…Что такого сказал я или сделал, Что поэтов ты шлешь меня прикончить?
Наконец-то погода переменилась. Одуряющую жару внезапно сменили ледяные дожди и снегопады, словно осень навсегда отреклась от Венеции.
Поначалу венецианцы выбегали под холодный дождь и хватали его раскрытыми ртами, позволяя большим каплям разбиваться у себя на лбу, подобно яйцам перепелки, или стекать в глотки. Но холод быстро стал невыносимым, и они поспешили укрыться в тавернах, радостно жалуясь на неописуемую погоду, извлекая на свет Божий все свои стенания, оставшиеся с прошлой зимы, и отряхивая с них пыль. Впрочем, быстро выяснилось, что они не годятся для описания неверных облаков, порывов ветра, ураганных ливней и предательской гололедицы на улицах. Вскоре город облачился в подбитые горностаем шубы, и на улицах воцарилась хрусткая тишина, исполненная ностальгии по прозрачным голубым небесам.
А на Мурано по-прежнему бушевал и метал громы и молнии фра Филиппо, словно позабытый на огне чайник с маслом.
Склонившись над столом, он обмакнул перо в чернильницу, готовясь извергнуть очередную проповедь против Катулла, но вместо этого лишь разбрызгал несколько капель по листу, где они расплылись неопрятными кляксами. В последнее время гнев и возмущение не шли ему впрок. Как и те громилы-разбойники, которых он втайне рассылал ночью по улицам.
Венецианцы уже услышали все, что он имел сказать по поводу печатных книг, и теперь принялись искать развлечений в другом месте. Верность ему сохранили лишь несколько членов его конгрегации, преимущественно монахини. А когда однажды утром он смог пересчитать своих прихожан по пальцам одной руки, фра Филиппо понял, что пора менять тактику.
Ему не нравилось, как выглядит его изрядно поредевшая паства: он чувствовал себя куда уверенней, выступая перед большой и анонимной аудиторией. Интимность крошечной конгрегации угнетала его. А к тому же одна из женщин намеренно садилась перед самым его носом, заглядывая ему в ноздри, пока он держал речь. Она походила на маленькую потную свинку и расплывалась на стуле, а во время его выступлений сидела совершенно неподвижно, словно приклеенная. Но при этом она жадно внимала его призывам, не пропуская ни слова из его проповедей и шепотом повторяя их себе под нос.
Он решил навести справки об этом поросенке, как он называл ее про себя, и отправил на разведку Ианно. Тот вернулся с донесением, что девица прибыла на пароме с Сант-Анджело ди Конторта. Никто из прихожан не знал, как ее зовут, но, похоже, она была монахиней.
– Значит, они там не все шлюхи? – осведомился фра Филиппо.
– Похоже, что нет, – отозвался Ианно. – Гарантирую, эта – чиста, как снег.
– И, скорее всего, таковой и останется.
– Ну, я бы не возражал… – с гнусной ухмылкой начал было Ианно, но быстро заткнулся, когда capo окинул его грозным взглядом и замахнулся.
Коротышка Ианно обладал силой трех нормальных мужчин, но огрызнуться на фра Филиппо не осмеливался.
Фра Филиппо подготовил несколько экспериментальных проповедей, в которых насмешки чередовались с угрозами, образуя ядовитую смесь. Новая доктрина, ироничная и хлесткая, заставила прихожан вернуться на его проповеди, и из церкви они выходили, воспламененные теми страстями, которые и хотел возбудить в них фра Филиппо. Паромы до Мурано вновь были набиты битком, несмотря на то, что хорошая погода ушла безвозвратно. Конгрегация фра Филиппо теснилась на скамьях, с радостью принимая животное тепло каждого вновь прибывшего.
Фра Филиппо начинал мягко и спокойно, и пар от дыхания облачком вырывался у него изо рта.
…давайте представим себе мир таким, каким его хотят видеть так называемые схоласты, эти ученые любители древнего мира.
Когда эти – ах! – утонченные вельможи возлежат в своих поддельных старинных беседках, отдыхая на фальшивых копиях римских диванов, посвящая поэмы винограду прошлого, но при этом, подобно избалованным детям, отворачиваясь от винограда настоящего, – что происходит?
Они станут презирать честные профессии и трудолюбивую коммерцию, которые и сделали Венецию великой. Одновременно начнется упадок их морали и нравов, которые умрут той же смертью, что и достоинство.
Взгляните на этих жалких созданий! Как они разговаривают между собой аффектированными голосами! Они неспособны сыграть свою подлинную жизненную роль мужей и отцов.
Голос фра Филиппо изменился. Он опустил голову и заговорил, шепотом обращаясь словно бы к самому себе.
…прошлое цепко держит нас за горло смертельной хваткой, словно злой великан – хрупкий стебель маргаритки. Потому что даже в расцвете нашего успеха мы, венецианцы, легко уязвимы, мы сгибаемся под тяжестью наших роскошных лепестков, мы слишком тщеславны, чтобы понять – миг совершенства уже миновал, и мы катимся по наклонному откосу вниз, прямо в жадную и ненасытную пасть самого Люцифера.
А кто стоит позади, подталкивая нас изо всех сил в пропасть? Печатники. Эти люди, рабы проституток и бутылки. А ведь если бы книгопечатанием руководила Церковь, вместо погрязших в этом преступном сговоре так называемых ученых и германцев, то каким орудием высокой нравственности оно могло бы стать…
Отнимите эти инструменты у варваров и вручите их Господу, а если не можете сделать этого, тогда уничтожьте их во имя Его. Сожгите печатные станки! Сожгите еретиков, которые работают на них! Сожгите их! Сожгите!
Враг нашего государства – уже не Оттоманская империя. Мы сделали из нее чудовище, но турки – всего лишь существа из плоти и крови. Настоящее чудовище обитает среди нас, и это оно каждый день выплевывает все больше страниц, которые разъедают наши души, убивают невинность в наших постелях и поглощают нашу совесть, словно кровь, пропитывающая бинты на поле боя.
Вы сами видите, как книги губят наш город. Стало невозможно найти грума или повариху, потому что все заражены нечистыми и амбициозными устремлениями – они читают книги. А потом они начинают превозносить себя и желают научить читать других, дабы прославить собственные достижения. И все это – дело рук печатников и причина того, почему лошади остаются неподкованными, а кухни в тавернах – пустыми.
Венецианцы, я призываю вас – идите к печатникам и уничтожьте их! Уничтожьте их муз: шлюх и редакторов! Восстаньте, ибо день спасения близок!
Фра Филиппо свернул текст своей проповеди в трубочку и взмахнул им, словно факелом, указывающим путь его слушателям.
В ответ они в едином порыве вскинули руки. За исключением какой-то женщины с бледным лицом, безупречно одетой, которая сидела в третьем ряду. Она встала со своего места и повернулась лицом к собравшимся, жестом указав на фра Филиппо.
– Этот человек – безумец, – ясным и чистым голосом проговорила она. – Шлюха печатников! Такой женщины попросту не существует. Она родилась в его воспаленном воображении. Признаю, его речи – лучшее развлечение, какое только можно найти в Венеции воскресным утром, но я надеюсь, что никто из вас не воспримет это сквернословие всерьез. – Она ткнула пальцем в пухленькую монахиню в первом ряду. – Если только вы не спятили окончательно, подобно ей.
В церкви воцарилась тишина, когда Паола ди Колонья, бывшая Паола фон Шпейер, урожденная Паола ди Мессина, подобрала свои элегантные меха и с вызывающим видом вышла из храма в холодное зимнее утро.
Несколько человек поднялись со своих мест и последовали за ней с высоко поднятыми головами.
Фра Филиппо, на мгновение опешивший, быстро пришел в себя. Когда Паола благополучно вышла из церкви, он вперил обвиняющий перст ей в спину.
– Вот такими, дети мои, печатники хотят видеть своих женщин. Восхочет ли кто-либо из вас взять такую особу в жены? Мегеры и шлюхи, редакторы и печатники…
Он с неудовольствием отметил, что уродливая монахиня из Сант-Анджело все еще остается в числе его обожателей, шепча что-то себе под нос. Он наклонился с кафедры в попытке разобрать хотя бы слово. Но оказалось, что она лишь повторяет его речи, словно заклинание.
Уродливая монахиня шептала:
– Шлюхи и редакторы, шлюхи и редакторы.
Днем Ианно сгибался под тяжестью памфлетов, клеймящих Катулла и печатников, разнося их адресатам. Он покрылся синяками после драк с торговцами, продающими книги с тележек, или теми, кто носил их в корзинах, тыча в лицо прохожим.
– Ты переусердствуешь, сын мой, – сказал фра Филиппо, стараясь не смотреть на мозжечок, переливающийся всеми оттенками розового и серого. Ианно плохо выглядел: физические нагрузки отняли у него много сил. Но мышцы его окрепли, а на запястьях вздулись жилы.
– Дело не памфлетах, а в самой проклятой книге. Каким-то образом стихи отпечатались у меня в памяти, и я все время слышу их. О, прошу вас, выслушайте мою исповедь, отец! Я разрываюсь от пороков. Я разношу памфлеты, пытаясь истощить свои силы и покарать себя за то, что сотворил и помыслил.
– Не нужно говорить мне… Право, твой духовник куда более подходит для этого…
– Да, но он не поймет меня так, как вы, потому что вы читали этого Катулла и ощущали так же, как и я, вызванный им огонь в своих чреслах.
– Да, но прошу тебя, не надо…
– Понимаете, сегодня утром я с излишней нежностью трогал свой орган, а потом, после самоистязания, я понял, что мне это понравилось, и я совершил…
– Ианно! Не оскверняй это помещение откровениями подобного рода. Ты, презренный негодяй…
– Откуда в вас столько злобы и недоброжелательства? Вы хотите оставить меня в моем грехе без покаяния?
– Я бы хотел, чтобы ты оставил меня в покое.
Ианно отвесил священнику низкий поклон и удалился.
Уходя, он с вызовом бросил через плечо:
– Монахиня с Сант-Анджело согласна со мной.
Теперь, вернув себе аудиторию, фра Филиппо позволил себе роскошь усилить свою пламенную риторику. Его проповеди стали куда более страстными и даже угрожающими. Он с удовлетворением отмечал красные мантии и соболиные меха сенаторов на переполненных скамьях, и именно им он адресовал слова предостережения, каковые должны были вселить страх в их честолюбивые сердца. Однажды утром он заметил, что на Мурано, дабы послушать его, прибыли Доменико Цорци и Николо Малипьеро, известные тем, что оказывали покровительство равно печатникам и шлюхам Венеции. Он постарался отогнать от себя все мысли о том, что они, эти утонченные аристократы, для которых ничего не стоило приобрести сразу целую библиотеку печатных книг, могли приехать для того, чтобы посмеяться над ним.
Постарался он не думать и о монахине, напоминавшей поросенка, которая сидела прямо под ним. Правда, говорить ему пришлось быстрее обыкновенного, чтобы заглушить ее назойливый шепот.
…а обратили ли вы внимание на то, что это дьявольское изобретение, книгопечатание, совпало с разрушением Венецианской империи? Когда именно этот Гутенберг начал свое богопротивное дело? Мне не нужно напоминать вам, что это случилось в 1453 году – том самом, когда мы уступили Константинополь туркам! А когда эти варвары фон Шпейеры начали печатать книги в Венеции? В 1470 году! Том самом, когда мы потеряли Негропонт![199] А теперь язычники вторгаются в наши храмы… Так называемый архитектор Кодусси возводит крестильню на Сан-Микеле, напоминающую богопротивный гарем язычников… Даже наш собственный художник Джованни Беллини унизился до отвратительных аллегорий, используя чужеземных женщин в качестве моделей, оскверняя свою студию продолжительными визитами своих друзей, которые, естественно, являются печатниками.
Джентилия, сидевшая в первом ряду, повторяла про себя каждое слово через мгновение после того, как он произносил его. Зубы ее лязгали от холода.
Позади нее сидела женщина исключительной красоты, чьи светлые волосы отражали холодное сияние дневного света, превращая его в ослепительное пламя. Катерина ди Колонья, не моргая, холодно взирала на фра Филиппо. Рядом с нею замер высокий симпатичный мужчина, тоже блондин. Фра Филиппо даже слегка возгордился тем, что его проповедь слушают столь прелестные венецианцы. Но в голубых глазах женщины, устремленных на него, читалась нескрываемая враждебность.
«Какую бесстыдную ложь вы изрекаете, – говорил ее взгляд, ясный, как солнечный свет. – Почему бы вам не перестать?»
Он вдруг запнулся и сбился с мысли, зачарованный полными презрения лазурными глазами очаровательной блондинки, и невнятно закончил проповедь без обычной эффектной концовки.
Подняв глаза от текста, он вдруг с кошмарной ясностью обнаружил, что монахиня-поросенок уставилась на ослепительно прекрасную Катерину так, словно узрела комету, а на ее симпатичного спутника смотрит с безошибочно узнаваемым вожделением во взоре.
Вместо того чтобы принять обычные поздравления на ступенях церкви, фра Филиппо поспешил обратно в свою келью, где еще долго сидел за столом, отдуваясь и не чувствуя в себе сил взяться за перо.
– Ианно! – крикнул фра Филиппо. – Где ты?
Ианно явился на зов, размахивая большой костью.
– Я читал об английском святом по имени Алфегий. Даны[200] забили его до смерти. Они сделали это бычьими костями. Или камнями… как святой Иероним. Он сам забил себя камнем. Подходящего булыжника мне найти не удалось, в этом городе встречается лишь жалкая мелкая галька, а она недостаточно остра даже для Аттиса, так что я вспомнил о бычьих костях, и мясник на Санта-Мария-дель-Гильо дал мне одну…
– Довольно, довольно об этом, у меня есть для тебя работа.
Ианно подошел к нему, отчего фра Филиппо попятился, уловив исходящий от верного помощника запах помады для волос.
Волосы Ианно странным образом кудрявились с одной стороны, а с другой… пожухлыми прядями закрывали его правое ухо, тогда как левое, с родовой отметиной, оставалось голым: волосы вокруг него топорщились кудряшками, словно страшась прикоснуться к уродливому мозжечку.
– Отправляйся на Риальто. Я хочу узнать все об этой блондинке, что была здесь сегодня утром. Она – куртизанка? Кто был рядом с ней – муж или сутенер? Ты знаешь, о ком я говорю. И расскажи мне, что болтают о еврейке из Далмации. Похоже, она и впрямь спуталась с печатниками. Я получил письмо…
Фра Филиппо подался вперед, тщательно выговаривая каждое слово, вытянув шею и клацая челюстями, словно плевался камнями.
Уходя, Ианно столкнулся с Джентилией. Он избегал смотреть ей в глаза, да и она поспешно отвела взгляд. Он не знал, сколько времени она простояла у двери, но, вполне вероятно, монахиня слышала весь разговор.
– К вам пришли, – злорадно окликнул он своего capo, выходя.
– Нет, я никого не принимаю, – крикнул через дверь фра Филиппо. – У меня срочная корреспонденция.
Джентилия нерешительно замерла на пороге. Тень ее упала поперек стола, священник смутно узнал ее, заподозрил неладное и не стал поднимать голову. Он продолжал что-то писать, делая вид, что не замечает ее присутствия.
В конце концов она вздохнула и направилась на пристань, откуда уходили лодки на другие острова. Фра Филиппо подскочил к двери, чтобы запереть ее на засов, и тут заметил маленькую фигурку, крадущуюся за монахиней. Это был Ианно. Он покачал головой. Ианно догнал монахиню и взял ее под локоть. Вместо того чтобы в страхе отпрыгнуть, она медленно повернулась к нему. Даже с такого расстояния фра Филиппо видел, как она пристально рассматривает мозжечок над ухом Ианно, пока тот скакал перед нею. До него долетело невнятное бормотание помощника, но слов фра Филиппо не разобрал.
Он спросил себя, а что же хотела сказать ему монахиня, но ради этого не стоило заводить с ней знакомство. У некрасивых женщин неизменно находилась какая-либо жалоба или обида, обычно на более привлекательных сестер. Если она и впрямь знает что-либо заслуживающее внимания, то сейчас наверняка излагает свои домыслы Ианно. А потом, мысленно добавил фра Филиппо, ей следует сходить к каменным львам и опустить письмо им в пасть, избавив его таким образом от проблем. Ему, фра Филиппо, самой судьбой уготовано свершить нечто большее, нежели разбираться в обычных женских сплетнях.
Ему пришло в голову, что система анонимных писем и шпионажа оказалась наиболее эффективной и полезной для государства Венеция. В его распоряжении неизменно отыскивались средства избавиться от нежеланных граждан, как мужчин, так и женщин. А если письма не попадут в пасти каменных львов сами по себе, их всегда можно написать самому. Или заплатить кому-нибудь за написание. Какая разница, если результат будет один и тот же?
Венделин вновь написал падре Пио:
…мой дорогой падре!
Да, Катулл наконец-то принес нам успех, но он не спас нас. Наверное, уже слишком поздно. Фра Филиппо не терял времени даром. Дух мой сломлен вместе с погодой.
Я лично побывал на одном из его собачьих боев. Я имею в виду его проповеди. (Моя бедная супруга чувствует себя недостаточно хорошо, чтобы сопровождать меня, поэтому я ходил с ее подругой Катериной ди Колонья из гостиницы «Стурион».) Я хотел взглянуть на нашего врага в его логове и не был разочарован. Я увидел то представление, которое хотел.
Каждое свое выступление он заканчивает заклинанием: «Спасайте наши души, жгите книги, спасайте наши души, жгите книги». Вместо благодарственных молитв Господу нашему прихожане, выходя из церкви, повторяют: «Спасайте наши души, жгите книги», и кровь стынет у меня в жилах. Я боюсь, что пройдет совсем немного времени, и они начнут распевать: «Спасайте наши души, жгите печатников». Они ведь уже изведали вкус нашей крови.
Джентилия отправилась в Сан-Тровазо, чтобы подстеречь свою добычу. Она уже побывала в мясных лавках на Сан-Вио и выбрала свиную вырезку трехдневной давности. Та была жирной и покрытой запекшейся кровью.
От Бруно она знала, что Сосия выходит из дома рано утром, чтобы сделать покупки на рынке или же заняться другими, куда менее респектабельными делами.
Джентилия ждала, плотнее запахнувшись в накидку. Сырой холод быстро пробрался сквозь плотную шерсть, но она не меняла положения и не покидала свой пост.
Тем не менее только в начале одиннадцатого она увидела, как нижняя дверь распахнулась и из дома легким шагом вышла женщина. «Должно быть, это и есть Сосия, поскольку дом, без сомнения, тот самый, да и походка у нее развязная, как у настоящей шлюхи», – подумала Джентилия.
«Неужели весь сыр-бор, – с недоумением спросила она себя, – разгорелся из‑за вот этой женщины, которая виляет бедрами, как обезьяна, а одевается, как мышь? Она выглядит дешевкой. Волосы у нее тонкие и прямые, вдобавок темные, как грязные башмаки: я‑то думала, что они локонами будут ниспадать ей на плечи этаким зазывающим манером. И вообще, вся она какая-то дерганая, словно каждая часть тела у нее движется сама по себе. Пожалуй, от нее изрядно попахивает. И вот еще что: с первого взгляда видно, что у нее слишком много мозгов. Она слишком много читает. У нее есть книга, над которой Бруно долгими часами просиживал за своим столом. Ага, вот она проходит мимо группы гондольеров, и теперь совершенно ясно, чем она занимается. Она скользит между мужчинами, как змея в траве, и каждый из них оборачивается ей вслед, похлопывая себя по бедрам. Как ей это удается?»
«А Бруно еще считал самым большим ее преступлением то, что она уничтожила картину Беллини, какую-то там Мадонну! Бедный мой невинный братик, он и понятия не имеет, кто она такая», – с нежностью подумала Джентилия.
Джентилия вышла из своего укрытия и сместилась влево, чтобы разминуться с Сосией. При этом она ловко выхватила из кармана свиную вырезку.
Все было проделано в мгновение ока. Когда Сосия проходила мимо, Джентилия мазнула ее по руке сырым мясом, задев и платье, после чего быстро спрятала вырезку обратно в карман. В следующий миг она выдернула у Сосии прядь волос и намотала ее на палец.
Проходя мимо двери дома Сосии, она ловко выпростала руку из-под накидки и выплеснула на потрескавшийся деревянный порог содержимое флакона. Жидкость попала на ручку и короткими ручейками стекла вниз. Никто ничего не заметил, зато весь день до самого вечера прохожие морщили носы и спешили прочь.
Дело в том, что Джентилия сбрызнула вход в дом Сосии самым сильным магическим снадобьем, какое только знала. Он было составлено из волчьего жира, собачьих экскрементов, растертых в порошок костей умерших, которыми она обзавелась на кладбище Сан-Джован ди Фурлани, вонючего корня фенхеля, воды из Сан-Альберто и пригоршни земли, взятой между колоннами на площади Сан-Марко на том месте, где проходили публичные казни и пытки. Она быстро произнесла необходимое заклинание и поспешила прочь.
Сосия ощутила прикосновение холодной влаги к своему запястью и, обернувшись, увидела некрасивую монахиню, вперевалку удалявшуюся от нее и что-то бормотавшую себе под нос. Похоже, она что-то несла, очевидно, какую-то святую реликвию. Город был буквально помешан на них. Сосия частенько посмеивалась над пристрастием венецианцев к пальцам ног и локтям святых, которые они буквально боготворили, словно эти мощи и кости выделяли Венецию в глазах Господа к вящему Его удовольствию.
Запястье Сосии было покрыто чем-то липким. Она вытерла слизь о платье, оставив на нем жирное пятно. Ерунда. Там, куда она идет, от платья все равно придется избавляться, и очень скоро. Она продолжила свой путь к церкви Сан-Джоббе[201], где ее ждал Николо Малипьеро. Она уже могла различить тени молодых людей, которых она подрядила для этой встречи, – они лежали на ступенях у входа.
Она с самого начала знала, чего хотел Николо, и сегодня он это получит.
«Jede govna kao Grk alvu, ему понравится, и он будет жрать дерьмо, как греки – халву», – улыбнулась она про себя.
Сосия не видела, что за ней по пятам крадется какой-то карлик, перебегавший от одного дверного проема к другому, как не заметила и того, что он проскользнул за ней в дверь храма и спрятался за колонной. Она не услышала, как он придушенно ахнул, когда она принялась за работу.
– Но я чист, – упорствовал Ианно.
– Нет.
– Я не совершил ни одного из семи смертных грехов. Никто не сможет обвинить меня в этом.
– Но тебя видели занимающимся… отвратительными делишками.
– Какого рода? Я протестую!
Фра Филиппо потряс стопкой листов, испачканных следами пивных кружек. Это были доносы его информаторов, которые пропивали жалованье, зарабатывая его.
– Здесь написано, что тебя видели в «Трех звездах», а потом и «Четырех драконах», где ты разглядывал непристойные картинки, вел нечестивые разговоры с женщинами, ласкал и целовал шлюх и распевал отвратительные песенки. И это еще не все. Монахиня прислала мне письмо, в котором обвиняет тебя в том, что ты вел с нею нечестивые разговоры. Да, это монахиня из Сант-Анджело, но она все равно остается монахиней.
Ианно застонал, обхватил себя руками и что-то горячечно зашептал себе под нос.
– Твое поведение недопустимо, ты должен прекратить это немедленно.
– Каким же это образом? Вы поставили передо мной задачу найти шлюху печатников, и как я ее выполню, если не буду якшаться с такими, как она? Вы получаете самые свежие сведения…
– Ты должен последовать совету Григория Великого и Исидора Севильского. Если тебя охватывает желание к женщине, то мысленно представь себе, как ее тело будет выглядеть в смерти.
Ианно негромко застонал. К своему ужасу, фра Филиппо понял, что мысль об этом еще сильнее возбудила его помощника. Он поспешно добавил:
– Думай о грязной жидкости у нее в носу и мокроте у нее в горле.
Ианно умолк, переваривая услышанное в свете мысленных образов, вставших перед его внутренним взором, и те были совершенно очевидны для его наставника. Сидя за столом, фра Филиппо с неудовольствием смотрел на него, отметив сталактиты засохшей слизи в носу помощника и пятна на его штанах.
– Кроме того, ты должен обязательно думать о своем ангеле-хранителе, который наблюдает за тобой в твоей похоти, испытывая отвращение и унижение от представшей ему картины, звуков и запахов, от всего твоего недостойного поведения. Представь, что он вынужден наблюдать за твоим мужским достоинством в его постыдном напряжении, видеть обнаженные части тел нечестивых женщин и лицезреть акт Венеры во всем его ужасающем бесстыдстве.
Ианно пылко возразил:
– Но что мне остается делать, когда, находясь у вас в услужении, я вынужден выслушивать бесконечные сладострастные покаяния? Я потею и напрягаюсь… А слушать их от женщин мне вообще невыносимо. После этого, сколько бы я не ел и не пил, я просыпаюсь и обнаруживаю, что со мной случилась ночная поллюция!
Голос его поднялся до жалобного стенания. Терпение фра Филиппо лопнуло.
– Оставь меня, – распорядился он. – Мне не требуются сведения подобного рода. Я подумаю о том, как поступить с тобой. А пока я освобождаю тебя от служения мне.
– Но как же я буду добывать себе пропитание? На улице очень холодно…
– Почему меня должны заботить такие вещи?
Ианно побагровел и поклонился, после чего негромко проговорил:
– В последнее время от вашего имени я совершил много поступков, каковые никогда бы не совершил именем Господа нашего.
– Это угроза? Ты вознамерился шантажировать меня?
– Это не мой способ действия, – ответил Ианно.
Соотношение сил в комнате вдруг резко изменилось. Фра Филиппо поморщился, сообразив, сколько вреда способен принести его бывший помощник, оставшись без хозяина и твердой руки. Ианно низко поклонился и с важным видом вышел из комнаты, и даже его узкие ягодицы выражали непреклонное достоинство.