НИНА, немолодая женщина.
ДИАНА, очень старая женщина.
ДИАНА сидит перед домиком у стола. На дереве прибит умывальник, под ним ведро. На столе чайник. Под стулом пустая литровая банка. Появляется НИНА.
НИНА. Ну как? Как вы тут? Я приплыла. Что ели? Еда есть? Я вот принесла.
ДИАНА. Ах! А! Здравствуйте. Неожиданно как. Вы теперь сюда приплыли? Не скучно там было?
НИНА. Как вы, ладно, спрашиваю? Не скучно – это не то! У меня нет слов, одни буквы. Там – вообще.
ДИАНА. Вы приплыли, и уже хорошо. Тут все другое. Иной мир! Воздух! Поздравляю вас!
НИНА. Я спрашиваю, как вы! Еда есть?
ДИАНА. О, спасибо, есть. Вы просто мать Тереза. Обо всех заботитесь.
НИНА. И чего?
ДИАНА. Это была такая святая.
НИНА. Нет, чего вы тут?
ДИАНА. Вот сижу.
НИНА. Вижу, не стоите.
ДИАНА (переспрашивает). Что вы, простите?
НИНА. Глухня. Говорю, вижу, что сидите. Сама вижу.
ДИАНА. Сижу, как вы уже видите.
НИНА. Почему не варили? Вы не варили? Я принесла.
ДИАНА. Почему я не варила?
НИНА (с ударением). Я – спрашиваю – почему не варили. Вы не варили.
ДИАНА. Кое-что осталось ведь уже.
НИНА. От чего осталось?
ДИАНА. От вчера.
НИНА. Сегодня вечер!
ДИАНА. Ах вот как!
НИНА. А вчера было вчера.
ДИАНА. Вот как? В каком смысле, простите?
НИНА. Вот в каком. Вчера это было вчера, а сегодня вон уже вечер, я приплыла.
ДИАНА. Не расслышала, в каком в каком? То есть смысле в каком.
НИНА. В таком, тетеря! Что не ели вы.
ДИАНА. Ах, вот вы о чем. Не заботьтесь! Было-было, вы не беспокойтесь. Вы не всё знаете.
НИНА. И вчера у вас ни хера уже не было. Вот осталось от обеда (кладет полиэтиленовый пакетик на стол). Винегреда привезла. Наделаешь, наделаешь, настрогаешь целый тазик – не жрут ни хера. Морды воротят, что эта, что те… А того нету третьи сутки вообще. Он у тех. Он им повезет весь мой тазик винегреда, те слопают. А эти: «Ма, мы не будем это и это».
ДИАНА. Да? Мм. Эти и те. А того нету. Непонятно, но здорово.
НИНА. Вот и да! Вам привезла, вы у меня съедите. Я делала сама. Не собакам же выкидать.
ДИАНА. О, спасибо, я уже.
НИНА. Нет, вы еще не уже. Еще со вчера не емши. Я вижу.
ДИАНА. Успокойте себя. Вы не обо всем в курсе.
НИНА. Я? Че тут, в курсе, не в курсе, все видно. Вода в чайнике и то (трогает) холодная (заглядывает в чайник). И почти полный чайник. И не пила?
ДИАНА. Я?
НИНА. А кто, я, что ли.
ДИАНА. И пила, и все такое (делает жест у ножек стула). Не волнуйтесь.
НИНА. Че не волнуйтесь, мне потом расхлебывать ваше поведение.
ДИАНА. Не надо ничего расхлебывать!
НИНА. Надо! Пейте! (Ищет чашку, находит под столом литровую банку, выплескивает из нее содержимое, наливает туда воду из чайника, сует Диане под нос.)
ДИАНА (отворачивается как может). Нет, это не для этого банка! Нет! Что вы! Пре…прекра…прекратите! Ммм… Оо!
НИНА. Ну вот, попила. Рот-то был как пещера! Сухая пустыня!
Диана вытирает лицо платком, почти плачет.
И нечего было морду воротить! Как те! Сейчас еще попьешь у меня! И съешь винегред! Полная банка винегреда у меня, некуда девать! Специально везла, у меня еще есть.
ДИАНА. Боже мой, за что? Что я вам сделала? Зачем вы издеваетесь над старым, больным, беспомощным человеком! Я же брат твой! Вы постареете, захотите, чтобы вас так унижали? (Тихо, опустив голову, объясняет.) Это грязная специальная баночка!
НИНА (смеется). А! Ну понятно. А ничего. Это же твое было! А люди вон специально, просто нарочно, мочу тоже пьют, я по телеку смотрела. Поссут утром и пьют утреннюю дойку! И ничего, потом идут и выступают по тэ вэ! А я козу дою, и мы пьем что у нее между ног течет! Здесь же природа, сельское хозяйство! Говно собираем тут по кустам и в бочку! По технологии! Ночное золото! Что же, оно сопреет – и через срок в картошку, в моркошку, в лук, и всё едим потом! И руки не моем! И всё!
ДИАНА. Боже мой, уйдите.
НИНА. Я?
ДИАНА. Да.
НИНА. Это мое тут, что ты здеся указываешь. Раскомандовалась с лишним! Все тут мое! Половина почти что острова моя.
ДИАНА. Вы сестра-хозяйка, вы тут главная, но вы не имеете надо мной власти. Этого вам не дано.
НИНА. Я тут директор. И все могу сделать!
ДИАНА. Что вы со мной можете сделать?
НИНА. Я? Да всё. Отвезти на берег и там высадить. На пристани. Всё! Наша база отдыха закрыта, понятно? Вам тут нечего сидеть голодать!
ДИАНА. Я голодаю? Кто вам сказал?
НИНА. Я все знаю и все поняла. Как только приехала и увидела вас.
ДИАНА. Не обо всем вы знаете, нет, о нет! Вы многого не знаете. Вы многого такого не знаете… Лучше вам не знать.
НИНА. Че?
ДИАНА. Не надо вопросов.
НИНА. Загадки какие-то. Чего это я, интересно, не знаю?
ДИАНА. Насчет моей еды.
НИНА (как бы обалдев). О! (Презрительно.) А! (Стонет.) О-о. (Кряхтит.) Оий. Да знаю я.
ДИАНА. И о будущем вы не можете знать.
НИНА. И вы меня не пугайте! Будущим этим! Меня-то!
ДИАНА.Помилуйте! Как можно! Каждый сам за себя, особенно тут. Да. Каждый сам себя пугает больше.
НИНА. Вот-вот! Вы это бросьте! Да я такие… Такие думы думаю… Мама мамы в сто лет… Одна подыхала, прости господи, в деревне. Всем же некогда! Тут внучка очнулась, сорок пять лет ей, надо совесть иметь, ее ведь к бабке увозили с пеленок, она там жила кажное лето, ну, был семейный совет, совет в Филях (ударение на «и»), такая картинка была в календаре, ну вот. Она, эта внучка, так головой махнула, ладно, я беру на себя, все согласны. Ну что, поехала, думала выгода будет, избушку ее продала, все пропила, а пришлось брать бабушку к себе, взяла ее эта внучка типа вот как эта ваша мать Тереза, считала, что ненадолго, сунула за шкаф. Все уехали, лето было, думали друг на друга, думали внучка с ней, у которой она жила, а внучка эта… моего старшего брата дочь шалавая… алкоголичка вообще. Ей надоело за бабкой смотреть. Запила, пропала где-то, приехала через две недели… Рука на перевязи. Типа сломатая. В больнице лежала. Да дуру лепила, что рука. Это как оправдание. А бабка высохла вся, сидела как фараон египетский… На полу у кровати… Муми-ци…муми…фикци…
ДИАНА. Мумифицировалась?
НИНА. Ну. Пить-то не было что.
ДИАНА. Это фантастика. Да… Ве-ли-ко-лепно. Такой дар небес.
НИНА. Дар, блин! В гроб-то как сидячую ложить? Как?
ДИАНА. Я об этом даже и думать не желаю. Всему свой найдется выход. Да!
НИНА. За деньги и враскоряку положат. Только плати. Я заплатила, видали что! Я! А на хера мне это было нужно?
ДИАНА. А это уже, так сказать, мировой вопрос.
НИНА. Какой?
ДИАНА. Выходит, что действительно мать Тереза – это вы! Благослови вас Господь!
НИНА. Ну! (Пауза.) Я еду сюда, думаю, что увижу? Тоже сидеть будет скорюченная? Но! Слава тебе, Господи. Душенька моя, живая. Да я тебя сейчас живо в город перенесу на закорках до катера!
ДИАНА. Мама ваша переживала, что ее мама так закончила свои дни? Без воды?
НИНА. А что моя мама? Она все о себе горькие думы думает. Сама сейчас еле живая у брата плачет, а ко мне не хочет сюда ехать. Говорит, ты меня на воздух возьмешь, а на зиму они меня обратно с воздуха в квартиру не примут. На выход всегда пожалуйста, а вот на вход обратно в свою конуру – извините. Валька, ее невестка, не возьмет ее обратно, обрадуется. И ты меня, мама моя говорит, не поселишь у себя в квартире, к тебе нельзя будет. Да! Права моя мама! А куда ко мне, это не ко мне! Там я не решаю. Там дочь с внучками и этот наш знаменитый зять. У меня есть только диван в проходной комнате, где все толкутся. А у брата, где моя мама живет на кухне, вон невестка поперек себя шире сидит жрет. Я вожу сумками, сумками им! Едят, едят. Я маме вожу поесть, а наша невестка все стрескат.
ДИАНА. Еда – это очень опасная вещь. Вот ваша мама мамы… Это благодаря этому. Только этому. Не есть! Вы в меня вдохнули надежду!
НИНА. Че это? На что?
ДИАНА. На фантастический результат.
НИНА. На какой?
ДИАНА. Не скажу.
НИНА. Не скажет она. Нет, уже хватит с меня мумифи… Это, мумификции! А ну, ешь! Ешьте!
ДИАНА. Я же уже сказала, еда, как я опять убедилась из вашего рассказа, опасна и не нужна для результата.
НИНА (та же игра, что и прежде). О! А! О-о. Оий. Опасная еда ей. (Пауза.) Из какого моего рассказа?
ДИАНА. О вашей маме мамы. О ее результате.
НИНА.Кого?
ДИАНА. Мамы мамы вашей результат.
НИНА. А. А что я сказала такого? Мамы мамы какой результат, что?
ДИАНА. Да! Не будем уточнять! Но вы вдохнули в меня надежду!
НИНА. Ничего я не вдохивала! О господи. Вы, скажите, ели, я уплывала?
ДИАНА. О, разумеется!
НИНА. Что?
ДИАНА. Ну кому это может быть интересно, еда.
НИНА. Вчера вы не варили.
ДИАНА. Вчера? А что это было, вчера?
НИНА.Вчера я, сказано, уплывала.
ДИАНА. Вот как! Вас не было! Я и не подозревала! Как странно!
НИНА. Вы не могли варить.
ДИАНА. Я?
НИНА. Я газ отключила, кухню закрыла на замок, уплыла.
ДИАНА. Ну разумеется! О чем вы говорите! Я же забыла, я варила перед тем! На три дня!
НИНА. Че ты варила, че ты варила!
ДИАНА. Простите? Не расслышала.
НИНА. Я была тут, на усадьбе. Подкапывала себе картошек. И я следила за кухней. Тот день вы не варили. Голову так подниму – нет, не пришла.
ДИАНА. Вы ведь отходили? Отходили. Я быстро успела. Туда и сразу сюда.
НИНА. Куда, куда я отходила! Я сказала, картошек себе подкопала и все, куда отходила. Пошла варить.
ДИАНА. В туалет вы что, не отходили?
НИНА. Я? Да я под яблони хожу, там прикапываю, ты что! Удобрение. Под сливы. И смотрю в сторону дома и кухни. Привычка.
ДИАНА. Вы руки мыть отходили.
НИНА. Руки? Руки мыть? О! (Показывает руки.) Я всю жизнь в воде болтаюсь! Руки мочу. Еще мыть их буду. Они мытые!
ДИАНА. Ну вы в дом заходили, обедали.
НИНА. Я на кухне из кастрюли стоя хлебаю. Время нет, время у меня нет! Так что скажите честно: нет, не варила.
ДИАНА. Наоборот, да!
НИНА. Что это еще «да»!
ДИАНА. Да! Да, я не варила. Вы поели и пошли из кухни в дом, не знаю зачем, я забежала в кухню тоже похлебала. Ваше.
НИНА. Да тьфу! Я как сварю, все выедаю доскребаю. Там нечего за мной хлебать. Сварю и сожру.
ДИАНА. Нет, я помню… Картошку съела. Вы отлучались, отлучались. Я быстро раз! И выловила картошку. Обжигаясь съела.
НИНА. А с чем были щи?
ДИАНА. Я видела только картошку. И выловила! Щей не ела.
НИНА. А не щи были! Не щи!
ДИАНА. Я и говорю, щей я не ела.
НИНА. А что было?
ДИАНА.Не упомню. Это же было когда… Позавчера. Память у меня, сами знаете.
НИНА. Память у ней! Такк. Сегодня вы ели?
ДИАНА. Варила, да. И съела, кастрюлю помыла.
НИНА. Я же газ отключала! Только сегодня включила!
ДИАНА. Вы приплыли когда?
НИНА. В три. Да, в три.
ДИАНА. И газ включили, кухню открыли?
НИНА. Ну да. Поросятам поставила картошек.
ДИАНА. Ну, вот я и вклинилась.
НИНА. Что вклинилась, когда это?
ДИАНА. Вы отперли кухню, так? И отошли. Ушли в дом.
НИНА. Ну.
ДИАНА. За это время я помчалась, успела подогреть.
НИНА. Да вы помчались… что вы помчались! Ползаете тут как черепашка какая-то.
ДИАНА. Я боялась, что вы опять все запрете, и вклинилась. О как я ела! Как мясорубка. Все вылизала. Так-то.
НИНА. Что это вы вылизали?
ДИАНА. Что у меня скипело.
НИНА. А что это у вас скипело?
ДИАНА. Суп. Супчик.
НИНА. Суп из чего?
ДИАНА. Ну, как вам сказать.
НИНА. Че было?
ДИАНА. Не хочу даже говорить. Совру.
НИНА.Та-ак. Своровала.
ДИАНА. В каком смысле?
НИНА. Ну, взяла у меня?
ДИАНА. Где?
НИНА. Отсыпала у меня? Картошку взяла?
ДИАНА. Да бог с вами, Ниночка. Бог с вами. Вот это нет.
НИНА. А тогда что вы варили? Я часто отхожу, я отойду, я же не запираю каждый раз. Не записываю веса. Я честная и все честные. А вот крупа манка! Манка в банке моя уменьшается.
ДИАНА. Нет, нет. Манка? Я такие вещи не употребляю. Манка. Куда там. Ненужная, вредная вещь! Все витамины, всё там разрушено!
НИНА. А докажите тогда, что вы варили?
ДИАНА. Ну ладно, так и быть. Та-ак… Что я варила. (Пауза.) Крапиву. Щи из крапивы.
НИНА. И манки туда. Манки сыпануть. Крапиву она ест! Крапиву с кашей манкой. И с картошкой.
ДИАНА. Нет, боже упаси. Мне хватает. Манну я не ем. У меня под кроватью осталось от Даши, от Кати, они уезжали, мне нанесли всего. Ну что вы, говорят мне, Диана Евгеньевна, мы это потащим поволокем с собой обратно? Эти крупы замшелые с весны? Оставили мне. Вон войдите, под кроватью пакеты. Греча, геркулес. Соль. Но соль я не употребляю.
НИНА. Почему это? Соль она не употребляет, ну надо же. Вредная она вам?
ДИАНА. Уже тридцать лет ни соли ни сахара.
НИНА. А вам сколько?
ДИАНА. Вы знаете, сто пятьдесят.
НИНА. По-нят-но. Паспорт покажите.
ДИАНА. Он у моих. У моих в городе.
НИНА. Так не годится.
ДИАНА. Оставила на всякий случай там.
НИНА. Это нельзя, вы понимаете? Паспорт. А что случится?
ДИАНА. А что может случиться?
НИНА. А мало ли… Что со всеми, то и с вами.
ДИАНА. Со всеми, знаете, разное случается. Вот вы, вы росли. Разве вы знали, что будете всесильным директором? Сестрой тут и хозяйкой всего?
НИНА. Ну и что? Че плохого?
ДИАНА. Наоборот! Вы что! А другие возьмем случаи? Кто окажется в Аргентине, кто вообще неожиданно в Кремле. По-разному происходит судьба.
НИНА. Расквакалась. В Кремле! В Аргентине! Я тоже не хуже всех. Хоть и живу на острове тут здеся.
ДИАНА. Вы лучше, лучше! Другие вообще в земле, но как мумии! А вы директор на свежем воздухе. Река. Чистый песок. Такой был прекрасный японский фильм, «Женщина в песках».
НИНА. Про мою жизнь можно снимать сериал, а не то что! Я еще вообще молчу! Что со мной было!
ДИАНА. Уважаю, уважаю.
НИНА. А мне оно по семечку, ваше уважение. Мне надо, чтобы вашего духу тут не было.
ДИАНА. Это случится, случится.
НИНА. Паспорт ваш в таком случае нужен. Только паспорт. Больше ничего от вас.
ДИАНА. Ну я вам верю, верю. Успокойтесь.
НИНА. Верит она! Вообще безобразие. Как я с трупом тут буду? Паспорт предъявите. Документик попрошу.
ДИАНА. Вы знаете, у меня заболевание нервной системы.
НИНА. Оно и видать.
ДИАНА. Я, знаете ли, с детства скрываю свой возраст. С восьми лет никому не говорю. Стыжусь. Всегда считала себя старухой. В восемь лет, представляете? Потому что у меня была двоюродная сестра младше. И я по сравнению с ней считала себя старой. Завидовала ей. Вот в чем дело! Почему-то никто своего возраста не скрывает, а я да. Я – да! Поэтому и паспорт свой я никому не показываю. Только отдел кадров театра знал, только она. Но она уже умерла, рано, кстати, в восемьдесят пять лет.
НИНА. А если что случится?
ДИАНА. С кем?
НИНА. С вами.
ДИАНА. Я вас поняла. Я вас поняла. Ну, если вы меня переживете, если! То пороетесь в моих вещах и обнаружите все что необходимо.
НИНА. Че? Да оно мне надо. Если переживете, надо же… Скажешь тоже. Думаешь, нет? Будешь жить вечно? У меня мама мамы, я говорила, на свежем воздухе тоже жила чуть не сто лет. В деревне. Одна с овцой и котом в избе. Потом мы обдумали, чего нам наследства ждать и чужой смерти желать, все равно ведь все будет наше. И дом продали, половину внучке этой шалавой, потом брату на ремонт машины, и мы холодильник еще один купили. А внучка вообще все пропила. А ведь на воздухе бабке можно было и сто петьдесят лет прожить и всех пережить. В городе у меня суматоха: свет ночью, ванная, туалет, горячая вода, кино, гости, туда, сюда! Дети плачут, зять выступает. Дочь орет. А здесь у нас, как один тут пел на гитаре, ваше величество, в нашем лесничестве, кроме электричества, всё в большом количестве. Вода в цистерне, свет провели, спасибо… Да! Вот руки у меня как у лаптюшницы деревенской, черные… типа лопаты! Копаю, блин! Я специалист по образованию, техник-технолог пищевик! И вот с вами тут… Солю, мариную, запасаю… От голода спасти всех. Как дура. Таскаю им банки полные, обратно пустые.
ДИАНА. Как пищевичке очень рекомендую вам крапивный супчик. Он содержит кремний. Кремний – элемент жизни. Знайте. Причем варить надо очень мало, чтобы витамины не разрушались. А вот крупами я почти не балуюсь. Там все разрушено крупорушкой. Нет оболочки! Берите мои крупы, отсыпайте. Все равно варить негде.
Нина застывает на месте.
НИНА (как бы обалдев). О! (Презрительно.) А! (Стонет.) О-о. (Кряхтит.) Оий. Ну это надо же! Ее крупы! Дина Евгеньевна! (Громко.) Всю крупу всегда мне, мне оставляют. Всегда и все. Так завелося. Уезжают и мне несут. Моя крупа тут вся! Знают, что у нас поросенок, я ращу. Так что это мое, мое, ваше все под кроватью. Ваше наше и наше наше, твое мое и мое мое.
ДИАНА. И масло подсолнечное мне оставили.
НИНА. Оставлять надо все мне! Сказано?
ДИАНА. Берите. Я его не употребляю. Никаких жиров. Дарю!
НИНА. Она мне дарит. Раскомандовалася с лишним. Порядок здесь есть, что все уезжают и под ключ оставляют в домиках мне. Это и так мое. Уехали, белье сдали с ключом. Я все проверяю, изымаю, убираюсь в домиках, все должна вынести, масло, крупу, банки. Один раз кофе оставили…
ДИАНА. Кофе я не пью.
НИНА. Кофе желудевое. Из желудей.
ДИАНА. А! Черт знает что туда суют под видом желудей. Желуди, их же надо еще найти, поехать в дубраву, собрать урожай там… Кто этим будет заниматься! Крестьяне все теперь пьют, им нагнуться лень. Так что на фабрике они под видом желудей суют химию, целлюлозу, поролон, полиэтилен. С запахом, с отдушкой, близкой к натуральной. Вы как пищевичка должны понимать.
НИНА. Это было когда… Позапрошлым летом. Еще Горюновы оставили мне целую трехлитровую банку маринованных опят. Не могли утащить, в лодку не влезло. А то ли сомневались… Ложные ли опята. Я невестке отвезла. Она сама всё сожрала, маме не дала, на что и был мой расчет. Все живы по сю пору. Мама мне по-тихому говорит, она даже, невестка, ночью вставала на кухню пришла, где мама якобы спит на раскладушке, и дососала из-под стола доставши всю банку со свистом. Ночью! Уксус весь выдула.
ДИАНА. Я уксуса не употребляю.
НИНА. А это почему еще? Я люблю маринованное, грибки, помидоры, огурчики. Сахар сыплю, уксус закладываю. Укроп, чеснок. Ммм!
ДИАНА. Не ем жирного, жареного, соленого, острого, уксуса, мяса и рыбы.
НИНА. Зачем?
ДИАНА. Что значит зачем?
НИНА. Ну зачем вам это?
ДИАНА. Что – это?
НИНА. Ну все это. Не есть.
ДИАНА. Чтобы сохранить сосуды.
НИНА. А зачем, к чему это ведет, сосуды? Никому ваши сосуды не интересны. Я понимаю я, я для дочери живу, для внучек. Они без меня не смогут. Живу для мамы, чтобы ее невестку кормить, чтобы она лопнула. А вам зачем сосуды? У вас ведь никого! Насколько я все знаю. Никакой там дочери!
ДИАНА. Ну, как сказать, это необходимо, чтобы память иметь.
НИНА. А зачем это вам? Память?
ДИАНА. Ну… как шутит моя подруга… Как шутила моя подруга Ксения Романова по кличке Потомок. Она внебрачная была прапраправнучка великого князя от горничной. Поймал он эту новую горничную… По легенде, ей было четырнадцать лет. Потомок шутила: наш лозунг – до победы на своих ногах и в своем разуме.
НИНА. До какой победы?
ДИАНА. Это просто так она выразилась. Пошутила.
НИНА. Ну что такое победа на своих ногах, что такое в разуме? Что?
ДИАНА. Ну… победа человека. На своих ногах и в своем разуме. Это тогда человек.
НИНА. Одна тут здеся жила у меня… Алла, оперная. Безрукая.
ДИАНА. Я ее помню. Она горела в кухне, упавши руками на горящие конфорки на газовую плиту. Трагедия. Потеря сознания. И сгорели руки…
НИНА. Да че там, она алкоголик. Ее любовник пристроил так на газовую плиту. Взволок, газ поджег и убежал. Отомстил. Она ему денег не давала. Он всем жаловался: типа на вот тебе рубль и ни в чем себе не отказывай. Так с ним обращалась, солистка хора была.
ДИАНА. Да что вы говорите?
НИНА. А то говорю! Руки ее положил в огонь и ушел. Она не очнулась. Дверь взломали, когда дым и чад от жареного пошел. Догадались, кто это сделал, но не доказали. И что? Жила тут у меня здесь, как инвалиду ей всегда путевку давали на наше усмотрение, понятно? Вот она ничего не готовила. Была на своих ногах и в своем разуме. Но без рук. Рот подставляла, налей (показывает). А-а-а-а-а. Ее кормили все. А она одно: налей. Аааа!
ДИАНА. Да, как птенец, открывала клюв, вы правы. Всюду где пили. Но она, вы должны быть в курсе, продолжала петь в хоре, ее в опере жалели, у нее опыт громадный, репертуар знает, а на пенсию было не прожить, тем более у нее дома всегда кабак, все собирались, весь хор и мой бывший муж Сусанин-бас при них, так ведь никаких денег не хватит на водку. Приходили все под предлогом Аллочке помочь. Ее на спектаклях в хоре ставили в задний ряд, костюмеры набивали ей пустые рукава и перчатки поролоном. Я помню. Солистка хора. Это было горе.
НИНА. Умерла на своих ногах. На сцене. Рухнула прямо, говорили.
ДИАНА. Вы не всё знаете. Когда она упала, хор ее заслонил, кто-то сзади ей присел пульс щупал в процессе пения, а это была «Травиата», сцена на балу. Бал-маскарад. Широкие юбки так расправили и скопом стояли не шевелясь. Пока занавес не пошел, так и не двигались с места, одна с ней там сидела сзади хора, она тут тоже потом отдыхала и рассказывала, что голову ей держала, шею щупала, рук-то на ней, на Алле, не было, пульс проверять, и так находчиво она пела на мотив «Травиаты»: «Пульса нету, пульса нету, умерла, не уходите». Они и стояли стеной, уже их сцена кончилась, они молчат как идиоты, но стоят, их там уже не должно было быть, помреж орала из-за кулис, они нет, так молча и выстояли. Еще было бы хуже, они уходят, тут сцена Виолетты, дуэт, а на полу труп лежит не дышит, и руки как веревочки тонкие скручены. Искусственные руки-то! Зрители бы вообще с мест повскакали, чтоб рассмотреть. Ох, что пережил хор!
НИНА. Да, вот это судьба, не болела не болела – и раз! Окочурилася.
ДИАНА. Уйти на сцене, мм! Да! Это счастье актера, доработать до победы. Умереть на малой сцене – позор. А на большой – это победа!
НИНА. Какая это победа?
ДИАНА. Но к этому счастью, к нему надо многое присовокупить. Чтобы до победы со своими руками, разумеется. На своих ногах, в своем разуме. И память! Да, еще возможность себя обслуживать, ни на ком не висеть обузой.
НИНА. Вот я и сомневаюсь. Себя вы обслуживаете?
ДИАНА. О да, прекрасное дитя, о да. Но главное – я на своих ногах и в своем разуме.
НИНА. Зачем, зачем все это?
ДИАНА. Как зачем?
НИНА. Вот вы. Вы в своем разуме?
ДИАНА. Надеюсь. Да, надеюсь что да.
НИНА. Вы! В своем разуме?
ДИАНА. Надеюсь.
НИНА. Так считаешь?
ДИАНА. Господи, да что с вами?
НИНА. Дура, что ли? Дура совсем, да? В разуме она.
ДИАНА. Простите, но я вас не понимаю.
НИНА. Прекрасно понимаешь!
ДИАНА. Я не отрицаю. Я все прекрасно понимаю.
НИНА. Но меня вы не обдурите! Нет!
ДИАНА. Зачем мне это, вас обдуривать, бог с вами.
НИНА. Ела она. Ела она крапиву. Не ели вы ниче!
ДИАНА. Моя дорогая Ниночка. Что вы шумите? Человек имеет право на все то, что не мешает остальным и их никак не касается.
НИНА. Касается, меня касается и мешает. Очень даже касается! Я вот как сейчас возьму и запихаю вам в рот винегреда!
ДИАНА. Бог с вами, у меня зубов нет на винегрет. И потом, там же огурцы маринованные! Таких ужасов я не ем. Я сыта, благодарю вас.
НИНА. Вот у меня мать мужа дочери. Моя дочь, ее мать мужа моей дочери, так? Понимаете?
ДИАНА. Повторите. Я поняла, но не полностью. Что-то выпало из смысла.
НИНА. Моя дочь вышла за этого доходягу, а это доходягина мать! Ясно?
ДИАНА. Доходягина мать?
НИНА (как бы обалдев). О! (Презрительно.) А! (Стонет.) О-о. (Кряхтит.) Оий. Ну эта, мать мужа моей дочери! Она этого мужа родила непонятно вообще как. В сорок пять лет. Я в сорок пять уже мываться перестала. А она родила этого мужа!
ДИАНА. Родила мужа?
НИНА. Да! Родила мужа моей дочери! Поняли?
ДИАНА. Родила мужа. Помнится, вы в общих чертах уже мне это обрисовывали. Дня три тому назад. Я еще тогда тоже не совсем вас поняла.
НИНА. Да? Ну так слушайте. Родила его в старости. После чего мать этого мужа живет, хворает, така больна, така больна, но и не помирает десять, двадцать, тридцать лет. Две дочери уже были у нее еще до и окромя сына.
ДИАНА. Что значит еще до и окромя?
НИНА (орет). То! Она их родила до! Помимо него!
ДИАНА. Родила помимо него, понятно. До и помимо. Окромя. Это мы запоминаем. Один в уме.
НИНА. Два! Две вообще! Дочери помимо его. Ну так вот. Теперь! Старшая дочь за матерью больной ходила, выросла старая, померла, теперь вторая дочь подключается ухаживать… И сын этой матери, муж моей дочери, туда же идет.
ДИАНА. Погодите. Сын этой матери… Какой сын?
НИНА (орет). Зять! Зять мой! Ну?
ДИАНА. Ах вот оно что. Ваш зять.
НИНА. Звонят, что ты обязан к нам идти, они ему дозваниваются, на него орут в два горла. Его мать и сестра, ей вообще за петьдесят… Поняла что?
ДИАНА. Я вас понимаю теперь очень хорошо. За пятьдесят ей. Кому?
НИНА. Кому-кому, сестры! Ей петьдесят. Зовут его туда переселяться к матери и к сестры. У матери и сестре жить. А я же его же кормлю! А он мне тоже должен же помочь, бочки там с соляркой в лодку и из лодки! Я одна валяю эти бочки по сорок литров, у мене уже внутренние там органы опустились, не могу к врачу сходить проверить, что там, так? А сменить прокладку у крана, а то, а се?.. Орудую гаечными ключами! Вся в масле и пеньке! Соляркою этой буквально ссу!
ДИАНА. Боже, боже! Что вы! Соляркой ссыте, пардон? Какой, понимаете ли, кошмар!
НИНА. Ну, это поют: полюбила комбайнера, комбайнеру я дала. Две недели сиськи мыла и соляркою ссала.
ДИАНА. Жизненная песня. У нас в театре служил водитель, тоже был интересный мужчина. Рук не мыл, потому что чего мыть, вымоет и опять пачкать. А уж про ноги я не говорю…
НИНА (с интересом). Да-а?
ДИАНА. Костюмерши девушки мне рассказывали, смеялись до упаду, знали предмет.
НИНА. Вот такие дела на театре.
ДИАНА(переключаясь на другую тему). Но вы, вы же преступница!
НИНА. Че?
ДИАНА. Вы себя не жалеете!
НИНА. Да? А вот картошка, кому рассказать, ее надоть всю выкопать и чтобы высохла, потом в подвал сложить песком укрыть, а то без меня всё сделают и увезут, арапы тут вокруг на моторках орудуют плавают… Я же дочке всё! А он, муж ее, ребенок поздний, сбоку присосался и тоже мое жрет. Его же они ведь, жена и дочки. Хорошо, ешьте и живите. Нет! Его дергают к этой матери. Он и ей, сестры своей, возит мою картошку, моркошку. А с какого перепою? Самому уже за тридцать. Так. Слушайте дальше. Та дочь скончалась, эта заболела. Опять идет время.
ДИАНА. Какая, чья дочь скончалась? Ужас какой.
НИНА. Ну, матери мужа дочь!
ДИАНА. Матери мужа чья дочь?
НИНА. То есть сестра мужа дочки моей. Дочь этой свашни.
ДИАНА. Свашни?
НИНА (теряя терпение). Свашни моей!
ДИАНА. А что с ними со всеми было?
НИНА (орет). С кем?
ДИАНА. Вы сказали, дочь скончалась. Это трагедия, я понимаю. Что-то произошло? От чего?
НИНА. Та, первая дочь этой моей свашни, я не знаю, хер знает, от чего она умерла! От старости! Вторая дочь кричит, я одна мать не потяну, ты обязан. Мать у них больше центнера весит. У меня поросенка я выкармливаю, и то столько не тянет. А то, эта сестра кричит, я тоже умру таская мамашу, она останется на тебе.
ДИАНА. Сестра чья, я потеряла нить?
НИНА (машет рукой). Эта. Живая.
ДИАНА. Живая, прекрасно. Но кто?
НИНА. Сейчас поймешь. И все норовит эта, которая еще живая, сестра его, устроиться лечь в больницу, заболеть, чтобы он у матери поселился как следует. Она одна, сама незамужняя, и она не выдерживает и злится, что у ее брата семья. Легла в больницу, опять моего зятя тащут к этой матери.
ДИАНА. Да, я вас понимаю. Как тяжело с больным человеком! Вот у меня муж был, бас, Сусанина пел. Помните? Ты взойди, моя заря.
НИНА. Не, не помню.
ДИАНА. Ну Петров, он тоже тут у вас отдыхал.
НИНА. Из каких это Петров?
ДИАНА. Из оперных.
НИНА. Был из оперных Петров Николай Гербертович, был Иван Иванович.
ДИАНА. Вот-вот. Он. Потомственный алкоголик. Иван по кличке Сусанин. Солист хора. Мечтал о роли.
НИНА. Ну, басы, они все такие. А Петров был вам не муж. Я же помню. Да они все тут… Мужья-дружья.
ДИАНА. Да. Выбирать не приходилось. Он был да, мне гражданский муж.
НИНА. Ну и вот. Она, эта зятя мать…
ДИАНА. Какая зятя мать?
НИНА. Мать зятя, короче.
ДИАНА. Мать зятя? А, понятно. Но какого зятя? Я сбилась слегка.
НИНА. Моего! Моего зятя!
ДИАНА. Так бы и сказали.
НИНА. Ну. Моего зятя. И она тоже, это, переборчивая: то я не ем, вроде вас, воду в бутылках пьет только свежую, откупорит, глоток выплюнет, всё. Горькое для нее. А деньги-то! Все денег стоит.
ДИАНА. Не правда ли? Все, все денег стоит. А у меня пенсия копится там на сберкнижке.
НИНА (смотрит на Диану как бы новым взглядом). Да? И ну?
ДИАНА. Продолжайте, вот мать этого мужа, и что?
НИНА. Что! Ей надо каждый день варить новое, вчерашнего не выносит! Зять чуть что туда переселяется. Вот зачем это мне такой муж моей дочери? Сестра эта его оставшаяся пока что в живых, сидит в больнице злая как черт… Думаю, хоть бы ты пожила подольше… Врачу послала банку смородины трехлитровую.
ДИАНА. Сколько жить – это уже как судьба. Это рок.
НИНА. Ну да, это рок судьбы. Всех эта мать переживет, что толку-то? Кто за ней будет ходить, вот как вы всех пережили. Что толку-то? В своем уме, не в своем, чего хорошего?
ДИАНА. А вот вам тоже пример. У моей знакомой зять разошедшийся. Разошлись давно. Они выгнали этого зятя, он такое устроил: у них маленький ребенок, а пеленка грязная высохла, то есть жена молодая вовремя не постирала. Он взял ножницы и с таким холодным бешенством выстриг, понимаете, это пятно на пеленке. Испугались этих ножниц родители жены. Стрижет, стрижет так ножницами, а сам смотрит бешено. Мало ли что, подумали, он потом еще что пострижет! А это была их квартира, родителей. Его и попросили вон. Проходит время. Много лет. У дочери уже давно другая семья. А он, бывший зять, через кого-то дальнего передает весточку, что умирает от рака, выписали домой умирать. Ну и что? Никто из них к нему не пошел. И его родной сын в том числе. И этот бывший муж, он больше никого, видно, не звал. Открыли квартиру, он иссох весь. Воды не мог встать налить себе. Сам умер. Мумифицировался. Никого не затруднил.
НИНА. Ну и что это за пример?
ДИАНА. Мужественно мумифицировался. Есть над чем поразмыслить.
НИНА. Вот у вас дети есть?
ДИАНА. Да какая теперь разница, кому это интересно.
НИНА. Нет, вы скажите.
ДИАНА. У вас ведь дочь?
НИНА. Я вас! Вас спрашиваю.
ДИАНА. У вас дочь? Я ее видела, красивая. Рыженькая, кудрявая красавица.
НИНА. Толку-то! Рыжая, а вся семья на ней. Ее этот муж то и дело покидает, при своей мамаше чуть что ошивается. Та старая его сестра, она то-другое лечит, то она в больнице, то в санатории. Больная – притворная с лишним.
ДИАНА. А сколько лет вашей дочери?
НИНА. Да двадцать девять уже.
ДИАНА. По виду совсем юная.
НИНА. Нет, старая. Уже двадцать девять. Две дочки у ней. Вот у вас внуки есть?
ДИАНА. Да! Я же видела маленьких девочек рыженьких, они летом жили у вас в гостях. Такие славные! Как их зовут?
НИНА. Нет, вот вы скажите мне, у вас внуки есть?
ДИАНА. Это счастье, внуки. На вас смотрю и радуюсь.
НИНА. Счастье. Счастье! А толку-то. Зять при своей той семье. Ничем мне не помогает, как разведенный. Там сестра его скандалит. Смотрит на его детей и в уме они подсчитывают с той бабкой, что первая девочка не его! Почему типа обе рыжие?
ДИАНА. Да… Такие очаровательные мордочки, большие глазищи.
НИНА. Вот эта сестра нашего мужа смотрит, зырит настырно так, усмешки строит и говорит: все правильно, все верно, ребеночек рыжий, не наш. Подначивают этого мужа уйти.
ДИАНА. О! За мужчин думает их мать.
НИНА. Вот именно что, и сестра! Свой разум пропил. И кто он после того? На лодочной станции лодки выдает. Но это же только до сейчас, до осени! А зимой тоже детям жрать хочется! Вот я его и кормлю, зачем сама не знаю. На зиму хоть бы, как раньше, пожарником устроился на автобазу сутки через трое. Двое суток дома сериалы смотрит, одни сутки там пожарником спит. Но на автобазе к осени уже занято было все. Он лодки любит, ради того ушел на лето. Лодки полюбил я, водную гладь, там, где лодки плавают, там благодать, поэт сраный. Сам сочинил. Дочь мне показывала листок. Что он не такой как все.
ДИАНА. Вы добрячка, вы хотите всех накормить, благое дело. Вас вспомнят.
НИНА. А! Зачем мне это будет! Я тут вообще, все время сейчас к ним плавала с ведрами помоев, пока последние артисты жили тут. Дочь на участке моего поросенка держит, я ей отдала. И кур. А то не уследишь, приплывут архаровцы и увезут всё. Опасно с лишним. А дома свинью держать не будешь даже в ванной, дети ее не дадут забить. Привыкнут. Поросенок – он же как человек. Придешь к нему, он на ножки так встанет, об загородку обопрется, смотрит, выражение прям человеческое… От зятя моего такого не дождешься (показывает).
ДИАНА. У них, у кошек, у собак, мордочки гораздо симпатичнее! И слушают внимательно всегда, что ты им говоришь!
НИНА. Вот да. Все ему расскажешь, поплачешь… А потом и мясо в рот не лезет…
ДИАНА. Я мяса не ем принципиально. Братьев наших меньших!
НИНА. А что делать. Сейчас мои помои кончились, всё. От вас отходов нету. Да…
ДИАНА. Да…
НИНА. Как я его смерть перенесу, не знаю.
ДИАНА. Все мы под Богом ходим… Молитесь. (Всполошившись.) Чью смерть?
НИНА. Борова кладеного этого.
ДИАНА. Вы меня испугали.
НИНА. Зять не хочет поросенка резать, говорит, чего мараться. Это он завсегда ломается. Но придется его прирезать, а то похудеет с лишним.
ДИАНА (осторожно). Кто, пардон? Зять опять? Похудеет?
НИНА (орет). Поросенок! Сентябрь! От вас отходов нету!
ДИАНА (быстро). Сентябрь уж наступил, уж роща отряхает… Последние листы с нагих своих ветвей…
Пауза.
НИНА. Вот как я люблю, когда вы стихи читаете!
ДИАНА. У меня тоже два петуха жили дома. Дочке маленькой та бабка в деревне подарила цыплят. Дочка их кормила, тряслась над ними, кормила и выкормила на природе, два петуха здоровенных. Жалела. Петя и почему-то Игорек. Приехали с дачи с ними в город после лета. Ночь на дворе, а эти у нас на балконе глаза продрали и орут! Зарю встречают. Мы прямо на весь микрорайон сразу прославились. Делегации приходили, кулаками махали. Муж их в деревню отправил, к той обратно бабушке. Думал, мать хоть куриного супу поест от души, нет, она трехлитровую банку курятины закатала и обратно привезла. И жила у нас под это дело всю зиму… Да.
НИНА. А что в деревне, скучно!
ДИАНА. Я рада была, она с дочкой, и покормит, и уложит. Мы с мужем в театре. Играли много. Мы были дружная пара. Он Отелло, я Эмилия…
НИНА. Дездемону-то играть была ты старая с лишним… Ты старше была, чем Отелло.
ДИАНА. О! Откуда такие новости? Кто сказал?
НИНА.Да… Это ваши тут баяли. Я слушаю, а че.
ДИАНА. Театр, серпентарий. Клубок змей то есть.
НИНА. А тут, на острове и вокруг, не клубок? Что ни двор, то Гомор, что ни дом, то Содом.
ДИАНА. Люди! Человеческое, слишком человеческое.
НИНА. Тут вообще вокруг на моторках ездиют, смотрят, где что взять. Уеду на полдня, всё увезут. Стекла, рамы, умывальники. Трубы сдадут в металлолом, алкаши. Провода срежут. Картошки выкопают.
ДИАНА. Я послежу.
НИНА. Последит она! Вы же не догоните. Вы же не ходите вообще!
ДИАНА. Сентябрь уж наступил…
НИНА. Ну.
ДИАНА. Распалась связь времен…
НИНА. Когда ваш концерт тут устраивали, потом на кухне мне сказали, что жаль, Нина Ивановна, вас не было. Я с помоями уплыла, потому что знала, что потом будет банкет и людям некуда будет выкидать отходы.
ДИАНА. Да, так трогательно, все собрались. Юбилей, так сказать.
НИНА. И сколько вам, сколько исполнялось, вот скажите?
ДИАНА. Да я уже сказала, сто пятьдесят. Даже Григорий Петрович с супругой приплыл.
НИНА. Он это ко внучке. Вот его внучка – это… (Хекает.) Не могу даже сказать при женщине.
ДИАНА. Вы можете быть со мной совершено откровенной, Ниночка. Я никогда никому не скажу. Все говорят мне, а я молчу. О нашем председателе, Григории Петровиче, ни слова, ни звука! А рассказывали многое.
НИНА. Григорий Петрович святой мужчина, так ему и передайте, если когда-нибудь его увидите. Как он об вас хлопотал!
ДИАНА. Вы считаете?
НИНА. А вы что, не знали?
ДИАНА. Ну никаких совершенно сведений.
НИНА. Перед своим последним уходом.
ДИАНА. Он что… тоже? (Крестится.)
НИНА. Он уехал в отпуск, потом он ляжет в больницу, потом в санаторий на два срока… Как всегда в сентябре. Как он председатель наш.
ДИАНА. Ах вот оно что… Вон как… Слава богу.
НИНА. Богу слава, а мне-то что? Теперь вот я одна с вами тут возжаюсь. На мне всё, даже с лишним. Зачем? Почему? Воду включаю, свет расходую, на лодке туда-сюда мотаюсь. Зачем? Картошку выкопаю, всё ведь! Уехала! А тут вы сидите как пень. Вы куда потом?
ДИАНА. Но я же не знала, что Григорий Петрович до весны ушел!
НИНА. Теперь знайте. Он вообще собрался на пенсию. С декабря приходит новое руководство.
ДИАНА. Кто?
НИНА. Кого-то присылают с Удмурдии.
ДИАНА. Я спокойна, я совершено спокойна.
НИНА. Надо мне всё, отключать воду и электричество. Придется уж.
ДИАНА. Воду я могу брать из реки… ведро есть.
НИНА. Ведра нет, ваше это – мое.
ДИАНА. Но у меня есть пятилитровая канистра пластмассовая. А?
НИНА. В ней не вскипятишь воду-то.
ДИАНА. О. Ничего! Принести воду – это главное. У меня есть консервы, банка фасоли. Полкило. Это то, что я сама сюда привезла.
НИНА. Не докажете.
ДИАНА. И не надо, тут не суд и не следствие. Я фасоль употреблю в дело. А в этой баночке из-под нее буду кипятить чай! Спички есть. Три коробка мне оставили.
НИНА. Мне оставили!
ДИАНА. Я вам отсыплю. Свечки даже есть. С именинного моего торта.
НИНА. Это зачем?
ДИАНА. Ночью-то… Свечку зажжешь… Сухого хвороста собрать… Костер развести… Греться…
НИНА. Зачем. Дожди пойдут. Обещалися. Никакого костра вы мне тут не разводите. Да я ваш домик заколочу. Не беспокойтеся.
ДИАНА. Да! Отговорила роща золотая… Березовым веселым языком. И журавли, уныло пролетая… Так сказать…
НИНА. Ну я прям не знаю, что бы для вас сделала. Вы так стихи читаете!
ДИАНА. Я народная артистка.
НИНА. А Глебову вы знали?
ДИАНА. Она у меня училась.
НИНА. А Ермолову?
ДИАНА. Смотря какую. Машу знала.
НИНА. Она еще в сериале снималась… До вас тут жила со своим бойфрендом, у них гражданский брак. А у бойфренда этого оказалась тоже жена с сыном, приезжала, устроила мордобой. Я подошла на грохот, она стучит к ним в дверь, в руке ножик такой столовый, тупой. Берет камень, хочет разбить мне окно ихнее.
ДИАНА. Мне рассказывали.
НИНА. Я ей говорю, что хотите, но портить имущество не дам. Громко говорю так, звоните кто-нибудь в милицию. Пусть плывут сюда, на хулиганство. Я не дам вам стекла бить и дверь выламывать. Это пустой домик. Отсюда вчера выехали. Она кричит, да откройте же. Они там, она кричит, я слышу, затаилися. Она слышит, как они затаилися, видали? А я ей: ты тут никто распоряжаться! Я ей тихо так говорю, а она меня ударила ногой, почти что, так замахнулась. Я: я директор, все свидетели, она мне ногой угрожала. Она: ёханый ты директор. Говорю: все, кто слышал, будете свидетелями. Мордобой и оскорбления. Все по домикам попрятались. Заперлись.
ДИАНА. В тяжелые моменты никого не дозовешься, вы правы.
НИНА. Стекла бить вам не дам, говорю ей тихо, мне потом как вставлять, с имуществом возиться. Мальчика своего постыдились бы. Ребенка зачем вы привезли позорить? Он вам не простит. Она ему кричит – кричи: «Папа, открой немедленно, маму бьют». Кто тебя ударил-то, зараза! Руки марать. Она опять – кричи: «Папа, открой, у мамы плохо с сердцем!» Артистка. Покричала, ей валидола принесли, воды, они сели на лавочку, вечером уплыли. А эти насиделись вдвоем в домике, пять часов ни в туалет, никуда. После этого они друг дружке опротивели, разошлись совсем. Но и домой он к той жене не вернулся, нашел третью бабу.
ДИАНА. Как это жизненно.
НИНА. Жизненно не то слово! Скотство одно. Тут, господи помилуй, живешь, всего наглядишься. Внучка самого Григория Петровича. Я ему так и не сказала. Бандитов каких-то привезла, два домика заняла. А люди за путевками давятся, с января подают заявления.
ДИАНА. Да, тут чудесно! Такой дивный остров… Белый песочек, чисто… Река… Закаты…
НИНА. Вы вот заметили, какая чистота. Я весь мусор сжигаю, все по кустам собираю ихнее. И по новейшей технологии, в железную бочку и оставляю на две недели. И прикапываю! Ночное золото называется. И с огорода мы всю зиму живем! Я триста шестьдесят восемь банок закатываю! Имея в виду и сноху и этого зятища с его сестрой и матерью. Но где это хранить! Сегодня весной десять последних банок того года украли из погреба.
ДИАНА. Пока что я присмотрю, пока я тут. Не волнуйтесь.
НИНА. Да я скоро все перетаскаю к себе. Горе в чем: мои банки зять любит взять. Они там гостей зовут и всё буквально сметают! И банки выкидает в мусорку! Мои банки!
ДИАНА. Как говорил мой теперь уже давно покойный первый свекор, у меня он мудрейший был мужчина. Хотя потомственный алкоголик. Дети, он сказал, заглядывают к родителям как в холодильник, только когда нужно что-нибудь взять. С выражением говорил. Когда мы с мужем к ним приходили поесть. Студенты были.
НИНА. Да! А зачем я живу? Я холодильник! Всё только для них, всё только ради них! Я тут и директор, и уборщица, и дворник, и сторож! И сестра-хозяйка! Хотя платят мне только как сестре-хозяйке, что я ответственная за имущество. Смена за сменой, домики трещат, артисты пьют, по кустам гадят, в уборную им тащиться далеко, а я знай убирай… Ментов вызывай…
ДИАНА. Я давно хотела вам что-то сказать. Не обидитесь – вот так, прямо в глаза. Нет?
НИНА. Я? Да говорите. Меня не испугаешь. Я такое (хекает) выслушиваю…
ДИАНА. Вы редкий, редчайший человек, Нина Ивановна. Когда я смотрю на вас, я думаю: вот готовый директор театра!
НИНА. Ни за что! (Хекает.)
ДИАНА. У нас в драме был директор. Редкостный человек, удивительная личность, невероятная по силе скотина, вор и доносчик. Всё знал обо всех. Бегал стучал в контору, не буду вам говорить, что скрывается под этим термином.
НИНА. А то я не театральный человек!
ДИАНА. Поэтому он ничего не боялся. Провокатор был. В самые лихие времена политические анекдоты рассказывал всем и смотрел: как реагируют? И кто стукнет? Тогда за недоносительство тоже сажали. Каждый год у него ремонт театра, каждый год новая машина. При нем резко выросла посещаемость театра. Как-то он умел с военными частями договариваться. Наш главный, Антон Зиновьевич, наш гений режиссер, упросил в управлении его заменить. И ему предложили этого Швандю.
НИНА. У меня отдыхали Шванди. Три человека.
ДИАНА. Псевдоним это, я думаю. Из известной пьесы. Не его фамилия. Я этого человека знала. Он другой.
НИНА. Нет, это были Шванди по паспортам. Два Шванди и она Гуревич. Из оперетты он администратор, жена его Гуревич из филармонии… И их сын.
ДИАНА. Да, да, я помню.
НИНА. Нет, вас не было. Приехали. Откуда вы можете помнить?
ДИАНА. Я все помню, давно живу.
НИНА. А сын у них вило… это, вилончелист, привез свою бандуру, репетировать ему надо. А у нас ничего не приспособлено для этого, люди отдыхают же, даже певицы молчат! Такое правило. Иногда случайно за картами заведет кто-нибудь «Благословляю вас, леса». Но сразу замолкает. Ну вот, этот сын Швандя вило… Ну это.
ДИАНА. Да, да. Я поняла. Виолончелист.
НИНА. Он обещал, ничего не будет вам слышно, все его окружили сразу же, как он сошел с катера, с гулянки, со своей бандурой. Такие правила, извините… Играть вы тут не будете. Тут и скрипачи отдыхают молчат. Ну и вот, он стал уходить репетировать в кусты на тот конец острова, а там тоже люди сидят отдыхают, звук попадал к газовикам в пансионат, они на него с лопатой пошли, да и нам на территории все равно все слышно было. Это как поросенок визжит! Как ножом по стеклу. Новая, кричал, музыка. Стал брать лодку, уплывал. Рыба вообще вся ушла. Наши рыбаки вернулися пустые, пошли к нему в пять утра, но Шванди им домик не открыли.
ДИАНА. Ну вот, слушайте, откуда я этого Швандю знаю! Это же нашего театра директор бывший. Взял наш гений режиссуры Антон Зиновьевич этого нового, этого Швандю, присланного директора, и поехали они на гастроли. Там что оказалось? Посещаемость театра была семь человек за вечер! Ну ничего человек не мог этот Швандя. Не умел с военными частями найти контакт. Ну, его и попросили вон! Потом все ушли в отпуск. Возвращаются – опять наш старый директор на месте, тот, вор. Пришел на сбор труппы в иудин день, хлопочет чего-то, шныряет всюду. Оказалось, что покойный Антон Зиновьевич побежал в управление и упросил вернуть ему его вора и доносчика. Это же театр. Зал надо каждый день заполнять! Любыми способами!
НИНА. Мне рассказали про этого Швандю. Он-то по паспорту был Гуревич, но сменил фамилию на Швандю, а жена его, русская женщина, не захотела быть Швандей.
ДИАНА. Я ее понимаю. Эльвира Швандя, это что?
НИНА. Ну! И осталась Гуревич по мужу. Сыну было все равно, отец его перекантовал на Швандю. А потом, мне сказали, они обратно поменялись на Гуревичей и уехали в Канаду.
ДИАНА. Ах вот оно как!
НИНА. Так что я сейчас вам дам винегреда.
ДИАНА. Я сыта, помилуйте.
НИНА. И втолкну в глотку, если жрать не будешь.
ДИАНА. А вот тогда я действительно и вне всяких сомнений у вас тут окочурюсь. От удушья. Прекрасный конец! Ни больниц, ни консилиумов. Сразу как Дездемона. И вас обвинят как Отелло.
НИНА. О. А я тебя в лодочку да и в реку.
ДИАНА. Вас снимут с работы.
НИНА. Да никто не хватится!
ДИАНА. Все прекрасно хватятся. Они в театре знают всё. Когда меня поймают, то есть выловят ниже по течению, то выяснится, что я оказалась в реке уже мертвая. Следователи разрежут и поймут. А как мертвая может утонуть?
НИНА. Легко!
ДИАНА. Как мертвая в реку кинется? Нет. Только если этот труп бросят в воду. Тогда встанет вопрос, кто это сделал. Все знают, что на острове были только вы и я. И подозрение падет на вас. А в театральном союзе есть уже кандидатура сюда.
НИНА. Кто?
ДИАНА. Я сказать вам этого не смогу, я вас обману. Боюсь обмануть. Но молодая.
НИНА. Да кто сюда пойдет!
ДИАНА. Есть план построить тут большое здание. Нужны будут другие люди другого плана. С образованием вроде бы.
НИНА. Да за меня будет Никодимова! Я ей гуся отвезла! Пять банок маринованных огурчиков!
ДИАНА. Никодимова? Это кто?
НИНА. Тебе не надо знать.
ДИАНА.В союзе театральном таких нет уже.
НИНА. А! С тобой говорить. Я тебе к ногам привяжу камень. Никто не найдет.
ДИАНА. А куда я делась отсюда?
НИНА. А я откуда знаю? Я тебя довезла до берега. Ты ушла, мне что.
ДИАНА. Все же знают, что мне идти некуда.
НИНА. К семье.
ДИАНА. Нет никакой семьи.
НИНА. Дочь.
ДИАНА. Уехали они. Квартиру продали.
НИНА. Зачем это?
ДИАНА. Все знают зачем.
НИНА. Стойте. Я же знаю, дочь у вас с ее сыном, он внук, они вас еще тогда… в прошлом году забирали. Внук такой представительный, рыжий. Я вашу семью-то прекрасно знаю, уж не первый год вы тут у меня обретаетесь.
ДИАНА. Мужа моего тоже помните?
НИНА. Какого мужа еще? При чем это вы приплели? Какого мужа?
ДИАНА. Такого. У меня муж-то был, я с ним ездила сюда.
НИНА. Вот не помню, извините.
ДИАНА. Красивый такой мужчина. В него все влюблялись. Георгий Иванович у меня был.
НИНА. Я не влюблялась. Вы что! С ума совсем сошла бабка. Кому он нужен, старый хрен!
ДИАНА. Влюблялись все. Он знал подход. Как я в него влюбилась. Причем уже в немолодом возрасте. В сорок лет!
НИНА. У вас же был муж небось.
ДИАНА. Муж не муж, но был. У актрисы всегда должен быть кто-то. Перед ним был из оперы, я говорила… Иван по кличке Сусанин.
НИНА. О… Уж я насмотрелась. Каждый год у каждой кто-то новый. В основном актрисы привозили. Приезжают вдвоем в один домик, а путевка на одну ее, а я сразу: ваши паспорта, штамп о браке? И приходилось им уезжать. Ему или ей. Они надеялись, подмажем, то-се… Нет, не выйдет, я говорю. До слез доходило.
ДИАНА. Нет, вы добрая. Мы знаем. В первый год, когда мы с Георгием приехали неженатые, вы его у себя прописали. И Сусанина моего раньше тоже помещали, я помню, на терраске.
НИНА. Ну, я что, я же человек. У меня ведь есть лишняя комната, три койки, и терраска еще, пятеро могут остановиться. А где они ночуют, это мое разве дело? Но ваш Сусанин выступал всегда с лишним.
ДИАНА. С этим Иваном Сусаниным я недолго маялась. Он, когда у меня в квартире поселился, имел обыкновение ночами выходить на балкон и петь там «Ты взойди, моя заря» полностью. Соседи были в экстазе. Вызывали что ни ночь наряд милиции.
НИНА. Помню, здесь он за вами с вилами гнался, у меня их у сарая подобрал. Он за вами, я за ним, положь вилы где брал! Вы же в Волгу побежали, он бы тоже, но я вилы отняла. Ну, как с моими вилами потонет! Ох, такой народ эти театральные.
ДИАНА. А тут этот… В иудин день приходит на сбор труппы новый актер. Георгий Иванович. Не красавец показался поначалу, но такой талантливый, из Саратова к нам перешел. Жить негде, он там оставил семью, развелся, уже когда у нас дочь родилась. Одни драмы. У той его жены не было детей… Она его бешено ревновала. Ребенок первый у него родился от их тамошней костюмерши, еще мальчики-близнецы от студентки одной… Она на практике у них была в театре. Причем очень смешно: все рыжие. Он сам был, вы помните, рыжий.
НИНА. Откуда это я помню. Всех, что ли, помнить… Никакой памяти не хватит.
ДИАНА. Помните, прекрасно вы его помните. Сам он был такой темно-рыжий, кудри, ресницы длинные, загнутые как у девушки. Глаза синие. От одной улыбки сойти с ума. Ямочка на правой щеке. Играл у нас Ромео, Тригорина, Гамлета, по утрам Бабу-ягу, Чебурашку, Карлсона… Посещаемость выросла… У всех его детей эта примета, ямочка на правой щеке и рыжие кудряшки. У моей дочери… У внука. Помните?
НИНА. Не помню. Я говорю, что, обязана всех помнить? Каждое лето тут отдыхающих полно. Я тут уже тридцать лет пашу.
ДИАНА. Дочери вашей сколько лет?
НИНА. Моей дочери? А что?
ДИАНА. Ну так, для сравнения. Двадцать девять, я помню. Моей дочери Тане сорок пять. Когда ей было пятнадцать лет, они с отцом здесь жили без меня. Я лежала в больнице в Москве. Я упросила Георгия не ехать со мной туда, где я лежала, якобы за мной ухаживать, там же Москва, там полно у него друзей, все алкоголики по театрам были бы его, я послала его пожить с Таней здесь у вас, на острове, тут, где вы. Ну, вы помните это.
НИНА. Откуда, говорю, я помню, вы че тут.
ДИАНА. Это да, было тридцать лет назад. Вы уже работали здесь. Вы были замужем?
НИНА. У меня был мужчина, но мы не успели зарегистрировать брак, он утонул по пьянке. Поплыл и не вернулся. Он приехал ко мне на чужой моторке, уже выпивши. Его друзья высадили, отчалили, он ко мне пришел, а я рыбу чистила на берегу, не тут, я ухожу чистить рыбу подальше в ивняк, чтоб не мусорить. Купила у рыбаков лещей. Я же их копчу. Не как другие, я их потрошу сначала. Только потом копчу. Зять помирает по моим лещам. Ну и вот. Я вам рассказываю чего никому не говорила. Я нагнулась на берегу, была в купальнике, он накинулся со спины, повалил прямо в воду лицом, добился своего, чуть я не утонула, а потом он, наверно, испугался, что я захлебнулась, сразу бросил меня, тут же с места поплыл и не вернулся, всё. Больше я его не видела. Пьяный был. Труп обнаружен был только через три дня, милиция всех опрашивала. Вот от него и родилась у меня дочь.
ДИАНА. А как он вас нашел в ивняке? Остров-то большой.
НИНА. Я и говорю, как ты меня нашел, сволочь.
ДИАНА. Когда вы ему это говорили?
НИНА. А что вам интересно?
ДИАНА. И как вы узнали, что это он именно? Он же напал со спины. Опрокинул вас в воду.
НИНА. Да, лицом на бревно, там топляк был. Лежал в песке. Но я вывернула голову и могла дышать. Все лицо было искорябано.
ДИАНА. То есть вы его и не видели.
НИНА. Когда он поплыл, то тогда и увидела. Обернулся. И тогда я ему и крикнула: как ты меня нашел, сволочь.
ДИАНА. Это было в августе. Какого числа?
НИНА. Точно не помню уже.
ДИАНА. Мне же сразу актрисы рассказали. Это было двадцать седьмого. Они уезжали двадцать девятого. Вы были растерзаны, вы плакали, и ноги у вас были в синяках.
НИНА. Ну и память у вас. Да, меня встретили в кустах…
ДИАНА. Моя дочка хорошо помнила это лето. Как прекрасно было! Приехала домой, плакала. Я вернулась из больницы, она ткнулась мне в руку, реснички мокрые.
НИНА. Скучала она за нашим островом?
ДИАНА. Я не вдавалась в подробности. Я вернулась еле живая из Москвы после операции. Дочка моя приплакивает. Я ей говорю, всё в прошлом, всё хорошо. Не переживай за меня. Мы все вместе, все живы. Но она с отцом не разговаривает. Он пожимает плечами, вожжа ей под хвост попала. Вернулись с острова, где отдыхали, чудесное лето, и такой результат. Дочка наша его очень любила, своего сына не стала записывать на фамилию мужа, записала на свою, отцовскую, моего-то внука! Когда мужа не стало, я нашла в его чемодане письмо.
НИНА. Он умер давно уже, да?
ДИАНА. Не умер. Такие не умирают.
НИНА. Жив? Жив?
ДИАНА. Не умер. Его зарезали на гастролях в Архангельске. В парке.
НИНА. Кто?
ДИАНА. Следствие закрыли. Никого не нашли.
НИНА. Мне говорили, тут отдыхающие приехали в тот год в августе, что он вроде бы, по неизвестным данным, погиб на гастролях, нашли в городском парке утром. Пошел погулять после спектакля. И на тебе. А вроде и не он это был. Я все думала об нем. Как же так, думала.
ДИАНА. У него там была девочка, как мне сказали. Местная. И это у них было свидание. Я-то не ездила на те гастроли. Уже была выведена из состава труппы. Новый главный постарался. Потом-то меня опять взяли, потому что кто старух будет играть? Все возрастные актриски прооперировались, щеки подтянули, гладкие они у них стали, вроде, прошу прощения, ягодиц, посредине нос пупочкой торчит. Ни морщинки. А кто будет играть Островского? Он всегда в репертуаре, там без старух ни шагу.
НИНА. Его там похоронили?
ДИАНА. Нет, здесь. Как же я его оставлю там. Тут он.
НИНА. А где?
ДИАНА. Что где?
НИНА. Где он лежит?
ДИАНА. Да у нас, рядом с моими папой и мамой. Где и я буду.
НИНА. Будешь, как же. Кто тебя хоронить-то станет? Никого у тебя нету.
ДИАНА. По счастью, нету.
НИНА. Сунут в общий ров тебя, и всё. Меня вон дочь и зять похоронят. Как это, все тебя бросили.
ДИАНА. В театре постараются. У нас есть один старый артист, он всегда добивается своего. Ходит, собирает деньги. Ставит плиты. Одинокий, обо всех могилках заботится. Мне он обещал. Его фамилия Зотов. Ардальон Зотов. Запомнили?
НИНА. А мне зачем.
ДИАНА.В театре знают его. Зотов.
НИНА. А мне по семечку, не запоминаю я фамилий.
ДИАНА. Ну и на том спасибо.
НИНА. Я сейчас принесу суп и буду насильно вливать. Через воронку. Через которую солярку заливаю в мотор. Привяжу к стулу тебя и покормлю. Если сама не поешь. Я же знаю, к чему ты клонишь. Дешево отделаться хочешь. Семь дней не есть, и всё. Что я, не знаю?
ДИАНА. Почем же вам знать, глупенькая вы женщина.
НИНА. Что я, сама не хотела покончить с собой? Когда забеременела в девятнадцать лет? Я же ничего не понимала, думала, что беременность была от того, кто на меня сзади напал… Не ела четыре дня, упала вот прямо тут, несла ведро с рыбой… В больницу увезли на гулянке. Десять дней провалялась.
ДИАНА.В больницу тебя увезли не помнишь когда?
НИНА. Помню. Десятого августа.
ДИАНА. А какой срок беременности был?
НИНА. Шесть недель. Я тогда только поняла, что это от Георгия ребенок будет. Мать моя, когда узнала, пришла в ужас и меня по щекам отлупила. Бьет и плачет. Ее еле увели. Врач объясняет, ее, говорят, изнасиловали, да еще и вы добавляете.
ДИАНА. Георгий знал? Наверно, просил об аборте.
НИНА. Да, но я не хотела. Матери я сказала, что с этим человеком, который утонул в тот день, мы собирались пожениться, а то, что я в синяках, это потому, что я отказалась. А то, что на меня напали… Да у нас часто нападают. Когда ты одна на реке, а они пьяные мимо плывут на своей гулянке… Пристанут к берегу и встретят тебя… В милицию обращаться позора наешься…
ДИАНА. А аборт мать требовала сделать?
НИНА. Еще чего, убивать! Мою доченьку-красавицу.
ДИАНА. Она какая у вас?
НИНА. Все их фотки у меня там, дома, в городе, в альбоме.
ДИАНА. Красивая?
НИНА. Да уж.
ДИАНА. Расскажите мне о ней.
НИНА. Мое золотко. Вышла за этого дурака. Маленькая была, влюбилась. Он студент, она на подкурсах училась.
ДИАНА. Волосы длинные?
НИНА. Курчавые, кольцами. Золото, а не кудри.
ДИАНА. Ресницы?
НИНА. Да на них спички можно класть. Хлопает ими. Длинные, загнутые. Когда она была маленькая, я прямо плакала от счастья над ее кроваткой. И такую красоту мама велела мне убить!
ДИАНА. Веснушки?
НИНА. Я говорю, она у меня вся золотая.
ДИАНА. А на какой щеке ямочка?
НИНА. На правой щеке ямочка. Как по заказу.
ДИАНА. Так что ты забеременела в июле, а не в августе, не тогда, когда, ты говоришь, на тебя напали.
НИНА. И че?
ДИАНА. Отец ее любил?
НИНА. Как бога.
ДИАНА. Часто приходил?
НИНА. Редко. Но всегда с игрушкой. Я их все храню. Ей не давала надолго, даже сломатые игрушки берегла.
ДИАНА. Как ее зовут?
НИНА. А зачем?
ДИАНА. Не хотите, чтобы я знала?
НИНА. А зачем это тебе, старая ты старушка.
ДИАНА. А я знаю. Звать ее Ангелина Георгиевна.
НИНА. Ну и что теперь?
ДИАНА. Я же говорила, что нашла у него в его заветной папочке письмо с подписью «Люблю, Нина». И там было написано: нашу дочь я назвала Ангелина по отечеству Георгиевна. По отечеству, так и написано было.
НИНА. Какое еще письмо?
ДИАНА. Ваше.
НИНА. А… Ты уже никому не скажешь, всё. Мертвые молчат.
ДИАНА. Как правило.
НИНА. Я на все его спектакли ходила. Летом вы приезжали, он уплывал в пять утра на лодке с удочкой, я его ждала в ивняке. За третьим островом. Там такая бухта с песком. Я всегда брала с собой презервативы.
ДИАНА. В театре у него такие, как ты, с презервативами, менялись каждый месяц. Один раз он сказал: «Не могу же я их всех». Задумчиво сказал другу на кухне. Сидели ближе к ночи пили пиво. Я стояла в ванной, собирала белье в стиралку.
НИНА. Я была одна из них, но была. Вас он не любил.
ДИАНА. Что такое семейная жизнь? Там другие чувства.
НИНА. Должна быть любовь прежде всего. Страсть друг к другу. Чтобы ее тянуло как на веревке к нему, а его к ней. Прикоснется к тебе – и дрожь по спине.
ДИАНА. Должна быть уверенность в человеке, что не предаст. Уважение. Верность ему – в каком смысле: всегда быть на его стороне. Поддержать в случае чего. Ну и дом – там же всё вместе. Общая постель, стол. Общий ребенок и старые родители, их всех надо кормить и лечить, одевать, воспитывать, утешать, веселить, заботиться о них.
НИНА. Ну а что, как он вам изменял?
ДИАНА. И я ему изменяла. Сексуальная измена не предательство. Это физическое влечение, цель которого получить оргазм, это цель минутная, а то, что от этого получается потомство, это вечная цель природы, и всё. Сексуальная измена – это удовлетворение чисто физической потребности животного, в данном случае человека. Удержишь кота не лезть на кошку? Нет. Но кот живет в семье и любит свою человеческую семью. А ночью он должен гулять. Это его право. Главное – это достижение оргазма.
НИНА.Для меня – нет.
ДИАНА. Значит, не было оргазма. Он, видимо, спешил и опасался. Не занимался тобой сколько надо.
НИНА. Для меня главное – это любовь. Я на все была готова ради него. Быть с ним. Смотреть на него.
ДИАНА. Смотри, как ты заговорила.
НИНА.А ты считаешь, я некультурная? Что я бибигон рабочего класса? И что мое гинекологическое древо ниже вашего? Тут поневоле наслушаешься. Я все годы работала с такими, как вы, и поневоле набралася. Алё! Создать образ на сцене – это самое пленительное изо всего, это прожить жизнь за один вечер, чужую, блин, жизнь, не быть собой. Это счастье, блин, бывает только лишь на театре.
ДИАНА. Да, и я еще хочу сказать вам о сексе на стороне. Тут просто было важно не принести в общую постель какой-нибудь случайной заразы. Он очень за этим следил. После тебя у него детей уже не зарождалось. С тобой у Георгия это изнасилование произошло в последний раз.
НИНА. Изнасилование?
ДИАНА. Ты же всегда ходишь по территории в трусах и лифчике.
НИНА. Все тут так ходят.
ДИАНА. Все – это отдыхающие. Свои бабы и девки, театральные. Их уговаривать не надо, сами лезут, лежат вон на пляже голые и врастопыр. Они неинтересны. А ты чужая, посторонняя, ты, как бы это сказать, служанка. Тебя надо именно изнасиловать второпях и в свое удовольствие. Такая мужская потребность, поймать и победить.
НИНА. Не служанка! Я кастелянша, сестра-хозяйка, ты че. Мадам, вы превышаете полномочия.
ДИАНА. Служанки всегда у бар были объектом нападения. У Льва Толстого четверть кладбища его имения Ясная Поляна была занято его детьми.
НИНА. Умирали рано?
ДИАНА. Да нет, вырастали, старели, умирали, их хоронили. Свои деревенские были в курсе, кто от него рождался и кто из новых девчонок растет и на кого он кинется в лесу. Мне рассказывала одна театроведка, она писала диссертацию о нем и жила в Ясной Поляне.
НИНА. Ну хорошо. Я просто хочу вам сказать, уважаемая мадам, заслуженная артистка без публики, что завтра я вас отвезу на городскую пристань. Там вы сядете на трамвай и поедете домой. И никаких самоубийств здесь, на фоне природы и моей базы отдыха. Я вам не прислуга, присутствовать при последнем издыхании и сопровождать умершую в город, а потом отвечать в милиции. На хрена козе баян. А вы знаете, кстати, что моя дочь носит его фамилию? Он ее удочерил.
ДИАНА. Да?
НИНА. У-до-че-рил.
ДИАНА. Ну, это тогда меняет дело. Я остаюсь на острове. И вы меня тихо похороните в случае чего.
НИНА. С какого это подпрыгу? Здрасте.
ДИАНА. Сядьте, а то вы упадете.
НИНА. Ну, села.
ДИАНА. Так. Вы ведь не знаете, что я подарила свою квартиру внуку, а он ее тут же продал.
НИНА. Да знаю я, знаю. Все всё знают, вашу эту дурацкую историю. И родственники все кинули вас тут. Всё на мою шею. В расчете, что вы тут благородно помрете. Зачем только вы дарили квартиру внуку, встает вопрос. Вы же знали, что квартиры у вас не будет…
ДИАНА. Да. Знала и сознательно на это пошла.
НИНА. Ну и дура старая.
ДИАНА. Вы ведь отдали свою квартиру дочери?
НИНА. Но я там живу зимой.
ДИАНА. Но вы понимаете, что вы им не нужны?
НИНА. Я не нужна? А кто детей будет водить на музыку, на фигурное катание? Этот, что ли, безработный, он все к своей сестры ездиет мамашу няньчить? Кто им все готовит, кто стирает-моет? Геля ведь работает. Ангелина, моя дочка.
ДИАНА. Скажите, а вам не звонили насчет меня?
НИНА. Еще чего.
ДИАНА. Так! Значит, у них плохо поставлена разведка, если они еще тут меня не нашли.
НИНА. А зачем вас тут искать? Кому вы сдались во всем мире?
ДИАНА. Есть люди, которые считают, что мой внук должен им огромные деньги. Это его одноклассник, который теперь большой бандит. Он не может простить моему внуку что-то там еще с восьмого класса. Буквально наехал на него и все отобрал и еще на счетчик поставил. Что ему должны миллионы долларов. Почему ни моего внука, ни его матери здесь нет. Бандиты обещали им, если меня найдут, раскаленный утюг на спину и снять с меня скальп. И пригрозили, что любой родственник из семьи подвергнется пыткам, пока не отдаст всё. Так что меня ждет та же участь. Они будут снимать мои пытки постепенно на видео и отправлять внуку по электронной почте, чтобы он сам приехал. Отрезают так одно ухо и снимают это дело на видео, посылают по электронной почте и ждут. Понимаете?
НИНА. Ну и что теперь? Я должна вас ради этого тут держать? При чем здесь я?
ДИАНА. Хороший вопрос. Действительно, вас это не должно заботить. Не должно. Как говорится, это не ваши проблемы, мадам. Но оставьте меня в покое на неделю. На одну только неделю. Ну, крайний срок на десять дней.
НИНА. Я сказала, отвезу вас завтра. И всё.
ДИАНА. Уезжайте, хорошо? Картошку выкопайте и на волю. Все закройте. Будет открыта только моя хижина. Приедете, а все уже кончено.
НИНА. Да, я приеду, а вас съели крысы.
ДИАНА. Какое это имеет значение?
НИНА. Для меня имеет большое. Ужас ведь, ужас, кошмар, спать не буду. Буду виновата.
ДИАНА. А лучше, если они меня перехватят на пристани и увезут пытать, чтобы узнать, где мой внук?
НИНА. Откуда они узнают вас?
ДИАНА. Я же заслуженная артистка, известный в городе человек.
НИНА. Но ведь в театре все равно знают, где вы?
ДИАНА. Откуда. Все уверены, что меня определили в интернат. В нашей области в доме для престарелых актеров мест нет. Я повторяла при прощании всем, кто уезжал, что завтра меня увозят с острова, а куда, я позвоню по приезде на место. Что наш Григорий Петрович уже договорился, но не хочет меня заранее тревожить. То есть пугать, грубо говоря. Потому что в нашем интернате люди уже по трое в комнатках обитают. И меня могут отвезти только куда-нибудь в тайгу.
НИНА. То есть те люди, одноклассники, ждут от актеров сообщения, где вы. Но вы-то им зачем, ведь у вас нету ничего! Гречка ваша и постное масло их не устроят.
ДИАНА. А. Они же, я вам говорила, хотят снять на видео мои пытки и послать внуку по Интернету. Они знают его почту. Уже ему написали. Что найдут меня, где бы я ни находилась. И подвергнут.
НИНА. Ниче себе! А зачем им это?
ДИАНА. Не знаю. Чтобы он вернулся? И зачем?
НИНА. Да, зачем? Денег-то у него нет, я так понимаю.
ДИАНА. Да, он пока что развозит там пиццу. Но этот одноклассник имеет какие-то изуверские планы. Убить… Не знаю, в рабство его продать? Я предполагаю. Сколько стоит человек? Раб.
НИНА. Да кому это нужно? Взять хотя бы меня.
ДИАНА. Нет, вы не раба. Вы свободный человек в жутких обстоятельствах.
НИНА. Не в том дело. Я! Стала бы я у себя раба держать, пусть и бесплатного. Да его кормить надо! Содержать там в цепях, что ли, чтобы не ушел. Где-то чтобы спал. Нет, не надо никому. К человеку быстро привыкаешь. Начинаешь как-то жалеть его…
ДИАНА. Может, на органы продавать? Нет, это технически слишком сложно, нужно сначала сдавать анализы. Бандиты этим заниматься не будут. У них голова не подходит для таких дел. Наехать, убить, бабла нарубить, выпить-закусить, героинчиком вмазаться, поехать на стрелку, поглядеть порнушку, вызвать девушек. Водить машину и расстрелять они могут. А в случае с пересадкой органов там же надо знать, кому этот организм нужен, какому больному подходит, и туда везти. Нет, они это не потянут.
НИНА. На Кавказ его куда-нибудь в аул? В публичный дом? Для мужчин бывает? Не знаю.
ДИАНА. Кошмар какой. Для мужчин? Боже мой. Он уже немолодой, мой внук.
НИНА. Еще их снимают во время пыток и продают эти фильмы, нет? Я слышала, тут актеры на кухне говорили, там целая индустрия. Кому-то предлагали, прислали по почте вызов, сняться в фильме пыток, изображать дикие страдания. Но платят средне. Актеры говорили, а вдруг они включат ток по-настоящему? Где гарантии? Ты же будешь весь в ремнях? Не успеешь оглянуться, а уже сыграешь такие страдания, что никакой голливудский Чак Норрис не сумеет. И выйдешь инвалидом, а страховки не будет. Если вообще живой останешься. Это же все подпольно.
ДИАНА. Так вот, я не могу уехать.
НИНА. А я что, должна тут сидеть до морковкина заговенья и ждать, пока вы покончите с собой? Это за что мне такая пытка?
ДИАНА. А какой выход из положения? Я ведь никому не нужна. Никто, как вы видите, за меня не хлопочет, не устраивает меня никуда. Григорий Петрович, как вы мне тут сообщили, на три месяца ушел, потом вообще смывается на пенсию. Мне за себя хлопотать нельзя, узнают, сразу к вам сюда приедут, вообще всё сожгут тут к одной матери.
НИНА. Я в отчаянии, блин, это мне безвыходное положение, блин, поймите.
ДИАНА. Вы просто феноменально талантливы. Такую фразу так произнести – это только великая актриса сможет. И то, если ей напишут текст. Но вы же не в отчаянии. Вам все по семечку, как вы выразились тут. Вызовете милицию, «скорую», труповозку, и всё.
НИНА. Сука, блин, ты зачем на мою голову свалилась, а?
ДИАНА. И еще более феноменально! Какие интонации, какое произношение! Скажите это же по-английски.
НИНА (говорит ей на ухо долго и, видимо, матом). Поняла, сука, по-английски? Хау а ю, вот из ё нэйм, блин?
ДИАНА. Всё. Оставшиеся дни моей жизни я буду с вами работать, учить вас. Вы просто рождены для театра! У нас таких актрис нет.
НИНА. Она еще стебется надо мной, блин.
ДИАНА. Скажите это же поточнее. Она – еще – стебется… Ну! Надо – мною… Слово «блин» надо почетче. Блин – это недостаточно, его надо заменить тем словом, которое оно заменяет. Ну, бллль… Ну?
НИНА. Господи, ну че, блин, делать мне с тобой, старая ты, блин…
ДИАНА. Убейте меня, плииз. Самоубийство – это великий грех. Знаете, как меня убить? Просто уехать, закрыв дверь кухни на замок и выключивши водопровод.
НИНА. Потом меня уволят на хер. Или вообще посадят. За неоказание помощи. Вызову вот сейчас гулянку, возьмем тебя с водителем, скажу, что ты сама не ходишь и слегка сдвинулась, не хочешь уезжать, все давно уехали. Мы отнесем тебя на стуле, стул я верну в домик, посадим тебя в каюту на одеяло, заплачу за переезд, и всё. Так будет правильно. (Вынимает мобильник, набирает номер.)
ДИАНА. А с меня кожу снимут? Не всю, а частично? Только с головы? И я буду перед камерой плакать кровью?
НИНА. Ой-ой, напугала (ищет номер в телефоне). Ща. Ща, блин, я тебя пристрою.
ДИАНА. Ну хорошо. Теперь стой и не шевелись. Оставь телефон, сволочь. Я что сказала? Смотри. Хуже будет.
НИНА. Ой, заговорила. Актриса. Новая роль.
ДИАНА. Твоя дочь – сестра моей дочери, поняла, сука? По паспорту с той же фамилией, с отчеством и как две капли воды рыжая, на него похожая. И ее дети – брат и сестра моего внука. Двоюродные.
НИНА. И че?
ДИАНА. А то, что перед пыткой я скажу, что это его сестра родная, и он ее очень любит, и у нее машина, дача и квартира. И триста шестьдесят банок маринованных огурчиков и помидорчиков! И они начнут снимать кожу с нее и с ее маленьких детей и пошлют это видео моему внуку. Которому это будет тяжело, но он не пошевелится приехать.
НИНА. Так. А-а-а-а… Помидорчиков? Вы это сделаете, вы, культурная женщина? Великая актриса? Ни в чем не повинных детей отдашь на пытки? Защищая себя?
ДИАНА. Сразу отдам, как только меня схватят. Я защищаю не себя, а своего любимого внука, который для меня вся жизнь! Он ведь идиот, он прилетит из своей Аргентины сразу же на мои пытки, и его убьют в мучениях! Они же изобретатели! Прилетит как дурак, которым он и является.
НИНА. Он в Аргентине?
ДИАНА. Успокойся. Они это знают. Аргентина – туда лететь двадцать часов. И она по территории как Украина. Там хрен найдешь человека, это как ночью шарить насчет макового зернышка, причем на пляже. Да и в Аргентине ли он?
НИНА. Что мне делать с тобой? Убить?
ДИАНА. Да.
НИНА. Убить, убить… (Берет табуретку в руки, замахивается.) Не, не могу. На меня перекладываешь грех? Чтобы я всю жизнь убийцей себя чувствовала? Ночи бы не спала? Я же православная. Вот этого ты не дождешься. Ишь какая!
ДИАНА. Убей меня.
НИНА. Иду разогревать суп. Несу воронку от солярки и веревку связать. Не будешь есть, поняла, что тебя ожидает?
ДИАНА. И что мы будем делать? Если я буду есть?
НИНА. Ждать, блин. Пока ты не умрешь, блин. На всем моем питании. Зиму будем сидеть. Весну.
ДИАНА. То есть ты меня обрекаешь на жизнь? Вернее, на ожидание смерти. И не даешь мне права распорядиться этой своей жизнью? А ведь я живая опасна для твоей дочери с девочками!
НИНА. Но как бы я мечтала, чтобы моя дочь с детишками пожили хоть в Аргентине…
ДИАНА. Ну, адреса ты от меня не дождешься.
НИНА. Я дам тебе телефон, позвони ему.
ДИАНА. Нет.
НИНА. А, ты боишься, что я его выдам…
ДИАНА. А ты боишься, что я тебя выдам… Но успокойся, я здесь уйду. Сама. Я сумею. Ты даже не поймешь как. Не беспокойся за меня. Он в Аргентине. Мне больше ничего не нужно. Это мое счастье, уйти.
НИНА. Нет, давай не надо. Не надо. Я не хочу. Это же мне на всю жизнь. Спать не буду. Хрен его знает, безвыходное какое-то положение. Живи, летом все приедут… Найдется куда тебя сунуть. Не оставят так просто. Все же люди. Все свои, театральные.
ДИАНА. Мне нельзя доживать до лета. Это опасно для нас с тобой. Поняла? Поняла? Деньги на погребение тебе дадут в театре. Я сегодня напишу на бумажке, где меня схоронить. Там и он лежит. Давно я у него не была. Будете нас навещать. С его внуками. Больше у нас с ним тут никого не осталось. Спасибо тебе заранее, наружи меня не оставишь (склоняет голову).
Нина поднимает лицо, закрывает глаза.
2011