…Если о добрых делах вспоминать человеку отрадно В том убежденьи, что жизнь он благочестно провел, Верности не нарушал священной, в любом договоре Всуе к богам не взывал ради обмана людей, – То ожидают тебя на долгие годы от этой Неблагодарной любви много веселий, Катулл.

На рассвете Венделин пришел на мыс, на котором располагалось здание таможни. Он так и не смог уснуть у себя в кабинете, где в последнее время частенько оставался на ночь. Темные круги под глазами жены навели его на мысль, что будет лучше, если он позволит ей спать одной, чтобы его присутствие не тревожило ее чуткий сон.

Однажды вечером он решился тайком проследить за нею, подкравшись к soggiorno, где она сидела у очага, баюкая на руках их сына. И вот тогда-то он увидел привычную картину: руки ее ласково прикасались к малышу, глаза ее увлажнились от любви, и голос у нее подрагивал от сдерживаемых эмоций, когда она негромко напевала колыбельную их спящему сыну.

На мгновение Венделин приревновал супругу к собственному ребенку, но уже в следующий миг, охваченный чувством вины, постарался прогнать от себя эти недостойные мысли. Он не сводил с жены глаз, подметив, как огонь в очаге теплым светом касается ее пробора, который он так любил целовать, задержал взгляд на изгибе тонкого запястья, которое он так часто растирал, и на пухлой нижней губке, что так любил брать своими губами. Тоска о ней поднялась у него в груди, словно пенка на закипающем молоке. Он непроизвольно шагнул вперед, и его тень скользнула в комнату впереди него. Жена его съежилась и в ужасе отпрянула от окна. Подхватив малыша на руки, она поспешно вышла из комнаты. Проходя мимо него, она зацепила его краем юбки. Он потянулся к ней, чтобы ощутить прикосновение хотя бы ткани, согретой теплом ее тела. Но серый лен выскользнул у него из пальцев, и он остался один, ловя руками пустоту и спрашивая себя, что сталось с теми платьями, которые она носила прежде, – ярких расцветок, из мягкой ткани. Теперь она одевалась, как монахиня, словно радость жизни стала для нее недоступным удовольствием.

И потому он не стал тревожить ее, вернулся к себе в кабинет и запер дверь, глядя на свое замечательное дамасское бюро в поисках утешения. Немного погодя, еще до наступления рассвета, Венделин поднялся с дивана, вышел из дома и отправился на свою уже ставшую привычной долгую прогулку по городу.

У таможенного поста он остановился, глядя на волны, которые плавной чередой накатывались на берег, словно вылепленные рукой неведомого скульптора. В прежние времена Люссиета очень не любила, когда он ходил к башне Dogana[168], поскольку в народе шептались, что как раз под крайним выступом мыса начинается самая глубокая подводная пещера в лагуне. Там обитает жуткая тварь, и в безлунную ночь можно увидеть, как она свивает свои кольца под водой. Говорят, иногда она поднимает над водой голову, большую, как у лошади, и на лету глотает морских чаек. А потом тело ее ритмично пульсирует и сокращается, видимое сквозь толщу воды, пока она переваривает добычу.

Эти сказки о mostro delle acque nere[169] вызывали у него улыбку, но Люссиета лишь хмурилась в ответ и настаивала: «Обещай мне, что не пойдешь туда, когда ночь черна».

Теперь ей не было дела до того, вернется ли он обратно; быть может, она даже предпочла бы, чтобы он не вернулся.

Венделин, остро сознавая, что не умеет плавать, принялся мысленно представлять, как делает два шага, что отделяли его от края причала. На волны упал луч лунного света – казалось, он показывает ему дорогу. Луч успокоил его, хотя в глубине души он знал, что не совершит столь опрометчивого поступка. Это давало ему ощущение выбора и позволяло чувствовать себя не таким беспомощным. Венделин отметил, что даже в самые черные дни после смерти Иоганна его не посещали мысли о самоубийстве. Но тогда пережить потерю брата ему помогла жена. А теперь рядом с ним не было никого, кто помог бы ему справиться с тем, что очень походило – а чем еще это могло быть? – на смерть любви его жены.

Стоя здесь, на краю мира, Венделин почувствовал, как его вновь охватывает ощущение того, что он стал чужим в Венеции и потерял ее. Его пробирала дрожь. Прохлада оказалась липкой, сырой и недолгой. Венделина обдало порывом теплого влажного ветра. Вдали над морем висели желтые облака, покорные и смирные, как ощипанные цыплята. Вскоре небо опять обрушится на землю нестерпимой жарой.

Венделина охватила пронзительная тоска по дому. Ему захотелось ощутить острое прикосновение осенней прохлады Шпейера, вдохнуть запах чистого белья, висящего на веревках в строгом порядке, с соблюдением семейной иерархии, – а не наблюдать лишенную собственного достоинства дикую мешанину пеленок и чулок, заполонившую верхние уровни улиц в Венеции. Он скучал по неизбалованным детям, изысканной вежливости владельцев лавок в Германии, строгому речитативу под музыку клавесина в церкви, ровным рядам виноградников на холмах, высокому пустому небу Севера, где дождевое облако означает только дождь, и ничего больше.

Его захлестнула горечь. Он отказался от всего этого. И ради чего? Ради бесчестных соблазнов города-куртизанки.

«Подобно любой профессиональной кокетке, – подумал Венделин, – Венеция начисто лишена искренности. Если только вы не приготовили для нее то, что может ее заинтересовать, она относится к вам с холодным равнодушием. А как только вы отдали ей то, чего она добивается, она выбрасывает вас за ненадобностью».

Он представил себе жену, чувства которой обесцветили страдания и горе. «Быть может, я слишком мягок к ней, – сказал себе Венделин. – Не зря же говорят, что женщина похожа на собаку и предпочитает твердую руку и строгое обращение, – и чем больше она их получает, тем крепче льнет к своему хозяину. И не может ли быть правдой все то, что мне рассказывали о распущенности венецианских девушек? Быть может, втайне от меня она любит своего соотечественника?»

Но он тут же покачал головой, отгоняя эту мысль. Его жена на такое не способна.

Совершенно очевидно, что она видела в нем мучителя, обладающего властью и желанием причинять ей страдания. А ведь он понятия не имел о том, что такого сделал – если не считать покупки ненавистного бюро, – раз вызвал у нее такой страх. Он был слишком высокого мнения о ее умственных способностях, чтобы всерьез поверить в то, будто обычный предмет мебели способен свести ее с ума.

Вдали показались лодки с товарами, направляющиеся с самых разных островков к Гранд-каналу и Риальто. Лодочники дружелюбно приветствовали его. Он машинально отвечал им вежливыми жестами, отчего его чужеземное происхождение стало еще заметнее. Видя, что он не является одним из них, лодочники повернулись к нему спиной и возобновили разговоры, в которых ему не было места.

– А был ли я когда-нибудь частью здешнего уклада? – вслух спросил себя Венделин.

В животе у него вдруг разгорелся жаркий костер ненависти к этому городу. Странным образом боль напомнила ему страдания отвергнутого любовника. Если его брак, а равным образом и деловое предприятие потерпели крах, то ему, пожалуй, стоит вернуться домой и начать все сначала.

Но волна ужаса прокатилась по телу и растаяла, оставив после себя румянец стыда при мысли о том, что он будет разлучен со своей женой. Пока они все-таки живут вместе, у него еще оставалась надежда, что когда-нибудь она вернется к нему. Счастливое время, когда они делили любовь и страсть, длилось долгие годы, а это необъяснимое отчуждение продолжается всего-то пару месяцев. Как знать, его деловое предприятие тоже может… Сделав над собой усилие, он отогнал от себя мысли о Шпейере. Нет, он должен привыкнуть к этому городу, найти решение или смириться, в конце концов, вместо того чтобы убегать от беды.

«Я похороню свои чувства, устроив из этого пышный церемониал, которые так любят здешние жители, – с горечью сказал он себе. – И впрямь, Венеция – самый подходящий город для того, чтобы лелеять в нем свои горести и беды, если только проделывать это стильно и элегантно».

С мыслью об этом он развернулся, чтобы пойти домой, умыться и отправиться на работу.

Погода изменилась. В лицо ему ударили тугие струи дождя. Теперь, с облегчением подумал он, можно плакать и не стыдиться своих слез.

* * *

Он думает, что я еще сплю, но я просыпаюсь всякий раз, когда поднимается и он. Хотя между нами все кончено и он больше не желает даже делить со мной постель, но та ниточка любви, что связывает его душу с моей, начинает звенеть во мне, стоит ему пошевелиться.

Я слышу, как он умывается, беззвучно, словно кошка, и одевается, а потом быстро и легко спускается по лестнице, хотя я знаю, что на душе у него тяжело. Да и разве может быть иначе? Он родом с Севера, но даже у тамошних уроженцев есть сердце.

Я заставляю себя выждать, пока не щелкнет дверной замок и шаги его не зазвучат на дорожке, ведущей на улицу. Тогда я вскакиваю с постели и бегу вниз (потому что именно для такого случая я сплю в одежде). Я тихонько крадусь за ним. Его легко узнать, хотя на улицах попадаются и другие несчастные. Здесь, в Венеции, когда мы кутаемся в накидки, чтобы выйти наружу в эту жаркую-холодную туманную сырость, мы учимся распознавать родственные души по взмаху шали или жесту затянутой в перчатку руки.

Итак, я крадусь следом за его хорошо знакомой фигурой, обтирая стены и отставая от него всего на один поворот, всю дорогу до таможенной башни, которая охраняет город и выходит на bacino[170]. В его походке чувствуется усталость старого коня.

Он долго стоит там до тех пор, пока не встает солнце, и из тумана выныривают островки в лагуне, похожие на кусочки мягкого коричневого печенья, плавающие на поверхности моря.

В какой-то момент он делает шаг вперед, словно собираясь броситься в волны, и сердце обрывается у меня в груди. Он же не умеет плавать! Но он не прыгает. Спустя долгое время он поворачивается, так что мне приходится спрятаться по другую сторону высокой каменной стены и затаиться, как мышке, а он проходит мимо и даже не замечает меня. Я вьюном скольжу между колонн, крадусь за ним по выложенным «елочкой» кирпичам campo, стараясь не поскользнуться на гладких истрийских камнях на самом краю.

Я замечаю, что он одет слишком скудно для такого промозглого рассвета. Теперь, когда меня нет рядом, чтобы напомнить ему о таких вещах, он совсем перестал обращать на них внимание. Должно быть, там, возле Dogana, его пробирала сильная дрожь! Когда он проходит мимо меня, глядя себе под ноги, я вижу, что на его волосах блестят капельки росы и дождя, и буквально чувствую, как ему холодно. Раньше он все время гладил меня по голове. Больше он этого не делает.

Немного погодя, когда солнце высушит ему волосы, они встопорщатся и станут жесткими от соли и пота. А еще позже в суставах у него появится боль, как бывает всегда в сырую погоду, – теперь я очень жалею о том, что не купила у торговца один из этих волшебных шерстяных поясов, которые вяжут в монастыре Святого Барсаумы в Ираке.

Но потом я замечаю, как кто-то еще крадется следом за моим мужем, и в душе у меня рождается ужас. Со дна колодца черных мыслей о нем всплывает моя любовь, и более всего на свете мне хочется защитить и спасти его.

Маленькая фигурка идет за ним следом до тех пор, пока оба не исчезают из виду. Я утешаю себя тем, что рассвет уже наступил и тень моего мужа полностью поглотила маленького шпиона. Я по себе знаю, что он умеет постоять за себя, пусть даже за счет другого человека.

Теперь я возвращаюсь домой и строю планы насчет того, как поступить с этим его бюро. Я собираюсь отмыть его мылом, сваренным из золы, и кипяченой водой. До сих пор я не прикасалась к нему, притрагиваясь к одним только ручкам, чтобы выдвинуть ящик, и то лишь на мгновение. Мысль о том, что его пыль попадет мне на кожу, вызывает у меня отвращение.

Теперь я думаю, что совершила ошибку. Мне вдруг пришло в голову, что если я тщательно вымою и отскребу это бюро, то оно, быть может, потеряет свою черную силу. Я смою с него всю грязь: прошлую и нынешнюю. И тогда, можно надеяться, между нами снова все наладится и я почувствую удовлетворение, чего не случалось с тех пор, как он принес эту штуку домой.

* * *

Через месяц вновь наступит Рождество, хотя жара пока и не думала спадать.

С улиц и переулков доносились странные запахи. Венецианцы уже готовили свое любимое рождественское угощение: лосося и оленину, засоленных в деревянных бочках с медом и горчицей. В это время года они также предпочитали мясо цапли, выпи и диких уток, кабаньи головы с лимонами в пасти, свежих осетров с брюхоногими моллюсками и жареных морских свиней.

С такими запахами, наполняющими воздух, ночные прогулки Венделина стали напоминать изысканные кошмары, одновременно чувственные и вызывающие отвращение. Он настолько устал, что органы чувств отказывали ему. Любое странное и непривычное зрелище или видение он воспринимал как еще одно типично венецианское явление, ниспосланное в испытание его измученного мозга.

Чем меньше он спал, тем более безжизненным и нездоровым представлялся ему город. Сушащееся на веревках белье в призрачном лунном свете казалось ему сонмом зловещих чудовищ. Пляска отбрасываемых им теней выглядела дикой и невероятной: ноги без туловища в штанах, торсы без ног в ночных рубашках. Предательские невидимые ступеньки подстерегали его в темноте, а во дворах, что смотрели на него пустыми глазницами забранных ставнями окон, вспыхивали странные огоньки. Его доводило до отчаяния необъяснимое появление тупика или канала в конце прохода, хотя он готов был поклясться, что еще вчера проходил здесь беспрепятственно.

Как-то ночью он разминулся с чьей-то закутанной в плащ невысокой фигурой, стоявшей на углу улицы неподалеку от Ca’ Dario. Лицо человека было скрыто под капюшоном, руки тоже не видны. Венделин быстро прошел мимо. Но через несколько мгновений человек вновь возник перед ним, та же самая фигура в накидке с капюшоном, причем разделявшие их сотню ярдов он прошел быстрым шагом, и никто за ним не следил! Венделин не испугался, ему скорее стало любопытно, но он был слишком вежлив, чтобы пристально рассматривать странную личность, проходя мимо. Больше он ее не видел.

Он гулял до рассвета, после чего зашел в таверну на Риальто, которая оставалась открытой как раз для таких вот полуночников, как он сам, для тех, кто не мог заснуть или кому надо было с раннего утра идти на работу. Он сел снаружи, несмотря на прохладу, чтобы полюбоваться рассветом и подождать собственных учеников, которые должны были пройти мимо, направляясь в stamperia. Их сонные лица навевали ему оптимистичные и ласковые мысли, а сейчас он отчаянно нуждался в их тепле.

Вскоре на дороге появилась группа работников, неумытых и едва волочащих ноги. В рассветных лучах все, кто подходил с восточной стороны, выглядели сначала расплывчатыми силуэтами, которые обретали четкость лишь в самый последний момент. Венделин вдруг понял, что по одежде и походке пытается угадать, кто к нему приближается. Какое пугало! Тащится, словно горький пьяница с похмелья! Но тут пробил mattutino, и он с изумлением обнаружил, что нескладная фигура принадлежит его редактору Бруно Угуччионе.

Он заглянул в лицо молодому человеку, увидел на нем неприкрытые боль и муку, которые еще не успела поглотить сосредоточенность на работе. «Эта женщина, кем бы она ни была, убивает моего славного мальчика, – подумал Венделин. – Всему, что мне дорого, в этом городе грозит опасность».

И мысленно добавил, протягивая руку к Бруно и увлекая его к себе за столик: «Быть может, это и есть любовь. Быть может, она всегда заканчивается одинаково – вот так».

– Давай проведем урок прямо здесь? – предложил Венделин, отодвигая в дальний уголок сознания собственные горести, чтобы поприветствовать своего редактора. Он жестом показал владельцу таверны, чтобы тот подал им горячего травяного чаю.

– Почему бы и нет? – безжизненным голосом отозвался Бруно. Все равно сегодня утром Сосия не могла прийти в stamperia.

Он обратил внимание на то, что Венделин выглядит куда менее жизнерадостным, чем обычно, но решил, что у его capo уныло опущены уголки губ из‑за проблем в типографии. В делах же сердечных Бруно со всей самонадеянностью юности считал себя единственной жертвой злого рока, наивно полагая, что боль у него в груди – куда более горькая и поэтичная, чем у кого-либо еще.

* * *

Я решила, что вымою бюро, когда муж будет дома, причем сделаю это сама, не стану поручать служанке, дабы он увидел, как я пытаюсь угодить ему и восстановить между нами мир, показав тем самым, что я по-прежнему хочу сохранить нашу любовь.

Я налила в ведро воды, нагретой у очага, и отнесла его вместе с тряпкой в кабинет.

Я постучала в дверь – теперь мы стали такими вежливыми друг с другом! – и он рассеянно ответил: «Войдите!» Он сидел за столом с очередной книгой Жансона, свечой и увеличительным стеклом, которое лежало на раскрытой странице.

Увидев меня, он вздрогнул, и на лице его промелькнула улыбка. Но потом он взглянул на ведро в моей руке и на передник, который я надела поверх платья.

– Что все это значит? – спросил он, недоуменно хмуря брови.

– Я хочу вымыть бюро, – ответила я. Получилось плохо, потому что я собиралась сказать: «Я хочу, чтобы твое бюро было чистым и радовало глаз». Но голос мой прозвучал грубо и сердито, и он явно разозлился, словно я намеревалась предпринять какие-либо недружественные действия в отношении его драгоценного бюро.

Он сказал:

– Но оно же совсем не грязное. А своим мытьем ты можешь повредить краску. Оставь его в покое.

Надеюсь, он тоже не хотел, чтобы его голос прозвучал холодно и повелительно, но так получилось. Он был готов вот-вот взорваться, на глазах теряя терпение. Но его тон немножко разозлил и меня, поэтому я сделала шаг вперед и поставила ведро на пол у самого бюро, не собираясь сдаваться, словно стойкий оловянный солдатик.

– Прошу тебя, не делай этого, – сказал он, и в его немецком голосе еще отчетливее прозвучали жестяные нотки гнева.

– Это – все, что мне остается, – угрюмо заявила я, окунула тряпку в ведро и провела ею по верхней крышке бюро.

Он встал из‑за стола и быстро подошел ко мне. Тень его в пламени свечи стала огромной, упав на влажную полоску, оставленную тряпкой.

Вся дрожа, я смотрела на него, когда из трещины в дереве вылез таракан. Должно быть, он просидел там все это время, не исключено, что и жил там, пока ящик стоял в Ca’ Dario. Быть может, он вообще приплыл из самого Дамаска, спрятавшись в какой-нибудь темной щелочке, пока бюро качалось на лодке паломников, служа балластом для тех несчастных бедняг, что умерли во время путешествия.

Словом, я еще никогда не видела здесь такого огромного таракана, с такими темными крылышками, с такими волосатыми рожками и хвостом, загибавшимся над его спиной.

Эти мысли медленно крутились у меня в голове, потому что от ужаса я почти ничего не соображала и, повернувшись, увидела, как таракан вскарабкался по пальцам мне на запястье и укусил меня.

Боль была ужасной, но, парализованная страхом, я поначалу даже не почувствовала ее. Вы же знаете, как я ненавижу все, что ползает и пресмыкается. Один вид этих существ вызывает у меня омерзение, не говоря уже о том, если они дотрагиваются до меня. А теперь этот мерзкий таракан, обитатель темного мира, укусил меня.

Я затрясла рукой в попытке сбросить его и только потом закричала, но он не желал отцепляться от руки, кожу которой прокусил. Я открыла рот, и в него проник лучик лунного света.

– Помоги мне! Помоги! – завизжала я, глядя на мужа, но он стоял, не шевелясь, и глядел на меня так, словно это был спектакль, на который он купил билет.

– Тебе не следовало протирать бюро мокрой тряпкой, – сказал он и повернулся ко мне спиной.

Только тогда таракан слез с моей руки и быстро скрылся под днищем бюро.