Семена памяти прорастают из прожитой жизни. Не вверх веточками тянутся – сползают внутрь корнями, крепко оплетая сердце. Потому люди и зовут память силой корней.
Эмчита вспоминала.
…Пять дней подряд мимо долины по Большой Реке проплывали жертвенные плоты войны с тушами черных быков, отправленные из аймаков в верховьях. Молодые парни, забираясь на макушки утесов, говорили о дымной полосе за юго-восточной грядой. Дружина порывалась идти на подмогу, но сход старших решил: не успеют воины с помощью к соседям и как бы к дому не опоздали, если вдруг грянет беда. Видать, не просто разбойничья шайка орудовала, явилась могучая рать. На шестой день, когда в утреннем небе заблестела нагая спина бесстыжей звездной девки Чолбоны, ветер донес близкий запах гари и лиха. Гонцы, сутки скакавшие по горным тропам, известили, что все пять пограничных аймаков порушены гилэтами. Мало кому удалось бежать в горы. Захватчикам нет числа, и ботуры как на подбор. Не далее как завтра враги будут в Элен.
Люди поверить не могли этакому коварству. Главный гилэтский торговец вместе с другими кровью скреплял дружеский договор в Эрги-Эн всего луну назад. Знать, скопился у иноземцев излишек клятвопреступной крови, коль не дорожат честью данного слова.
Всю ночь поливал дождь. Под утро, едва небо прекратило лить слезы, аймачные закололи черного двухтравного быка. Пустили тушу по реке на плоту, чтобы к полудню жертва достигла третьего яруса неба, где живет кровавый бог войны и мести Илбис. Пастухи и табунщики отогнали стада в лощины за сопки. Подростки подготовили потаенные укрытия в горах для детей и женщин. Отвезли туда связки шкур для постелей, воду в бурдюках и еду на несколько дней. В сетях пещеристых теснин несложно спрятать людей и скот, а чуткое эхо быстро донесет весть о появлении чужаков. На высоком холме между двумя столбами туго натянули шумный военный табы́к[68]. Он был сделан из девяти цельных конских шкур, выдержанных в кислом молоке и высушенных до обильного звона и гуда. И вот, несмотря на туман, заглушающий звуки, с вершин низринулась частая, гулкая дробь колотушек. Горы превратили ее в громовые раскаты. Призывая на большую битву, табык честно предупреждал людей долины о гибели многих.
На сражение ушли все мужчины, все мальчишки старше тринадцати весен, без промаха бьющие в цель охотничьими копьями. Ушли мало-мальски дюжие старцы, чьи руки еще не дрожали. Ушли и женщины, что умели не вхолостую натянуть тетиву. Оставшиеся молились прародителю Дэсегею и Хозяйке Земли Алахчине. Просили Илбиса даровать победу людям Великого леса, ведь тот съел шесть жертвенных быков, неужто не хватило? Разве не вволю насладилась дымом пожарищ, не вдосталь окропила кровью тучный прах своих смертных аласов одноногая одноглазая Ёлю?..
Отправляясь на бой с горбатым сенокосным батасом в руках, Сарэл велел беременной жене ждать его дома. В убежища люди поднимутся через сокрытую в холме сквозную пещеру лишь в том случае, если караулящие на деревьях мальчишки предупредят, что враги взяли заставу и подвигаются вглубь. Вряд ли, правда, что-то можно узреть сквозь туман, покрывший окрестности, словно дым от гигантского дымокура. Но ведь когда-то же должно выйти солнце…
Кюннэйя то беспомощно обмякала на постели, то вскакивала и в смятении металась из дома во двор и обратно. В страшной тревоге вслушиваясь в звуки неумолчного табыка, обращала лицо к утопшему в тумане южному увалу. За ним в еловой чаще пряталась застава.
Вскоре женщина измаялась до полного изнеможения. Хотелось поплакать на чьем-нибудь плече, облегчить в общем страдании источенную неизвестностью душу. Наверное, Сарэл разрешил бы ей выйти к соседям, но Кюннэйя, послушная наставлению, не осмелилась покинуть двор.
Ребенок завозился под сердцем. В последнее время он стал требовательнее и сильнее. Словно предупреждал: через полтора месяца мне выходить на Круг. Готовься, матушка, мягко выгнать меня из себя и ласково встретить на Орто. Не ослабляй голодом и беспокойством… Кюннэйя спохватилась, что еще не ела. Но кусок не лез в горло. Кое-как заставила себя пожевать холодного мяса, запила разогретым бульоном и прилегла. Удивилась мимолетно: несмотря на приступы перехватывающего горло отчаяния, блаженно вытянутое на лежанке тело не утеряло способности радоваться удобству. И тотчас же истомленный разум покорился прерывистой дреме. Еще успела виновато подумать: «Ежели что, чай, обо мне не забудут», – а воздушная душа, не спрашивая дозволения отлучиться, уже ступила на темную тропу сна.
…Она шла в кромешной ночи, полной таинственных шорохов и всплесков, напрасно вытягивая руки в стремлении понять, где находится. Босые ноги ощупью отыскивали дорогу в осклизлой зыбучей почве. Дышалось трудно, вязкий воздух входил в гортань, как пузыристая болотная жижа.
Она забыла свое имя и думала о себе отстраненно, как просто об одинокой женщине, чье беззащитное тело спит в покинутой всеми юрте. Но напряженные чувства во сне казались более острыми, чем в яви. Обжигающий холод страха продрал насквозь, когда неожиданный шепот, сочась ниоткуда и отовсюду, проник в обеспамятевшую голову. Вкрадчивый голос напоминал шелест змеи, ползущей поверх гибельной топи:
– С-стой, куда с-спешиш-шь, ж-женщ-щина? Ос-становис-сь, отдохни!
Ей и самой хотелось припасть к камню, дереву или что здесь есть твердого, к чему можно прислониться, оцепенеть и ничего не слышать. Но скользящий шепот подстегивал. Было откуда-то ведомо: промедление опасно. Она понимала, что, двигаясь, пытается избежать чего-то жуткого, мерзкого. Это нечто с угрожающей силой ворочалось за спиной.
Понемногу впереди забрезжило. В неуловимый миг глаза резануло нестерпимо ярким светом. В нем ничего нельзя было разобрать, все соединилось в белом блеске, в слепящих солнечных лучах. Но тут из взвившегося сгустка ночи выдралось что-то черное, ворсистое. Коршуном нависло над лицом, будто примериваясь, как побольнее клюнуть… и клюнуло! Отточенные острия когтей вонзились в не успевшие сомкнуться глаза… О-о-о! Боль, полыхнув, сожгла вопль в гортани, намертво сомкнула зубы за выкрученным судорогой ртом! Затем, не давая опомниться, отступила так же внезапно, как появилась. Отдалилась, выдрав жало палящей муки, отдаваясь в затылке саднящим нытьем… убралась в глубину глухой тишины… истаяла. Сгинул и ослепительный бликовый луч. Вновь куском темной кожи пала на лицо непроницаемая мгла. Послышались приглушенные мужские голоса и шаги.
Она не сразу сообразила, почему не может двинуть погрузневшими веками. Словно иглой кто-то прошил, больно поднять. А мрак вдруг ожил, задвигался, стал тяжким и душным, навалился на грудь… сдавил так, что хрустнули ключицы!
Ребенок беспорядочно задвигался, устремился книзу, чувствуя опасность, нависшую над его живой обителью. Женщина набрала воздух для крика и зашлась в натуге: в рот забился туго свернутый травяной жгут. Крик потух, не родившись. Она впала в обморочное забытье.
Сколько прошло времени – две варки мяса, день, седмица или лунный осуохай? Кюннэйя не знала. Очнулась, а вокруг все тот же струящийся мрак и странное колыбельное колыхание. Тело превратилось в отвердевший, едва теплый ком. Недвижное, оно тем не менее будто бы плыло куда-то, мягко покачиваясь, увлекаемое необычным, не водяным течением… Неужто продолжился сон? Щеку пружинисто подпирали, царапая кожу, ребристые дуги, усеянные гибкими щекочущими иглами. Пахло сосной. С трудом приходя в себя, Кюннэйя не сразу сообразила, что едет, лежа на куче соснового лапника, в крытом возке на колесах. В таких чужеземцы с юга возили в Эрги-Эн товары.
Глаза быстро привыкли к темноте, и впереди замаячила спина сидящего на козлах возницы. Глубоко вдохнув лесной воздух, женщина слабо шевельнулась. Провела языком по растресканным губам. В зубах остались травинки от неизвестно когда вынутого кляпа. Однако руки за спиной и ноги в лодыжках были связаны крепко, аж кровь отхлынула и сонная стынь взяла в полон омертвелые пальцы. Снаружи доносились поскрипывание колес, мерный топот коней и чужая гортанная речь.
Долго же смятенное сознание Кюннэйи скрывалось в слепых застывших пределах! Выходит, часть того, что причудилось во сне, – правда. Хотя в памяти не осталось и малой зацепки, как несли и связывали, как она очутилась в неприятельской повозке. Зачем ее утащили? Непонятно. Непонятно и страшно, будто на краю пропасти – до оторопи, до безудержного ужаса, колом стоящего в горле! Но кричи не кричи, своих теперь не выкличешь, лиха бы не призвать. Прежняя жизнь канула безвозвратно. Кюннэйю ждет рабство, а может, скорая смерть.
Жив ли Сарэл? Где он, прозорливый шаман, смелый человек и любящий муж? Он должен был кинуться в гущу вражьего войска, отбить жену и сторицей отплатить гилэтам за унижение ее и страх! Кюннэйя мысленно воззвала к Сарэлу. Сердце не екнуло, не откликнулось болью, дыхание не приостановилось в предчувствии. Значит, с ним все хорошо… Если не считать, что остался без жены и ребенка.
Насколько позволяли веревки, женщина постаралась расправить закаменевшее тело, помятые, вывернутые назад плечи. Кости вроде бы целы, живот невредим. Малыш слабо ворохнулся. Живой, благодарность Дилге! Кюннэйя помолилась богам и духам, отчаянно заклиная о помощи. Ведь если она и виновата перед ними в чем-то, в ней дитя – чистое, как роса на лилии, безгрешное, как Дэсегей…
Она знала, что носит сына, крохотного мальчика. И когда ребенок, ввергнутый в пучину ее страха, задрожал, затрясся от плача, Кюннэйя опомнилась. Погрузилась к нему ласковыми мыслями, утешая: «Потерпи, ведь ты – человек-мужчина! Не пристало мужчине плакать. Пока я с тобой, ничего не бойся. А если не повезет… Что ж, сойдем с Орто вместе, вдвоем. Не плачь!» Крепко зажмурившись, сама тоже удержала бег слез.
Должно, потускнело сияние ее жизни, круглой горячей каплей Сюра светящееся в середине головы. Сюр зажигает глаза изнутри, заставляет тело двигаться, а кровь литься сквозь сердце и печень. Делает человека живым… Как никогда нужны были сейчас Кюннэйе вспомогательные силы Сюра.
Заставив себя расслабиться, она полежала без дум и движения. Потом зарылась лицом в душистые мягкие иглы, всей грудью вбирая их горькое благоухание. Сосны, с которых срезали ветки, были молодые, а иные, подрубленные под корень, и вовсе еще недоростки. Перед тем как повянуть, юная хвоя спешила отдать свой неистовый аромат воздуху Срединной земли.
– Сюда! – позвала Кюннэйя. – Сюда! – И упругие волны смолистого запаха потянулись к ней.
В измученное тело женщины, в ее усталые вены, к вызревающему плоду в ее лоне потоком ринулась спасительная целебная сила, животворный древесный жар. Кюннэйя чувствовала, как с каждым вдохом Сюр крепнет над столбом позвоночника, и в ней, вопреки затаившейся неизвестности, растет яростное желание жить.
Спасибо, души поверженных сосен, пусть боги будут к вам благосклоннее в следующем Круге!
Повременив, женщина потянула запястья из затяжек. Не однажды ей доводилось легко и бездумно разговаривать с вещью, имеющей память. Теперь она впервые обратилась к волосяному вервию на языке утвари не просто так, а по великой нужде. Добротно свитая веревка, покорная чужой хозяйской воле, поначалу укрощалась с неохотой. Но вот пришел миг, и тугие вязки еле заметно поддались. Кюннэйе снова пришлось окунуться в давнишнее томление скрытых во времени чужих весен. Обрывки воспоминаний освобожденными искрами вылетали из души веревочных уз. Однако как бы ретиво ни мелькали клочки воскрешенных ощущений, женщина в этот раз едва превозмогла желание немедля прекратить их навязчивое вторжение. Каждый волос помнил свое и расслаблялся отдельно от остальных… Ох, безмолвных существ нет на Орто! И все же скоро от кончиков воспрянувших пальцев пошли-побежали вверх колючие мурашки, оживляя одеревеневшие руки и стопы. Она терла кисти и лодыжки до тех пор, пока кости не загудели, откликаясь в мышцах горячей отрывистой болью.
Другой человек, проверив узлы, убедился бы в их прежней прочности. Вряд ли кто-то с простыми наружными чувствами был способен разнюхать, что пленнице легко выпутаться из крепко скрученных веревок. На всякий случай она не стала их распускать. Только руки перекинула со спины к животу.
Темно-синее, почти черное небо посветлело в середке. На плетеных стенках повозки заметались длинные тени всадников. Кюннэйя прислушалась к прерывистому разговору и обомлела: речь гилэтов была ей внятна! Чем дольше она слушала, тем лучше разумела и запоминала иноземную молвь. Звуки плыли волнами, значения гилэтских слов отражались воочию в воздухе, словно рисунки предков на камне. Становясь ясными, уносились вверх тающей дымкой. Враги с горечью обсуждали поражение, поминали какого-то рата́эша[69] и опасались погони.
Ратаэш… В голове Кюннэйи пронесся восьмипластинчатый шлем с золотой окаемкой и перьями коршуна. Перья – знак птицы-покровителя – торчали из трубки на высоком навершии. Женщина поняла, что ратаэшем гилэты называют своего багалыка – водящего войско.
Не успела пленница порадоваться разгрому врагов, как властный молодой голос окоротил собеседников:
– Эй, не надорвитесь, изнывшись! Никто нас не настигнет. Колдун отправит погоню по ложному пути.
– Твой колдун победу пророчил, да что-то она не сбылась, – огрызнулся в сторону один из воинов.
– Продолжай дальше верить лжецу, если хочешь, а мы не желаем в дураках оставаться, – вполголоса фыркнул второй.
Топот копыт был им ответом. Третий человек, сплюнув, бросил вслед:
– Беги подальше от войска, бескосый ратаэш!
Кто-то шикнул, и голоса угасли.
…Вот, значит, как. Вражья дружина боится погони, а сама того и гляди взорвется от внутренних раздоров. Поделом! Даже Илбису не по душе война, если нарушено слово чести. Пусть и другим, чьим головам не дают покоя захватнические мысли, неповадно будет лезть с кровопролитным железом в мирные земли.
Не зря сердце подсказывало – Сарэл жив! Кто, как не он, с закрытыми глазами отыщет в родном лесу любые стежки-дорожки, за несколько кёсов услышит поступь вражьих коней, учует дым чужого костра!
Кюннэйя успокаивала себя, но поверх ободряющих мыслей наползали сомнения. Великий лес пронизывает множество звериных троп. Забравшись на холм, сильный колдун может собрать их в пучок, как волосы на затылке, закружить-запутать ничего не подозревающих людей. Сумели же гилэты украсть Кюннэйю из-под носа соседей. Без колдуна не обошлось. Узнать бы, с какой целью враги взяли ее с собой. Жаль, не вкрасться в чужие мысли, не перевести с чужого языка молчание.
Подумав об этом, она застыдилась, отругала себя за жадность. Трехликий Кудай выручил негаданным знанием иноземного языка – для нее это нынче бесценный подарок. Вряд ли чем-то еще мог помочь покровитель джогуров, ведь она в руках людей, у которых иные боги.
Внезапно на козлах рядом с возницей быстрее молнии возникла чья-то спина в летучей дохе, закрывшей полнеба. Возница не шелохнулся, будто и не заметил.
Подсевший обернулся. На его темном лице что-то вспыхнуло, и женщина едва подавила вскрик. Человек находился не рядом, но его невообразимые глаза приблизились на расстояние двух ладоней. Глянули пронзительно и язвяще… Ожгли смертною стужей – белые, ледяные, с каплями крови вместо зрачков!
– Ве-едьма, – насмешливо прошипел ползучий голос, проступая в явь из вещего сна. – Имеющ-щая дж-жогур… На яз-зыке твоего народа меня з-зовут Дэллик. З-запомни: Дэллик! Мы ещ-ще вс-стретимс-ся.
И прежде чем Кюннэйя успела отползти в угол, белоглазая змея в человечьем обличье исчезла с облучка.
Под утро повозка остановилась у последней горы за землями народа саха. Дальше простиралась тайга, в которой никто не жил. Только охотники изредка забирались в непролазную глушь да караваны торговцев через каждые пять весен торили неблизкий путь.
Возница громко зевнул, потянувшись. Покосился на пленницу и слез. Послышались шаги и приглушенный говор. Приближался кто-то из тех, от кого зависела судьба Кюннэйи. Ее снова заколотило. В ушах зазвенело так, что ни расслышать, ни понять ничего не удалось, живот заходил ходуном. Забилась в угол, съежилась растрепанной птицей…
В проеме показалось хмурое лицо молодого мужчины, освещенное повисшей на локте сальной лампой. На голове блеснула золотая окаемка шлема. «Ратаэш», – сообразила Кюннэйя. За первым в возок забрался второй, седобородый, в одеянии из беленого полотна. В мечущихся мыслях женщины мелькнуло не к месту, что менялы с рулонами подобной ткани встречались ей в начале лета на торжищах в Эрги-Эн. Диковинная холстина показалась тогда слишком тонкой и непрочной супротив привычной ровдуги.
Кюннэйя вгляделась в плоскую мису, приткнутую краем к тощему боку старика, и ее бедное сердце чуть не остановилось. В посудине лежало несколько крупных листьев подорожника, скрученный в спираль новый сыромятный ремень в три ручных размаха и нож с острием узким и длинным, как игла для сшивания подошв. В левой руке старик держал за горлышко пузатый медный кувшинчик, дымящийся пряно пахнувшим питьем.
Руки Кюннэйи вновь закоченели, их едва не свело от страха. Что эти двое собираются с ней сотворить? Старик, видать по всему, лекарь. Зачем он принес острое шило и длинный ремень?
Она вдруг догадалась, что сейчас будет. Лекарь продырявит ей ножом запястье левой руки между костями и пропустит ремень в сквозную рану. Сарэл когда-то рассказывал об этом способе удерживать в дороге рабов. Движения такие узы стесняют мало, но боль причиняют лютую и не дают сбежать.
Кюннэйя прижалась спиной к краю повозки, готовая в следующее мгновение подхватиться, прорвать ногами кромку покрова… И что? Прыгнуть в кусты, под горку на берег и кубарем в реку? Глупо надеяться на спасение. Вон как возгорелись глаза молодого: рвануться, сцапать за волосы, оттянуть голову, выворачивая шею…
Старик спокойно заметил:
– Женщина сильна, Гельдия́р. Вдруг зелье не сразу ее одолеет?
– Я удержу, – процедил сквозь зубы ратаэш. Приподнялся на корточках и прицепил лампу к железной дуге повозки.
Сейчас мускулистые мужские руки схватят Кюннэйю, стиснут с неослабным охотничьим пылом, не шевельнешься… Сейчас… Не продлить негибкое мгновение жизни в самый жгучий, опасный миг!
Может, есть на Орто волшебники, умеющие сжимать и удлинять время как им надо. Кюннэйя не умела. Но и внутри одного мига способно созреть и окрепнуть бестрепетное решение. Она будто разом оттолкнулась от берега, ухнула в студеную воду… Почудилось, что голос от долгого молчания зазвенел на срыве. Мужчинам в нем, напротив, послышались угроза и вызов.
– Эй, не надорвитесь!
Опешив, ратаэш застопорился, осел на колени. Лекарь же с интересом наклонился, всматриваясь в лицо дерзновенной. Шепнул молодому:
– Ей известен истинный язык. Странник не обманул, она – могучая ведунья!
В спасительной передышке Кюннэйя наудачу выбрала слова из подслушанного сегодня разговора и – будь что будет! – торопливо их повторила:
– Беги подальше от войска, бескосый ратаэш!
Золотая вспышка прочертила зигзаг света в неверном мерцании лампы. Задев ее, хозяин сверкающего шлема вскочил с колен и чуть не прорвал головой крышу повозки. Напряженный, натянутый, как тетива, исподлобья глянул на лекаря, словно пытая о чем-то.
Старик и бровью не повел. Предупредил, уже не снижая голоса:
– Веревки она развязала.
Ратаэш навис над Кюннэйей. Глаза его метали искры, скулы взбугрились булыжниками. Она обмерла. «Все, – пронеслось в мозгу. – Все. Сейчас начнет убивать».
– Зря ты замыслил увечить ей руку, Гельдияр. Женщина не уйдет. Не сможет уйти, – молвил старик безмятежно, опустив цепкие пальцы на плечо молодого.
Ратаэш дернулся, но лекарь держал крепко. Вместо того чтобы рассердиться еще больше, мужчина вдруг поник головой и ослаб, словно отягощенный непосильной ношей. В его голосе послышался надрыв:
– Что ж… благодари Арагора, ведунья. Твоя рука не пострадает.
– Захочешь выйти по нужде – выходи, – добавил лекарь благожелательно. – Не бойся, никто не посмеет тронуть.
Перед тем как спуститься с повозки, ратаэш покосился на женщину через плечо, освобожденное от ухватистых пальцев спутника. По-женски капризно скривил рот:
– Не вздумай сбежать – догоню. Тогда смерть покажется тебе счастьем… ведьма!
Не оглядываясь на воинов, вповалку спящих возле затухшего костра, Кюннэйя юркнула в заросли смородины к реке. Платье скинула в сторону, собрала в комочек тепло к животу и, не охнув, разъяла бегучие валы. С головой окунулась в торопкий поток, пронзенный первым рассветным лучом. Студеная водица захлестнула бегущими струями, ожгла до костей. В какое-то мгновение захотелось прильнуть к быстрине, отдаться на волю течению. Но река не вняла порыву, вытолкала обратно к песчаной отмели. Словно снегом, растерла занемелую без движения кожу, смыла с нее следы чужих рук, усталость тела и пыль дороги. Вот только горестные мысли не сумели унести в глубину живые понятливые волны.
Искупавшись, Кюннэйя долго стояла на берегу, дрожа от озноба. Прислушивалась к лесным шорохам, вглядывалась сквозь сизую дымку тумана в чернеющие гребешки. Высунься со дна хоть речной дух, не испугалась бы. Все-таки свой, не чужеземец…
Но напрасно сердце вспархивало к горлу от малейшего звука. Не лопасть весла колыхала воду – плескала о берег волна; не под чьей-то ногой трещала ветка – деревья потягивались, просыпаясь. Ничем из того, чего отчаянно ожидала женщина, не возмущалось утреннее спокойствие, разлитое по Орто. Прав был ратаэш: погоня эленцев повернула в сторону. Белоглазый демон заставил их заплутать. Не могли преследователи, опытные охотники, отличающие по отпечаткам косульих копытец самца от самки, потерять многолошадный след. Ни Сарэлу, ни другому шаману не совладать с черным волшебством демона, что исхитрился пробраться к людям с лукавыми кознями.
В небе курлыкнул журавль, извещая о том, что пошла вторая половина Месяца прощания с урасой[70]. Клин красноносых стерхов летел оттуда, куда в невыносимой тоске стремилось сердце Кюннэйи. Не скоро птицам танцевать на берегах родных травянистых озер, ликующе распластав над подругами могучие крылья. Свободный дух журавля не волен над зябким телом, нуждающимся в тепле чужой, немилой страны Кытат. Таков птичий жребий, расплата за неземную красоту весеннего танца… А жестокий жребий Кюннэйи, возмездие неизвестно за что, несет ее куда-то за стерхами вслед.
Может, боги решили взыскать за легкомысленное отношение к джогуру? Никому не помогла, не вылечила. Только и знала сглупа забавляться сторонними видениями, теша праздное любопытство… Не он ли причина ее похищения – непрошеный, обременяющий душу джогур?!
Кюннэйя смотрела на журавлей до тех пор, пока клин не превратился в точку, и лишь тогда возвратилась к повозке.
Позади скорбной толпой стояли мрачные скалы. Тусклым золотом отливали рассветные вершины с наброшенными на них лучами – поводьями божественного коня Дэсегея. Крылатый ветер рвал черные космы плачущих сосен. Земля людей саха прощалась со своей дочерью. Отчаянный крик раздался в дальних горах – безутешное эхо проводило Кюннэйю.
– Я вернусь, – пообещала женщина, стиснув зубы, чтобы не крикнуть в ответ.
Спохватилась, вспомнив о ребенке, не познавшем ласки священной земли – оберегающих ладоней предков. Поправила себя:
– Мы вернемся… Если останемся живы.