Обычно люди саха не строят жилищ возле старых могучих деревьев, уже взявших у земли ее наливную мощь. Но за кряжистым увалом, где над Элен возвышается самое высокое древо округи, за волнистым лиственничным колком видны юрты аймака Горячий Ручей. Здесь нечего опасаться оскудения почв. Если, как говорят Хозяйки Круга, человек – плоть земли, то что щедрее Матери Листвени может напитать его целебными силами? Что обильнее животворного ручья способно напоить густыми соками место, которое называют Перекрестьем живых путей?

Ниже лежит Тусулгэ́[72] – раздольный солнечный алас, окруженный березняком, с тремя высокими, нарядными столбами в центре. По краям дремлют коновязи. Весной их разбудит дух-хранитель, и вознесут они к небу вырезные головы наверший, закрасуются узорными кольцами, радуясь спешившимся всадникам. Древние, павшие наземь коновязи люди не жгут, не бросают. Их усталая плоть находит упокоение в развильях веток старых женщин-берез.

В Месяце белых ночей в долину летят с гор веселые звуки громкоговорящего бубна высокого неба – праздничного табыка, шитого из восьми лошадиных шкур. Народ приходит на Тусулгэ славить прародителя своего Дэсегея и вершину Нового года – Новой весны. Восход солнца заглядывает в чороны, полные белопенного кумыса, и мир богов сближается с человеческим миром. Внимая молитвам жрецов, светлые боги укрепляют Сюр Срединной земли, издержанное за зиму теплое дыхание жизни, а круг солнечного осуохая задает почин следующему витку благословенных времен. Совсем другой, пятикожный табык, с размеренными гулкими звуками, призывает людей Элен на летний сход. Народ аймаков собирается на ближней к Тусулгэ поляне Сугла́н, старинном месте собраний, решать вместе важные общинные дела. Тут середина поляны приподнята – каждый ряд-круг схода хорошо видит и слышит тех, кому есть что сказать. Коновязи стоят поодаль столбовым леском.

В морозы оповещающие стучат в зимний табык из десяти шкур четырехтравных быков. Его звуки похожи на придонный подземный треск и шум в конце осеннего Коровьего месяца, когда черти справляют в Нижнем мире наступление своего Нового года и готовятся выпустить из стойла Мерзлого моря страшного Быка Мороза. Но в холода Большие сходы редки, и эленцы собираются не на Суглане, а во вместительной Двенадцатистолбовой юрте заставы.

По стылым выям коновязей, как по холкам проснувшихся коней, пробежала тонкая дрожь. Встрепенулись и вопросительно загудели в их округлых телах разбуженные души. Крупный мужчина с породистым лицом, с достоинством несущий в себе две двадцатки и еще тринадцать весен, в раздумье въехал на поляну верхом на верном буланом. Старейшина долины Силис, он же старшина аймака Горячий Ручей и предводитель схода, объезжал всхолмленный круг Суглана.

Нетороплив, взвешен истинный нрав людей саха. Чем неспешнее путь, тем жизнь дольше и основательнее. Силис считался признанным мастером по строительному и всякому плотницкому делу. Был спокойным человеком, не вспугнул за свою жизнь и лежачей коровы. Не любил лихорадочных рывков, трудился медленно, но с расчетом и толком, поэтому всегда заканчивал работу к назначенному времени. Семья Силиса ни в чем не нуждалась, однако он сам и его дети не привыкли к излишествам, одевались просто и ели скромно.

Много чего было построено в Элен волею усердного старейшины. Два мощных моста на срубах с поперечным настилом, со скосами для отвода льда, сблизили расстояния между аймаками. Три дороги с боковыми насыпями облегчили проход к заставе. Перед Полем Скорби взамен изветшавшей крепости встала новая двухрядная, с многослойными воротами из листвяка и кедра. Нанятые в одно лето подростки туго набили зазоры между рублеными стенами землею и камнем. Новые сторожевые башенки-вежи для наблюдения за долиной воздвигли сами воины.

Суды старейшина вершил справедливо и сурово, по древнему правилу: есть у скота загон – хорошо, есть у людей закон – хорошо. Льстецы опасались хвалить Силиса в лицо, а известным любителям поносить человека заглазно и в голову не приходило злопыхать об управлении старейшины. Требовательный ко всем, а в первую очередь к себе, он строго придерживался собственных установок. Постоянное поддержание чистоты мыслей, чувств и тела, по его мнению, увеличивали достоинство человека-мужчины. Как опытный правитель, Силис был уверен: если не соблюдать порядка в себе, своей семье, в Малом и Большом сходах, из тела быстро уйдет здоровье, из семьи – теплота друг к другу, а старшины станут корыстными и прекратят думать об общем благе. Тогда народ откажется следовать указам, забудет заветы предков, и равновесие жизни пошатнется.

Многословием Силис не отличался, считая его обителью ошибок. Предпочитал послушать других, а если изрекал свое мнение, то как бы невзначай либо по долгу. Высказывался метко и коротко, подтверждая пословицу: «Доброму коню достаточно одного понукания, у доброго человека одно слово». Лишь с малышами, собственными и чужими, любил побеседовать. Случалось, забывался, играя и возясь с ними в ущерб своему плотно сбитому рабочему времени. В трепет и умиление приводило Силиса детство, смотрящее на все пытливыми глазенками, распахнутыми в пересечения миров до шестого вёсного витка. Жаль, что ребенок теряет открытость вместе с молочными зубами, словно прозрачное окошко закрывается в нем, заставляя забыть язык духов, птиц и зверья… Старейшина полагал, что смысл жизни каждого взрослого – лелеять и направлять Круги вечного человеческого обновления, устремленного в даль грядущих времен.

У самого Силиса было десять детей и девять внуков. Две весны назад родился правнук – обзавелась внучком старшая дочь, что жила в другом аймаке. А младшим сыновьям Силиса, двойнятам Чиргэ́лу и Чэбди́ку, нынче тоже исполнилось по две весны. У многих немолодых состоятельных мужчин, способных содержать большую семью, рождались дети от младших жен. Но Силис, который при своем трудолюбии и достатке мог заиметь хоть семь баджей, жил с единственной женщиной с юных бесхитростных весен и не помнил себя холостым. Ему казалось, Эдэ́ринка для него появилась на свет, а их души ощущали себя одним целым, когда они еще спали в материнских чревах. Силис и Эдэринка были ровесниками.

О них вечно судачили кумушки. Мясом не корми, а дай посплетничать о долгоиграющей бабьей силе Эдэринки, чье лоно все еще плодотворно принимало мужское семя. Все косточки супругам перемололи, перетерли втихушку. Ишь какой плотник Силис – мало ему ребятни, продолжает стругать! А жена его до сих пор светлокожа, густоволоса да смешлива, и не заподозришь, сколько ей весен. Ступает величаво, будто земля для нее одной слеплена. Улыбается неувядаемым лицом, оправдывая свое имя – Эдэринка, что значит Юная.

На самом-то деле, шептались завистницы, женское время невестки остановила, оставила ее в гладком теле мать Силиса, Главная из трех Хозяек Круга. Неспроста Эдэринка то и дело шастает в юрту почтенных старух, стоящую особняком у лиственничного колка. Говорят, учится у них не горшечному умению – она и сама из глины лепить мастерица, – а великим тайнам Земли.

До Силиса доходили эти разговоры. Он лишь посмеивался. Чего обижаться на глупых женщин! Боялся только, что жена и впрямь может бросить его, уйти к старухам, когда боги востребуют мать обжигать горшки в небесах. Хозяек должно быть три, и живут они обособленно. Таков обычай, не сегодня придуманный.

У матери было девять дочерей. Последыш Силис явился на свет, когда ее весны далеко перешли за грань зрелости. Ветер судьбы давным-давно разнес сестер по разным аймакам умножать чужие роды, вот мать и старалась передать невестке свои вековые знания. Неровен миг, свалит негаданно немочь, прискачет одноногая Ёлю и моргнет на старую избирательным оком. Кто тогда сменит на посту Главную Хозяйку, самую древнюю из трех хранительниц земных законов?

Буланый послушно встал у коновязи. Погладив ладонью серебристое обветренное дерево столба, старейшина тронул поводья – дальше, конек! Застыдил себя: отвлекся на сторонние мысли. Забыл, что явился на Суглан посмотреть – здесь ли, в продутых ветром просторах собраться народу, или лучше в Двенадцатистолбовой. В тесноте и неудобстве, зато в тепле… С заботою огляделся вокруг.

С одной стороны, еще не холодно, хотя буря нанесла обильного снега. С другой – снег тает и превращается в слякоть. Дорогу развезло, не пройти сюда ладом, не проехать. У тех, кто явится пешком, торбаза до щиколоток промокнут. Заболеют люди, стариков скрутит спинная хворь. Чего доброго, сляжет кто-нибудь после схода. Ну а путь к заставе по всей долине тверд, нипочем любая грязюка. К тому же могут снова нагрянуть теплые дни. Это плохо: мясо, привезенное воинами с охоты, почернеет, высохнет сверху даже в леднике, если главный мясовар Асчит не успел облепить туши мокрым снегом для лучшего хранения. А придя в Двенадцатистолбовую, люди заберут свои доли, безлошадным помогут с оказией. Помощникам Асчита станет меньше мороки охранять горы добычи от грызунов, привлеченных свежим запахом крови и сала.

Нельзя медлить со сходом. Страшные и непонятные дела содеялись в долине. Отродясь не бывало такого, чтобы люди близких родов, как взбесившиеся волки, вдруг начали убивать друг друга. Всегда мирно жили. Хорсун помогал аймаку Никсика, Никсик благодарил Хорсуна…

Но больше всего старейшину беспокоил высокий человек в черном одеянии, о котором рассказывала дочка сытыганского старшины. Память Силиса прекрасно сохранила события тревожного Малого схода в те дни, когда исчезли шаманы и удаганка. На том сходе Хорсун, тогда еще совсем юный воин, тоже утверждал, что видел возле Сытыгана путника с ледяными глазами, в черной кожаной дохе. Надо бы хорошенько расспросить багалыка о прошлой встрече со странником.

Помнится, шаман Сордонг, камлая, пытался догнать белоглазого. Кричал, что чужак – злой чародей, сразивший волшебников Элен ради первенства в Великом лесу-тайге. А тел потом не нашли, сколько ни искали.

Кстати сказать, после этих событий Сордонг и покинул людей, поселился отшельником в мрачном месте. Все знали, что он, черный кудесник, накоротке с темными духами Нижнего мира Джайан. Но черным шаманам приписывается большая сила, а Сордонг считался слабым чудотворцем, обладателем немудрящего дара. Некоторые же вообще находили его обыкновенным мошенником, умело морочащим головы. Выходит, ошибались. Не пустячным джогуром владел отщепенец, если небо могучею бурей заранее пожелало отметить его уход из Срединного мира. Или буря знаменовала то, что пока никому не ведомо?

Хорсун, верно, мучается, в гневе прикончив Сордонга. Приехал с охоты, а тут смерть жены и первенца, еще и в заставе беда. Любой мог от горя разум потерять. Не стали ботуры и вдова Кугаса молчать о страшных откровениях отшельника, и правильно сделали. Оказывается, он сам много весен назад прикончил ни в чем не повинных шаманов. Страшный человек – связавшись с белоглазым злодеем, собственный род довел до падения…

Что же это за странник? По описанию видевших его, наружностью незнакомец не похож на людей ни одного из всех известных народов. В отличие от других перехожих, почему-то путешествует в одиночку и старается проникнуть в Элен тайно. Когда появляется, вместе с ним приходит и лихо. Будь он человеком, его срок на Земле давно бы иссяк. Ведь все, кто упоминал белоглазого бродягу в разных веснах, говорили о нем как о порывистом и быстроногом, а значит, не старом мужчине. Но не может же человек оставаться вечно молодым!

Тут Силис вдруг вспомнил бывальщину, которую в детстве рассказывал ему старый отец.

* * *

Это произошло давно, задолго до битвы с гилэтами, на очередных торжищах в Эрги-Эн. Шаман Сарэл, один из чародеев, отравленных потом Сордонгом, благословлял товары. Призывая мир и удачу к торгам, увидел оставленную кем-то на пригорке деревянную укладку, окованную рисунчатым железом. Кликнул хозяина, а никто не отозвался. Сарэл при народе открыл нарядную крышку… В укладке каких только украшений не было – из злата-серебра, каменьев драгоценных, сверкающих, невиданных – женщины ахнули! Ринулись ближе, не руки, так очи потешить. Но благословитель, отпрянув, раскинул в стороны локти и не допустил до погляда. Вскричал встревоженно:

– Ищите хозяина, а добро его сожгите немедля!

Люди, конечно, удивились: что да почему.

– Несчастье в укладке, – ответил шаман. Сколько ни спрашивали, не стал ничего объяснять.

Вскоре объявился человек, прибывший издалече, из земель, где обитало племя нельгезидов. Это был знаменитый торговец. Его ватаге доводилось посещать южную страну Кытат, куда улетают птицы. Нельгезид привозил оттуда диковинные цветные кожи – такие нежные и гладкие, что длинные полотна лились с прилавка, как радужные волнистые струи. Расписные кожи назывались шелком. Их, говорят, целиком сдирали с огромных и смирных змей, лежащих в коконах, словно бабочки. Змей для того и разводили в Кытате, чтобы, как только вылупятся, сорвать с них кожу, пока не огрубела. За отрез шелка, идущий на одно платье, нельгезид и его товарищи просили две двадцатки отборных собольих шкурок. Не каждая женщина могла позволить себе щеголять в наряде, пошитом из тончайшей кожи кытатской змеи.

Так вот этот купчий человек признал укладку своей. Обрадовался – дескать, потерял в сутолоке, а она вот где стоит, на видном пригорке его дожидается. Но шаман Сарэл посмотрел на торговца внимательно и покачал головой:

– Не твоя вещь, не зарься. Плохое в ней.

Купчий заладил – моя да моя. Скроил оскорбленную мину и забрал укладку. Немедля уехал с базара и ватажников своих назад повернул.

В тот же день народ начал говорить о высоком человеке в длинной черной одежде, который ходил по Эрги-Эн и все выпытывал у людей о нельгезидах. Встретил его и отец Силиса, выбранный стражем торжищ вместе с несколькими молодыми воинами. Ботуры хотели схватить мужчину. Глаза его им не понравились – белые, нелюдские, словно и не глаза вовсе, а выдолбленные изо льда бусины. Но ведь не задержишь человека только лишь из-за странного цвета глаз. Больше в нем ничего подозрительного вроде бы не было. Мало ли какие обличья у наезжающих отовсюду торговцев. Вестимо – Орто круглая, пестрая, многоязыкая, многоглазая…

Пришлец вел себя скромно. На языке саха изъяснялся бойко, чем сумел расположить к себе стражей. Пояснил, улыбаясь, что собрался взять молодой жене серьги в подарок, а тут, сказывали, у нельгезидов самые красивые украшения. Потому, дескать, о них и спрашивал. Товары свои он будто бы обменял с доброй выгодой и сильно торопился домой… А где был срезан его пуп, где его кровь и земля – не сказал. Изловчился досужими разговорами головы стражам заморочить.

Прошло пять весен, и вновь левый берег Большой Реки расцвел кругами товарных рядов. Обочь задымились кострища, раскинулись шатры и чумы. Полно прибыло знакомых и новых менял, мастеров, певцов, ведунов, съехавшихся со всяких лесных, степных и морских земель. Вот только того торговца, что прихватил укладку в предыдущие торжища, все не было.

Кто-то вспомнил, что расторопный нельгезид намеревался двинуться на край-конец запада Орто. Хотел обменять богатые украшения у тамошних умельцев на секрет изготовления чуда из чудес – прозрачной посуды и отражающих пластин, вырубленных из воды. Из необыкновенной воды – застывшей без холода. Собственными якобы руками желал торговец постичь мудреное ремесло.

Потом на больших лодках с полотнами, ловящими ветер, приплыли купчие люди из нельгезидов. Эти были другие, новички в торговом деле. Они-то и поведали жуткую историю о невезучем земляке. Никуда тот торговец не поехал. Еле-еле добрался он тогда до своего городишка. Укладку с гибельными драгоценностями выбросил по пути в глубокую горную расщелину, да поздно. Все его приятели-ватажники еще в начале дороги умерли в страшных мучениях. Сам торговец тоже был болен смертельно. И лучше бы сгинул где-нибудь подальше от родных мест, потому что принес с собою прилипчивый недуг, от которого на теле высыпают кровоточащие язвы. Месяца не миновало, как зараза охватила весь городок. Соседи перестали ездить ближней к нему дорогой и к себе никого оттуда не подпускали. Велено было стражам, завидев людей с того краю, издали стрелять из луков без предупреждения, а трупы тотчас сжигать, забрасывая издали факелами. Однако никто из городка, обнесенного крепостью, так и не вышел. Видать, всех скосила коварная болезнь. Густой травой заросли дороги к пропащему месту. Народ по сию пору в ту сторону не то что пойти, а и повернуться боится. Вдруг да ветер надует смерть?

Однажды нашелся смельчак, на спор проскакал на коне лунной ночью близ проклятого городка. Возвратился с выпученными от страха глазами, и конь взмылен. Сказал, будто видел, как по верху крепостного вала бродят изъязвленные мертвецы. А водит их туда-сюда за собой долговязый странник в развевающемся черном платье. Глянул странник сверху на храбреца, и у того едва сердце вживую не заморозилось, такие были у побродяги страшенные, добела выстуженные и светящиеся, как у филина, очи. Он смеялся, а мертвецы выли и плакали.

– Ну, то, поди, враки, – завершил рассказ отец, заметив, что Силис дрожит от испуга. – Мало ли что кому дурное приблазнится возле нехорошего места.

– Но ты ведь тоже видал с-странника? – лязгнул мальчишка зубами. – У которого глаза-то ледяные…

– Видал. Ну и что?

– Так это, поди, тот, который мертвецов по валу водил.

– Может, и тот.

– Как ты думаешь, кто он?

– Думаю, демон.

– А почему умершие ходили – они же неживые?

– Потому что стали духами Йор, блуждающими по земле в поисках потерянных душ.

– Все люди становятся Йор, когда умирают?

– Нет, в Йор чаще всего превращаются черные шаманы, непогребенные покойники, люди, похороненные с неверным соблюдением обычаев, либо те, у кого на Орто остались неотмщенные обиды.

– Что они делают?

– Мучают родичей дурными снами, напоминая о себе. Иногда носятся над землею стаями, будто осенние листья. Бывает, злой дух Йор, жаждущий мщения, входит в какого-нибудь человека, делает бесноватым и худые дела творит его руками.

– Какие, например?

– Хватит, парень, разговоров. Спать пора, – посуровел отец. Не рад был, что рассказал сыну на ночь страшную историю.

Силис взмолился:

– Еще один вопрос – и все! После-то нельгезиды привозили в Эрги-Эн этот… как его… шелк из страны Кытат?

– Не привозили. Вот и ладно. А то придумали рядиться в кожи змей, сородичей бесов!

– Кто-нибудь вызнал секрет воды, застывающей без холода? – заторопился Силис.

– Нет. – Отец задумался. – Правда, в год, когда на нас напали гилэты, на торжища откуда-то совсем издалека прибыл купец с всякими причудливыми товарами. Среди них был круглый бронзовый отражатель лиц. То ли щит напоминала эта штуковина, то ли мису начищенную… Чистейшей воды глядельце. Местный кузнец сказал, что изготовить такое несложно при знании некоторых хитростей, ему, к сожалению, неведомых.

– А если демон еще раз… – начал было Силис, но отец прервал:

– Все, теперь спать.

* * *

Неспешно огибая Суглан, Силис задумался, как отец когда-то.

Смертоносная укладка с драгоценностями, несомненно, принадлежала белоглазому демону и предназначалась людям долины. Старейшина догадывался: давняя бывальщина, сражение с гилэтами, история с убитыми Сордонгом шаманами, странник и, кажется, даже торжища – все это неуловимо сплетено с событиями теперешней осени.

Измельчал товарами Эрги-Эн. Нельгезиды не пропускают всенародные торги, но другие гости из-за дуги моря Ламы нечасты. Мало и редко доставляли теперь купчие пчелиного меду, благовонных мазей, резвых тонконогих лошадей на развод. А шелка с тех довоенных пор вообще никто на базаре не видел.

У Эдэринки сохранилось ветхое шелковое платье, доставшееся ей от бабки. Силис не раз рассматривал его, дивясь затейливой красоте цветистой травяной вязи. Он давно понял, что змеиная кожа тут ни при чем. Те же нельгезиды возили в Эрги-Эн добротное сукнецо, беленые и крашеные холщовые полотна. Их, по словам торговцев, делают из какого-то растения. Холсты, очевидно, вяжут подобно тому, как женщины саха плетут циновки из болотного ситника или конских волос. Сдается, шелк в Кытате плели так же, но из протяжных искристых нитей тоньше и намного прочнее волоса. Ну да мало ли во Вселенной чудес. Может, радужные кытатские змеи, будто мизгири, выпускают такую нитяную паутину.

Что касается отражателя лиц, то похожие глядельца, вставленные в деревянный оклад, есть у любой щеголихи. На берегах Большой Реки хватает залежей слюды. Тонкие пластинки, подчерненные серебром, отражают лицо человека. Не так чисто и ясно, как вода в спокойном озере, но все же довольно отчетливо. Никакой особенной хитрости не применяет кузнец Тимир, когда их чернит.

Тимир – умелец по камню-руде, Силис – по дереву, Хозяйки Круга – по глине. Много на свете разного рукомесла по веществам Земли. Но мастеровых, дошедших до умения делать застывшими текущие воды без помощи холода и рубить из них вещи, как топор вырубает лед на реке, Силис никогда не встречал. Не искус ли подобное мастерство, известное лишь неведомому народу на краю-конце запада Срединной?

И вдруг стало интересно: а имеет ли народ саха такое, чего нет в других землях и племенах Орто? Может, оно-то и влечет сюда белоглазого демона? Предмет это, секрет потаенного умения, или нечто, что состоит не из вещества и не относится к знаниям мастеров? В самой ли долине прячется тайна или в наследии родственной крови, несущей неизвестные знаки предков и Дилги? За чем охотится демон, почему стремится изничтожить Элен и людей, живущих в ней? Что кроется в загадке, связавшей странные события в веснах, не подвластной малоизощренному человечьему разуму?

Силис задавал кучу вопросов никому в никуда, словно мальчишка на пороге вступления в отроческий возраст. С детства не ощущал себя таким неразумным и ничтожным перед безвестной напастью. Витающую в воздухе таинственную угрозу чуяло сердце старейшины. Впервые растерялся, не зная, как спасти от нависшей опасности каждую ветвь, каждый сучок, листик и почку родов долины, объединенных одним корнем-пуповиной, одной плотью и кровью.

На сход соберутся вместе живые колена предков пяти родовых кланов, пяти славных аймаков. Будто пять пальцев правой руки – все разные и все нужные. Аймак Сытыган был шестым. Казался лишним, негодным пальцем на крепкой работящей руке… Силис не успел вовремя подавить эту скверную мысль и в крепкой досаде отругал себя за скоропалительность порицаний. На всякий случай попросил прощения у светлых богов.

Мусора в голове человека столько же, сколько никчемных слов в иных речах. Дурные мысли насылаются лукавыми духами Джайан. Нельзя идти на поводу бесовского вторжения, иначе добрые думы постепенно умрут в голове. Останутся только подлые, а от них недалеко до низких деяний. Черти – тут как тут, могут завладеть испорченным человеком, направить его на вредоносные затеи. Бесы приваживают везение, и поначалу все гадкое удается споро. Но потом причиненные кому-нибудь неприятности бедой возвращаются к человеку по круговому закону бытия. Всегда лучше светлая мысль размером с мышонка, чем черная с быка.

Люди моют голову, смывая внешнюю грязь, так почему бы и с внутренней стороною подобно же не поступать? Подумал о человеке худо – очисти его в мыслях от грязи, нанесенной тобой. От слякоти на обуви портится битый глиною пол, от черных дум пачкается воздух. Если черномыслящая толпа соберется в одном месте, туда мигом слетятся злобные духи и станет трудно дышать. Плохо придется людям, если на земле замараются славные места…

Силис не нынче пришел к такому разумению. Он далек был от возвышенных мечтаний, смотрел на мир земными глазами, но верил, что следует чаще размышлять о хорошем. Тогда оно, хорошее, обязательно сбудется по правилам Круга.

Внезапно старейшина забыл, где находится, забыл о подсказанных бытием законах. Его прикусила совесть, и через мгновение начало бить и крушить покаяние перед потерянным аймаком.

Нести не изнести Силису эту ношу!.. Будь он внимательнее и чутче, давно бы понял, что происходит с Никсиком. Старшина Сытыгана был по-своему гордым человеком, отличался осторожностью и замкнутостью нрава. Без ветра-то, говорят, и дерево не качается, а Никсик помалкивал о злоключениях рода. Ничего не просил, не жаловался на Малых сходах. Наоборот, с оскорбленным видом отказывался от предлагаемой помощи, твердя: «Нам ничего не нужно», – хотя все знали об ужасающей бедности сытыганцев.

Разве Силис о том не знал? Знал! Но ему, вечно чем-то занятому, не хотелось углубляться в напасти вроде бы не такого уж бездеятельного старшины. Тот каждый раз спешил бодро известить, что жизнь его людей наконец-то налаживается. Что они воспрянули и вот-вот вернут былую состоятельность – осенью… в новолуние… после праздника Нового года-весны. И Силис беспечно откладывал решение заставить упрямого Никсика принять необходимую подмогу.

«Где твое умение слушать не то, что говорят, а то, что прячут за словами? – винил себя старейшина, только теперь потрясенный своим отношением к Сытыгану. – Где твои хваленые достоинства, правитель? Тебе было просто удобно верить обещаниям Никсика! Ты не удосуживался съездить в маленькое селенье, собственными глазами увидеть, что там творится! Да полно – ты даже не поинтересовался, сохранилась ли в аймаке хоть одна завалящая корова, хоть одна дряхлая кляча!..»

Никсик застенчиво улыбался, легко переходя от стыдливости к обиде. Должно быть, помешался рассудком, не сумел возмочь гнетущих мыслей о нищете родичей. Не смог вынести плохо скрытой неприязни других аймачных, его, Силиса, снисходительности… и брезгливости! Иначе он ни за что б не поддался науськиванию черного шамана, не повел бы остальных на злодеяние. И вот оно – наказание людям долины, кара преступно безучастному старейшине!

Силис скорбно качнулся. Придя в себя, дернул поводья, пуская буланого легкой рысью по раскисшей дороге.

Стало быть, решено: люди соберутся на сход в Двенадцатистолбовой. Третий день пошел несчастью, сегодня предадут земле Кугаса, Дуолана и сытыганцев. Никсика похоронят завтра после схода, как и отшельника Сордонга. Следовало бы, конечно, поторопиться – приневоленная была у шамана смерть. Да не получается быстро. Многое нужно успеть. Помочь вдове Кугаса пережить горе. Предупредить женщин заставы, чтобы не оставляли одну, подсобили по хозяйству. Пристроить, поразмыслив хорошенько, не взбалмошь, осиротевших жен и детей Сытыгана в добрые семьи. Хорсуна хоть немного утешить… Ну, это чуть позже или, напротив, нынче же после похорон воинов. Посидеть вдвоем, поговорить о Нарьяне, вспомнить отца ее, табунщика Кубагая. Пусть за спокойным разговором-памятью схлынет у багалыка самая жгучая боль.

А главная нынешняя забота – покумекать с аймачными, что делать с трупом шамана. Ведь и похоронить его надо достойно, и Элен спасти от возможной мести. Скорее всего, жертвенник построить, а самого и лачугу сжечь со строжайшим соблюдением обрядов. Такой человек, как Сордонг, и мертвый опасен.

С этой думой-заботой Силис поворотил буланого к заставе.