья за спиной – все имело свое место, свое тайное значение и собственную душу.

Медленно, как во сне, Сордонг вытянул откуда-то из-под лежанки пучок вересковых веток и бросил их в огонь. Облачился в окуренное дымом певучее платье. Сунул под мышку изогнутую березовую колотушку, обитую с ударной стороны кожей с колена вороного жеребца. Поставил перед рдяным зевом камелька овальный бубен – подогреть, чтобы ожил.

Сработанный из матовой, до полупрозрачности выделанной шкуры с загривка трехтравной кобылы, бубен был чудо как хорош. С лиственничной крестовины на растяжках, обвитых тетивой, свешивались девять звонких колокольцев и маховые перья ворона, совы и кулика. Разбросанные по кромке обруча, гудели девять выпуклостей-рожков, чутко отзываясь на трепет туго натянутой кожи.

– Обагрил бы соком жизни я тебя, мой друг крылатый, мой наперсник и советчик, – дрогнул голосом Сордонг, нежно поглаживая заалевшую от жара поверхность бубна. – Только сока нет сегодня. В долг придется полетать мне. После отдарю сторицей…

Внезапно глаза старика заволоклись кверху. Голова упала на грудь. Вспотевшее лицо закрыли, прилипая к щекам, лохмы седых волос. Он зевнул с завыванием. Рот распахивался в зевках все шире, с икотой и смачным челюстным хрустом.

Странник примостился на лавке, наблюдая за зрелищем. Изредка посматривал на крытое бычьим пузырем окошко. На улице резко потемнело. Послышались звуки приближающейся бури.

Сосредоточенный на внутренних переживаниях, Сордонг не замечал ничего. Поднатужившись в последнем зевке, он наконец что-то с усилием заглотнул. В компанию к сидящей в его чреве матушке, кажется, нырнули долгожданный шаманский дух Кэлманна и сгусток силы Дьалынг. Грудь старика бурно вздымалась. Левая рука рывками подняла бубен над запрокинутым оскаленным лицом. Правая ударила колотушкой, пробуя звук.

Дэллик встрепенулся от неожиданности. Как бы внимательно он ни следил за Сордонгом, тот, мотая всклокоченной гривой и содрогаясь всем телом, ухитрился завыть громом средь ясного неба.

…И сейчас же невесть откуда, с неба или от ожившего бубна, ему ответил глухой угрожающий рокот. Впрямь раздались раскаты гневливого грома! Надсадно скрипя жердями, затрещали подгнившие снизу столбы тордоха. Буря росла, вздувалась вихрями, играла с ветхим жилищем, как лиса с мышью. Словно раздумывала – разнести в прах или повременить?

С ревом бури мешались звон бубенцов, дикий хохот совы, посвист куликов и карканье ворона. Неистово отталкиваясь от пола, кружась на месте, Сордонг превратился в сверкающий волчок. Над головой светилось рогатое солнце бубна. Во все стороны взлетали крылья рукавов, бахрома и поводья с гремящими колокольцами. Круговерть пляски сменилась высокими прыжками. Но вознесению что-то помешало, Сордонг начал спотыкаться и валиться наземь… Не упал. Кувыркнулся, ушел от неведомой опасности, держа бубен над собой. Без остановки молотя в него колотушкой, заржал свирепо, как необъезженный жеребец. Ржание перемежалось подстегивающими воплями. Натужно всхрапывая, шаман заставил тело взвиться ввысь вслед за бубном. Вновь пустился в безумный скок на месте, задом и наизворот.

На языке духов враз закричали несколько голосов. Один принадлежал самому Сордонгу, второй – существу с мощным рыком, третий визжал истошно и пронзительно.

– Явитесь ко мне, восемь демонов вещих с хребтами из щелкающих позвонков! Приблизьтесь, чьи лица сокрыты в зловещих личинах слепых погребальных платков! Зайдите вперед, понаведайтесь с тыла, как ниц упаду – подхватите чело, а навзничь свалюсь, так ловите затылок, пока об очаг его не разнесло! Крутите сильнее… сильнее, сильнее! На три пеших кёса я вижу окрест…

Странник засмеялся:

– У брошенной юрты ворона чернеет и зайца, еще не остывшего, ест!

Лицо старика почти исчезло в седой метели крутящихся волос, но гость уловил мельком брошенный на него настороженный взгляд. Сордонг не остановился. Наворачивая круги, продолжил свою рычаще-визжащую песнь:

– Два ветра задиристых вздумали биться! Растет над долиною страшная тень. Косматая темная туча клубится, глотая, как кёрчэх, подсолнечный день!

Звенело и стучало тяжелое одеяние. Бубен бился в руках в такт словам и шквальным порывам. Хлесткий сквозняк, лупящий в щели жилища, осыпал затылок гостя комьями земли. Звуки то отдалялись, то грохотали над крышей. И… л-лопнул сверху гигантский пузырь! Или, может, раскололся берег Диринга? Тордох до самого темного уголка озарила ослепительная молния, открывая взору лохмотья паучьих сетей и лихорадочно копошащихся мышей в гнездах под лавками. О корьевую покрышку вначале дробно простучал, потом заколотил, задубасил град.

Колени старика подогнулись. Застопорившись, он пугливо прикрыл голову бубном.

Воинственный барабанный бой бури длился недолго. Вскоре вновь упрямо, но уже не столь устрашающе загудели подуставшие вихри. Подскочив вверх, Сордонг закричал в упоении:

– Величье мое подтверждает стихия!

Визгливый голосок восторженно пропищал:

– О да, ты, хозяин, могуч и велик! Не зря же ветра разгулялись лихие…

В перебившем его рокочущем голосе слышалась тревога:

– Но не в твою честь они бьются, старик! В укрытии тайном увидел я мельком то ли дым от огня, то ли белый туман и понял: родился на Средней земельке по-настоящему сильный шаман!

Старик закружился так быстро, что стал похож на полупрозрачный столб. Волосы его поднялись дыбом и сплелись в кнутовище. Светлую полосу вертящегося лица опоясала темная линия рта, открытого в изумлении. Голоса заспорили, запричитали, прерывая друг друга, но едва коловращение начало сдерживать ход, отклонились куда-то, сделались почти неразличимыми. Слов в сплошном гуле и визге уже нельзя было разобрать.

Прокрутившись на пятках, Сордонг осел на корточки. Шаря по полу и в воздухе скрюченными пальцами, жалобно простонал:

– Куда вы?!

Ему никто не ответил.

Буря стихала. Ветра еще немного посвистели, закрепили острастку короткими трубными угрозами и умчались каждый в свою страну. Тяжко дыша, шаман рухнул на лежанку.

– Ты рад? – спросил странник. Похвалил: – Было очень красиво и шумно.

– Кто ты? – просипел старик. – Человек или… не человек?

– Я – Дэллик. Я – просто бродяга.

– Нет, ты, верно, сама смерть… Сама Ёлю в обличье мужчины! Не верю тебе.

– Разве к тебе не вернулся дар, вызвавший бурю?

Сордонг сел. Голова его мелко подрагивала.

– Да… Но вызвал ее не я. На Орто родился другой шаман!

– Знаю, родился, – кивнул Дэллик. – Точнее, родилась. Девочка-удаганка, очень сильная.

– Никто не может быть сильнее меня!

– Девчонка сильнее.

Беззаботно посвистывая, гость вытянул ногу и засверкал глазами. Качнул ногой, любуясь отражением красных пятнышек на глянцевом носке своего диковинного сапога.

– Чей это ребенок?! – зарычал вне себя Сордонг.

– Сейчас объясню, – вздохнул Дэллик скучающе и принялся вычищать грязь из-под полированных, как овальные камешки в девичьих серьгах, длинных ногтей. – Мальчик Хорсун, видевший меня в лесу, вырос и женился на дочери удаганки Гуоны, которую ты любил и которую отравил за то, что она пренебрегла тобой. Дочь Гуоны Нарьяна родила девочку… Этот родил того, тот – этого, и так далее. Совсем как в Паралипоменон.

Левая сторона лица странника скривилась. Глаз зажмурился и прослезился, будто Дэллик раздавил языком о нёбо гроздь кислющих ягод красной смородины.

– В который уже раз женщина перехитрила меня. Сумела спрятаться. «В укрытии тайном увидел я мельком то ль дым от огня, то ли белый туман…» Ты, шаман, конечно, не догадываешься, о чем намекал оперным басом сгусток Дьалынг.

– Как тебя понимать?! – завопил старик. – Отвечай по-человечески!

– Когда девочка вырастет… если вырастет, – слово «если» странник произнес со значением, – она станет великой удаганкой. У дочери Хорсуна самый мощный джогур из тех, какие я когда-либо встречал в людях. Думаю, твои духи и тебе дали это почуять.

– Ребенок багалыка?! – Поджав колени, Сордонг в страхе отодвинулся к стене.

– Э-э, не забывай, что возродился твой дар. – Дэллик искоса глянул на шамана, будто горящим угольком бросил. – Неужели ты не хочешь жить долго, обладая им в полной мере, как много весен назад?

Старик беспорядочно замотал головой и сам закачался из стороны в сторону:

– О-о, да, да! О-о, нет, нет!

– И да, и нет – все будет, – загадочно усмехнулся гость. – Но надо избавиться от новорожденной. Причем не испачкав рук.

– Кто же сделает это… вместо меня?

– Я и люди твоего рода.

– Моего рода?! Да ты смеешься! Можно ли взять, почесав в воздухе пальцами, ничего?..

– Дружина возвратится с охоты лишь завтра.

– Мужчин в Сытыгане только пятеро. Они не пойдут в заставу ни за какие посулы!

– В караульных осталось всего два стража. Баба-вояка и мясовар не в счет. Уговорить твоих родичей я берусь сам. Ты лишь подтверждай все, даже если сказанное мною покажется тебе странным и… неприятным.

– Не поверят!

– Яви сытыганцам что-нибудь этакое из своего умения. Порази их. Главное – убрать ребенка. Предоставь главную заботу мне.

– Ты хочешь меня подставить! – взвизгнул Сордонг. – Потом родичи скажут воинам, кто подстрекал их на бойню!

– Не скажут. Не так уж трудно вытравить все ненужное из их слабой памяти. Несложно внушить, будто они додумались напасть сами.

– Но что будет, когда воины вернутся?

Странник высунул неимоверно длинный и тонкий багровый язык. Задумчиво провел юрким кончиком по краям трепещущих ноздрей.

– Они перебьют последних мужчин рода.

– Грех! – вскричал старик.

– Вот уж не предполагал, что тебе жаль этих недоумков. Или несусветная бабья трусость крючит твои колени под длиннополым платьем? Или, сомневаясь во мне, думаешь, не изловчимся, не найдем средство всех обвести? Не дрейфи, обманем! И тогда…

– Что – тогда? – еле слышно выдохнул Сордонг.

Хохоча, Дэллик присел на край лежанки и весело шлепнул его по плечу:

– Тогда ты, смиренный слуга джогура и его же счастливый хозяин, будешь лучшим шаманом среди всех племен в Великом лесу! Разве дело не стоит того? Решайся, если ты настоящий человек-мужчина!