…Нет, чуть свет побегу по книжным лавкам.
Венецианцы любят песни; причем они обязательно должны быть чуточку злокозненными или хотя бы едкими, как запах черного канала в летний полдень. Им нравятся маленькие диалоги между матерями и развитыми не по годам дочерьми, обреченными коротать век в монастыре, как и скандалы незаконных любовниц с наглыми слугами или же собственными тупоумными мужьями. Венецианцы поют так много и часто, что государству пришлось запретить пение в определенные часы. Но, даже воздерживаясь от своих мелодичных завываний, горожане прогревали глотки кошачьим мурлыканьем.
Фелис однажды заявил Венделину:
– Венецианцы не настолько несчастны, чтобы породить собственного великого поэта. Если же их одолевают поэтические томления, они просят Беллини выразить их на холсте, чтобы на них можно было смотреть. Катулл словами делает то, что Беллини делает краской. Ecco – он им понравится.
Венделин согласно кивнул. Он успел убедиться в этом на собственном опыте. Абстрактная эрудиция венецианцев не привлекала – им нужны были истории как можно более краткие и пикантные, и чем больше в них будет привидений, тем лучше, совсем как в тех, что приносит с рынка его супруга. Он представил себе, как они слушают их, удобно устроившись на диванах или подремывая над книгой; совершая воображаемые вояжи и пускаясь в головокружительные любовные авантюры, не прилагая к тому особых усилий помимо тех, которые требуются для того, чтобы перевернуть очередную страницу.
– Ты ничем не рискуешь, – убеждал его Фелис. – Катулл – это то, что им сейчас нужно. Собственно говоря, он уже запаздывает. Так что ты испытаешь облегчение, когда он вновь родится на свет.
Как только он окончательно решил, что напечатает Катулла, – через много недель после начала работы над манускриптом, после того, как поручил Скуарцафико написать предисловие, а Бруно – отредактировать его, – только тогда Венделин испытал настоящий страх. Только увидев, как его люди приступили к печати книги, он понял, что это происходит на самом деле. Но и тогда, пока он смотрел на первые оттиски страниц, все происходящее казалось ему сном. Он как будто видел себя со стороны, склоняющимся над фолиантом, чтобы внимательно рассмотреть его. «Взгляните на меня, – хотелось ему сказать, – перед вами человек, который опубликует поэмы Катулла».
В последний момент он решил сгладить шок, который они вызовут, и одним махом убить двух зайцев, обезопасив свои вложения. Он счел необходимым добавить в книгу стихи еще двух римских поэтов, пользующихся большей известностью: Проперция и Тибулла. Оба были знамениты, обоих разобрали на цитаты, причем настолько подробно, что они выглядели почти респектабельными, пусть даже стихи их были такими не всегда. Вот, к примеру, сам Джованни Беллини начертал строку из Проперция на одном из своих cartello[154] под очередной Pieta.
Венделин вслух процитировал: «…Когда эти полные слез глаза вызывают душевные стоны, то сама работа Джованни Беллини начинает лить слезы…»
В компании Проперция и Тибулла Катулл будет чувствовать себя в полной безопасности, решил Венделин. И уже просто на всякий случай он добавил еще одно сочинение – невинные пасторали Стация[155].
В последний день сентября были отпечатаны и сложены высокими стопками печатные листы того, что, как надеялся Венделин, должно было стать книгой Проперция – Тибулла – Стация – Катулла. В полночь Венделин и его люди закончили работу и по одному спустились к краю воды, чтобы дать отдых глазам и собраться с мыслями перед тем, как разойтись по домам к своим женам.
Они стояли на берегу Гранд-канала, глядя на отражение фонарей на воде и прислушиваясь к негромкому дыханию спящего города. Темные призрачные силуэты гондол таинственно плыли на фоне окон первых этажей, ускользая из реальности и вновь возвращаясь в нее, подобно снам. Золотистые осколки лунной дорожки на воде манили их к себе, похожие на крошечные разноцветные tessere[156] убегающей вдаль сверкающей мозаики.
«Что мы наделали?» – спрашивали себя мужчины. Составили ли они себе состояния или же лишились последних средств к существованию? Все прекрасно понимали, что эта книга или, по крайней мере, ее последняя и самая большая часть, была другой, что она нарушила традиции, породила новые веяния и, не исключено, опередила время.
Венделин громко сказал, обращаясь к Бруно, стоявшему рядом:
– В конце концов, это всего лишь книга.
Но голос его дрожал, и поэтому редактор бережно взял его под руку и повел обратно в здание, где и вручил Венделину его накидку и ласково пожелал ему спокойной ночи.
«Стереть напечатанное из книги уже нельзя», – думал Венделин, шагая по темным улицам домой.
Наконец-то поэмы увидели свет.
Однажды вечером муж вернулся домой очень поздно, спрятав в рукаве первую книгу.
Я легла в постель, но не для того, чтобы заснуть, а потому что знала, какое великое дело он задумал. Я вытянулась поверх покрывала и стала думать о том, что он сейчас делает у себя на работе и какие чувства испытывает.
В Генуе есть такой особый рисунок, на котором показано, как ирландских гусей взращивали на плодах деревьев. Гусят кормили фруктами, похожими на яблоки. Яблоки гнили изнутри, и в них зарождались черви, которые по мере развития покрывались волосами и перьями. В конце концов тварь вылезала из яблока наружу и улетала. Вот так я представляла себе книгу: она вылезает наружу из своего фрукта.
Было уже раннее утро, когда я услышала его шаги на нашей calle. Он старался ступать неслышно, чтобы не разбудить сына, но походку его облегчали пузырьки возбуждения, играющие у него в крови при мысли о том, что он только что напечатал.
Он подошел к кровати, где я лежала и ждала его. По его лицу я поняла, что он отдал этой книге всего себя, словно это была его жена или ребенок. Время стало наименьшей из жертв, но я вдруг ощутила невероятную усталость при мысли о том, сколько часов было на нее потрачено, причем гораздо больше ушло на принятие решения, публиковать ее или нет, чем на сам процесс печати.
Поэтому я испытывала какое-то подленькое чувство к этой книге, ведь Венделин в некотором роде любил ее так же, как меня. А я хотела, чтобы вся его любовь досталась мне одной. И он знал, что я знаю об этом, поэтому в ту ночь он постарался показать мне, что эта книга может стать частью нашей любви, а не чем-то совершенно особенным и обособленным.
Войдя в нашу комнату, он негромко откашлялся, чтобы сообщить мне нечто очень важное чистым и ясным голосом. Он так и не снял накидку, остановившись в изножье кровати, и выглядел немного театрально и смущенно.
– Я напечатал эту книгу, – сказал он, – ради тебя и моей любви к тебе. Если бы я не встретил тебя, то не поверил бы, что эти поэмы могут говорить правду. Я бы не поверил, что такая любовь может существовать, и решил бы, что поэты лгут. Мне кажется, что самые восторженные из них написаны о тебе и для тебя, мною и от меня. А жестокие и мрачные, те – о ком-то другом. Иногда я со страхом думаю о том, что они могли быть моей второй судьбой – той женой, которая стала бы моей, если бы я не встретил тебя. Твоим испорченным двойником.
– Моей sosia, – прошептала я.
И тут мы оба задрожали, как колокольчики, а он даже уронил слезу при мысли о такой ужасной участи. Поэтому я раскрыла ему свои объятия, и он принес книгу в мою постель и к моему сердцу. Я осторожно взяла ее в руки, эту первую книгу, словно она была ребенком, – так оно и было, в сущности, ведь ей исполнилось всего два часа от роду, когда я впервые встретилась с нею.
Я стала баюкать ее на руках. Она была довольно большой, семь на десять дюймов. От нее исходил приятный запах, а страницы были шелковистыми на ощупь. У нее еще не было обложки, она была совсем еще юной, эта книга, уязвимой, как голенький новорожденный воробышек до того, как у него вырастут перья.
– Триста семьдесят восемь страниц, – с гордостью сообщил мне муж. – Сто восемьдесят девять листов.
Я поднесла страницу к свету, чтобы посмотреть, какие на ней видны водяные знаки – голова быка с короной, весы, ножницы, замок, лилия, дракон… но муж остановил мою руку и сказал:
– Нет, на сей раз просто взгляни на слова.
Я видела: он нуждается в том, чтобы я утешила и успокоила его, потому что он совершил очень храбрый поступок, и я дала ему все, что могла. Я не расхваливала шрифт или поля. Он нуждался в похвале совсем другого рода.
Поэтому я дала ему слова любви к этой книге. Я громко прочитала вслух несколько строчек. Я провела по ним пальцем. Я показала ему, что забылась в них. Я сказала ему, что эта книга обладает мудростью афинских сов, сладостью груш Калабрии, пикантной остротой жареных лягушек из Кремоны и мягкой нежностью перепелок из Делоса.
А потом я встала с кровати и сказала:
– Давай поплывем на лодке. Прямо сейчас.
Муж был явно озадачен, и я прошептала:
– Доверься мне.
Тогда он, не сказав ни слова, последовал за мной в комнату нашего сына, где я бережно взяла спящего малыша на руки, а потом спустилась к причалу. Все это время я держала книгу у себя под мышкой.
– Куда, любовь моя? – спросил он, когда мы сели в лодку и он оттолкнул ее от берега.
– В лагуну, – ответила я, – туда, где совершается Sposalizio.
И мы поплыли к тому самому месту, где каждый год дож роняет золотое кольцо в воду, чтобы обвенчать Венецию с морем.
Там я поднялась со скамьи и подняла книгу Катулла над водой, оглянувшись на своего мужа, чтобы увидеть, согласен ли он с тем, что я собираюсь делать.
Он улыбнулся мне, охваченный немым благоговением.
И я сделала то, что делает дож. Я воззвала к Посейдону, царю волн, тритонов, сирен, нереид и прочих подданных его морских королевств.
– Покажите миру, – попросила я их, как делает дож, – что древние времена могут обвенчаться с настоящими.
А потом я осторожно опустила книгу на поверхность воды.
Не знаю, почему она не утонула. Быть может, ее удержали наши надежды; а быть может, изготовленная из размягченного дерева книга вообразила, будто умеет плавать, словно плот.
И она поплыла по дорожке, проложенной луной. Мы вдвоем смотрели ей вслед, пока она не скрылась из глаз.
Тогда я еще не знала, что эта книга станет нашей судьбой и что отныне все переменится. Я считала ее слабой, хрупкой и юной, сотканной из мужества моего мужа и его любви к хорошим словам. Я думала, что теперь, напечатанная, она изгонит тень, которая пролегла было между нами, тень, которую отбрасывали бедность и страх. Я хотела загладить свою вину перед ним за то, что не поехала в Шпейер, и за то, что начала распускать слухи, которые принесли столько вреда и смерти печатникам в этом городе. Я думала, что Катулл сделает все это.
Я ошиблась во всем.