Скромно незримый цветок за садовой взрастает оградой…
– Почему ты до сих пор не зачала ребенка, Сосия? – поинтересовался как-то у нее Фелис.
– Не знаю. Я не предохраняюсь. Похоже, мне это просто не нужно.
– Ты разбираешься в таких вещах?
– Ну, если бы я следовала всем рекомендациям, почерпнутым из книг Рабино! Словом, я кое-что там подсмотрела. В них пишут забавные вещи…
Фелис выразительно выгнул бровь, подбадривая ее. Сосия продолжала:
– Авиценна, один из его любимых мудрецов, говорит, что мы должны избегать одновременного извержения – и что после него я должна семь раз перекувыркнуться назад, чтобы удалить семя. Кроме того, я должна ввести себе пессарий[123], сваренный из колоцинта[124], корня мандрагоры, серы, железной окалины и семян капусты, смешанных с маслом. Есть и еще один умник, некто Альберт Великий[125], доминиканец, который жил двести лет назад, вот он пишет, что женщина должна трижды плюнуть в рот лягушке или съесть пчелу, если не хочет забеременеть.
Фелис рассмеялся, Сосия же продолжала рассказывать:
– Потом был такой Арнольд из Виллановы. Он говорит, что если женщина не хочет понести, то должна выпить воды, в которой охлаждались клещи кузнеца. Там, откуда я пришла, сербские женщины окунают пальцы в воду, оставшуюся после первого купания ребенка. Сколько пальцев окунешь, столько лет бесплодия и получишь. У Рабино есть и другие штуки – козьи мочевые пузыри и всякие травы. Он дает их бедным женщинам, которые не выживут, если родят еще детей, или не могут прокормить тех, что у них уже есть.
– Но ведь это не объясняет твоего бесплодия, не так ли? Мне просто интересно, почему ты до сих пор не забеременела. Любовью ты занимаешься, как печатный станок, безостановочно штампуя в себя мужчин, как пресс! Безупречное надежное устройство. Похоже, судьба зло подшутила над тобой, раз ты не можешь отпечатать ни единой собственной страницы.
Сосия сдалась.
– Это случилось бы… Если бы я дала свою грудь судьбе или ребенку. Но я не даю.
К этому времени она уже оделась и стояла подле двери, пряча свой гроссбух в рукав.
– У тебя появились новые записи? – осведомился Фелис. – А почему там до сих пор нет меня?
Сосия покраснела.
Я не могу сама задавать вопросы о его личных делах, поэтому вместо меня справки наводят мои подруги. Катерина ди Колонья, которая правит в «Стурионе», получает известия обо всем вместе с утренней доставкой. Новости, которые считаются свежими в девять утра на Риальто, успевают зачерстветь в ее гостинице, куда их доставляют вместе с молоком на рассвете.
В конце концов оказалось, что Жансон вовсе не безгрешен! Он прожил здесь два года и уже произвел на свет четырех незаконнорожденных детей от шлюх и монахинь этого города.
Значит, у этого Жансона нет любящей жены, которая выслушивала бы все его тревоги. Он просто покупает шлюху, чтобы та на время заменила ему жену, а после бросает. Очевидно, он обещает, что в завещании после своей смерти позаботится обо всех своих отпрысках. Должно быть, он полагает, что таким образом избавится ото всех посягательств на его сердце, и подобное его поведение хотя бы не должно вынуждать монахинь топить своих детей.
Внутри у меня все вскипело от ярости, когда я узнала о такой его плодовитости, потому что мы с мужем пока что так и не смогли зачать ребенка. Новости о детях Жансона заставили меня удвоить усилия по обзаведению своими собственными. Нам нужен наследник stamperia! Любимый и законный сын! Дитя любви, он поможет нам победить француза. Жансон, который работает непонятно для чего и хранит в тайне свою личную жизнь, словно живет за непрозрачным стеклом, не сможет устоять перед нами!
Мне нравится думать о том, как и когда мы зачали нашего сына.
По крайней мере, я отыскала хоть что-то полезное в тех кипах бумаги, которые муж приносит домой в надежде поломать над ними голову и решить, стоит их печатать или нет. Когда он уходит на работу в stamperia, я прихожу в его кабинет, сажусь и начинаю читать. Больше всего мне нравятся руководства для супругов, в которых рассказывается, как и что нужно делать в спальне. Моему мужу вовсе не обязательно знать об этом, но я читаю все эти книги, причем куда внимательнее его самого.
Откровенно говоря, чтение меня не особенно привлекает – я думаю, что настоящая жизнь обретается в сердце, в доме и на городских площадях, – но в эти тексты я верю. В книги, в которых написано, как дать жизнь тому ребенку, которого вы хотите, и никакому другому.
Я делала все для того, чтобы ребенок получился мальчиком. Теперь, когда Ио умер, мой муж отчаянно желал иметь наследника stamperia, маленького мальчика, которого он водил бы по городу и показывал ему всякие интересные места. То есть делал бы то, чего никогда не сможет сделать для своих незаконнорожденных детей Жансон.
Акт любви должен иметь место, как пишут в книгах, на рассвете прохладного дня. Я постаралась, чтобы мы не забыли надеть ночные колпаки: они сохраняют тепло. Книги учат, что семя и жидкость должны быть горячими и свежими во время своего странствия к тому месту, где им предстоит соединиться. Муж должен лежать сверху, потому что это – наилучшая позиция для того, чтобы зачать сына, а уж я сделала все, чтобы мы смотрели в глаза друг другу во время всего акта. При этом наши души соединялись и дышали в унисон.
В тех же книгах я прочитала о том, почему зачатие оказывается неудачным. Некоторые мужчины не могут дождаться рассвета, когда вечерняя еда добирается туда, где зарождается семя. Стоит только не дотерпеть одного часа до рассвета, и случится вспышка неудержимой похоти, которая породит девочку. Хуже того, может получиться так, что родится мальчик, который должен был стать девочкой, и он будет ходить и разговаривать, как девочка, и любить будет таких же, как он сам. Это – риск.
Богатеи этого города сбились с пути истинного, идут к своему краху, слабеют и вырождаются, потому что не знают, как все должно быть сделано, и не желают терпеть! Они вкусно ужинают изысканными яствами, пьют вино, после чего отправляются в постель, где медленно занимаются любовью, не подозревая, что семя в этот момент – самое слабое. Вот у них и рождаются дочери. Бедняки же, напротив, пачками рождают сыновей, потому что приходят домой, едят простую и здоровую пищу и засыпают раньше, чем успевают коснуться подушки. На рассвете, отдохнув, они поворачиваются к своим женам, полные сил, желания и созревшего семени, и у них, разумеется, получаются сыновья.
Я считаю благословением то, что большинство женщин, и жены тоже, умеют читать. Те, кто ссорится, продает рыбу или любовь, – они не читают книг, конечно, но мы, у кого есть дом, жизнь и мужчина в ней, – читаем. По-моему, это означает, что примерно одна треть жителей нашего города может покупать книги моего мужа, и я от всего сердца хочу, чтобы они так и сделали, потому что как иначе мы сумеем прокормить и воспитать сына, ради зачатия которого я прочла столько книг?
Воробьи Бруно размножаться не желали.
Но у него рука не поднималась выбросить их бесплодные яйца. Вместо этого он проделал в них крошечные отверстия, удалил через них гнилое мясо, и получившаяся скорлупа положила начало его коллекции. Теперь он страстно выискивал новые. Яйца и перья птиц, водившихся в лагуне; белый и серый плюмаж серебристых чаек, черные головные перья озерных чаек, смуглые и жирные перья из хвоста больших бакланов. При первой же возможности он отправлялся на terraferma и охотился на зимородков.
Пока его не было, Сосия почти все время проводила с Фелисом. Она пришла в ярость, когда узнала, что тот навещает Джентилию на Сант-Анджело. Помимо всего прочего, это впустую потраченное время он мог бы провести с ней, Сосией.
– Я даже не подозревала, что ты знаком с ней.
– Я виделся с ней много раз. Бруно берет меня с собой, когда едет навещать ее. Иногда я отправляюсь туда один.
Сосия помрачнела.
– Чтобы повидаться с ней? Она – даже не человек. Она живет для других, а не ради себя самой. Хотя мужчину для себя ей никогда не найти. Я слыхала, что она уродлива, как летучая мышь.
Она хотела услышать подтверждение своих слов, но Фелис промолчал. Сосия побледнела. Неужели Джентилия – настоящая красавица? Она не заметила, как Фелис сделал небрежный жест рукой, отметая предположение о красоте Джентилии. Впившись взглядом в его лицо, она более ни на что не обращала внимания.
Фелис задумчиво протянул:
– Вот почему Бруно выглядит таким измученным. Джентилия вытягивает из него все соки, она паразитирует на нем, словно виноградный побег на дереве. Он вечно выглядит постаревшим на десять лет после того, как повидается с сестрой. Полагаю, он благодарен ей за любовь, но не слишком хорошо относится к ней.
– Думаю, что в глубине души он ее ненавидит! Она хочет его слишком сильно, и он не может не ощущать давления.
– Ты имеешь в виду, что она хочет его противоестественным образом? – спросил Фелис, удивленно приподняв брови. Сосия с удовлетворением отметила, что теперь он не сводит с нее глаз.
Он принялся рассуждать вслух:
– Сейчас, оглядываясь назад, я припоминаю, что она всегда казалась мне сладострастной и чувственной маленькой девочкой. Сколько же ей было, когда я познакомился с ней? Двенадцать? Нет, меньше, меньше, – сказал он, жестом показывая, какого она была роста. – Но даже тогда она слишком часто трогала себя в тех местах, где это считается неприличным. Бруно не желает признавать очевидного, но, даже будучи ребенком, она доставляла ему нешуточные неприятности.
– Выходит, с ней действительно что-то не в порядке? Я знала, что права.
– Семья надеялась, что с возрастом она избавится от своих маленьких странностей. Они полагали, что монастырь окажет на нее очистительное воздействие. Родственники Бруно понятия не имели, что представляет собой Сант-Анджело ди Конторта.
– Кое для кого чистота недоступна, – многозначительно заметила Сосия. – Особенно если против выступают…
Но Фелис не дал ей излить душу.
– Может быть, ты и права насчет Джентилии. Если убрать эти покорно опущенные долу глаза, осторожные и взвешенные слова, бесформенную фигуру под серым платьем, что мы получим? Еще одну жадную и хищную женщину, которая смердит и благоухает желаниями одновременно. И еще из нее горохом сыплются дети. – Фелис насмешливо взглянул на Сосию.
Она улыбнулась. Как приятно слышать, что Фелис оскорбляет Джентилию! Ей казалось, что от этого она становится ближе к писцу: два хитроумных заговорщика, злоумышляющих против нежеланных мужчин и женщин.
Но он быстренько развеял ее фантазии.
– А вот жена Венделина – совсем другое дело, пусть даже она сильно изменилась. Хотя она обзавелась огромным животом, в котором лежит ребенок, она по-прежнему остается настоящим персиком, маленьким абрикосом. Она прекрасна, почти так же прекрасна, как Бруно. И она ненавидит меня, что мне очень нравится. Она буквально искрится ненавистью.
– Я тоже тебя ненавижу, – сообщила ему Сосия, заставляя себя улыбнуться.
Но и на Сант-Анджело ди Конторта можно было жить скромно и целомудренно. Распущенные девушки держались вместе; тех же немногих, кто желал следовать своему искреннему призванию, подвергали остракизму или подчеркнуто не замечали. Сант-Анджело был местом, где дарили наслаждение, и опытные в этом деле монахини знали, что его нельзя навязать силой. И любые домогательства осуществлялись хотя бы с пассивного согласия монахини или девочки-подкидыша, вызвавших чей-либо интерес.
В возрасте семнадцати лет Джентилия Угуччионе по-прежнему сохраняла непорочность, хотя и против своего желания, будучи не в силах осознать, в силу каких причин ее исключили из счастливой блудливой жизни монастыря. Как следствие, она окончательно замкнулась в себе. Ее лицо стало настолько непроницаемым, что было уже невозможно сказать, красива ли она. Ее нельзя было назвать даже хорошенькой, но она умудрялась вести себя так, что ответить на этот вопрос однозначно было весьма затруднительно. Разговаривая с незнакомцами, она неизменно отворачивалась. В ее самоуничижении чувствовалась неподдельная искренность, отпугивающая даже тех мужчин, что, насвистывая, неприкаянно бродили по монастырю в поисках девственниц или хотя бы тех девушек, что искусно прикидываются неопытными. Джентилия и одевалась не по возрасту, отчего выглядела моложе, чем была на самом деле. Свои пухлые щечки она обрамляла кудряшками, которые завивала на пальцах, а губы складывала бантиком, как маленькая девочка-аристократка, чей портрет она однажды видела.
Чертами лица она очень походила на Бруно, но у нее они расплывались, словно у перекормленной свиньи, как если бы она превратилась в странный гибрид собственного брата и вышеозначенного животного. Например, ноздри ее при ближайшем рассмотрении ничем не отличались от ноздрей Бруно, зато носик настолько утонул в жирных щеках, что напоминал крошечный пятачок. Линия подбородка у нее тоже была изящной, как у Бруно, но, к несчастью, самих подбородков у девочки было несколько. Изгиб губ Джентилии отличался той же плавностью, но небольшая ретракция десен обнажала ее зубы несколько больше, чем нужно для того, чтобы счесть ее рот привлекательным. Мягкие и волнистые волосы Бруно превратились у Джентилии в жесткую щетину.
Джентилии нравилось сидеть в главном дворе, среди клеток с молящимися попугаями, склонившись над своим кружевом, являя собой живописную, как она надеялась, картину. Она делала вид, что не слышит мужских голосов и не замечает теней, которые отбрасывало их распутство на стены монастыря в лучах закатного солнца. Она сидела, связывая нитки и затягивая узелки, плетя белую патину, ниспадавшую ей на ноги, которые были прямыми и бесформенными, словно колоннада старой церкви.
В рукоделии Джентилия оставалась столь же исключительной, как и в своей непорочности. Сант-Анджело славился искусницами отнюдь не в домашнем хозяйстве. Тех кружев, что плелись в монастыре, едва хватало для нарядов его собственных священников или напрестольной пелены для алтаря. Работу Джентилии частенько выхватывали у нее из рук сразу же по окончании и с гордостью предъявляли посетителям, словно подобная маленькая демонстрация приличествующих порядочным девушкам занятий могла подтвердить добродетельную нравственность обесчещенного монастыря или, вернее, соблазнить пресыщенных мужчин, наведавшихся в него. Тех, кто жаждал изведать чувства, возникающие при нарушении общепринятых норм и правил, приятно возбуждал вид непорочно-белых кружев, чего нельзя было сказать о флегматичной маленькой монахине, которая плела их.
Опустошительные набеги подобных представителей мужского пола Джентилии не грозили. Ее застенчивость оттенялась жирным блеском кожи, присущим только среднему классу. Любой венецианец с легкостью мог прочесть ее родословную по веснушчатым скулам и крутым, широким бедрам: она вышла из коренастого и кряжистого рода простолюдинов, в жилах которых не текло и капли благородной крови, наделяющей яростной чувственностью и беспечным пренебрежением условностями. Более всего развратники ценили девушек-аристократок, ступивших на кривую дорожку.
Тем не менее Джентилия сумела вселить беспокойство и неудовлетворенность в мужчину, навестившего монастырь.
Когда она выходила из комнаты, он смотрел – чересчур долгим взглядом, чтобы тот оказался случайным, – как по ступенькам спускаются ее ноги в простых крепких башмаках, лишенных даже намека на изящный каблук. Икры у нее оказались на удивление волосатыми и испещренными следами комариных укусов, которые она расчесывала до крови. Острова вечно кишели москитами, припомнил посетитель, но не мог отделаться от мысли о том, что, как гласит венецианское поверье, насекомых привлекают только те, в чьей крови бурлит сладострастие. Изобилие комариных укусов со всей очевидностью свидетельствовало о наличии многообразных – и неутоленных – желаний.
Снова наступило лето. Солнце обжигает кончики ушей моего мужа, и они начинают рдеть алым. В дни и ночи, когда дышать становится чересчур тяжело, мы выходим в море. Подобная потребность появилась у меня с тех пор, как я забеременела, и теперь моя кровь должна ощутить соленый запах, который заодно прочищает и нос, но больше всего радуются глаза, отдыхающие при виде безбрежной дали моря. Сейчас, когда во мне растет другое существо, мне нужно отдохновение от каменного плетения городских стен и арок и рычания каменных же зверей. И хотя они доставляют радость взору, но одновременно и утомляют его – в приятном смысле, разумеется, подобно тому, как сплетение и борьба тел во время занятий любовью утомляют душу, пусть даже речь идет об удовольствии.
Итак, мы отплываем от берега на лодке. Иногда мы заходим в каналы, и во время прилива волна поднимает нас так высоко, что нам приходится распластываться на дне суденышка, чтобы проплыть под мостами. Мы цепляемся за подбрюшье моста руками, и холодный камень иногда царапает мой вздувшийся живот.
Чаще всего мы отправляемся к островам, где живут монахи и монахини, этот странный народ, что предпочел уединиться от всего мира ради общения с одним лишь Господом. Хотя уединение это оказывается весьма относительным, как иногда случается с теми, кто пустился во все тяжкие и окончательно сбился с пути истинного. Именно здесь, как говорят, в этих самых водах и плавают новорожденные дети, утопленные монахинями по ночам, словно Господь презрительно фыркает и отворачивается, не желая ничего знать, как и мужчины, зачавшие этих бедных малюток с монахинями или шлюхами.
А когда дети кончают жизнь таким вот образом, то скажите мне, пожалуйста, какая разница, кто был матерью – проститутка или монахиня?
До сих пор мне не доводилось собственными глазами видеть ни одного трупика, но я много раз слышала подобные рассказы от тех, кто был лично знаком с очевидцами. Такие истории звучат на рынке все чаще, и я начинаю думать, что дыма без огня не бывает. Говорят, что эти малютки чуть ли не рождаются в море и оттого наполовину являются рыбами. Говорят, что у них на шее есть крошечные жабры, а на спине растут маленькие плавники. А у некоторых имеются даже хвосты. Они невесомо парят в воде, словно летают, шевеля бело-розовыми крыльями, как у птиц; и глаза у них синие, а не карие, потому что они – дети моря. Иногда какой-нибудь рыбак приносит на Риальто такого русалочьего ребенка, и весь город замирает в ужасе, а потом проходит много времени, прежде чем мы вновь начинаем нервно перешептываться. Но, по большей части, рыбаки оставляют их там, где находят, и никому не рассказывают об этом. Мы не хотим, чтобы нам напоминали о них самих и об их судьбе.
Сестра Бруно Джентилия – монахиня в Сант-Анджело, но, как мне говорили, она чиста и непорочна. Сама я с нею не встречалась. Бруно, похоже, стесняется ее, хотя и любит. (Бедный Бруно, он так исхудал! Когда он приходит к нам в гости, я пытаюсь хоть немножко откормить его и ставлю перед ним тарелки со всякими деликатесами. «Прогони морщинки со своего живота!» – говорю я ему, и он заливается краской. По его поведению я понимаю, что эта женщина, с которой он связался, начисто лишена чувства юмора, по крайней мере в том, что касается него, потому что в последнее время он стал просто ужасно серьезным.) И, хотя мы для него – как семья, Бруно ни разу не предложил нам познакомиться со своей сестрой, и она остается жить в уединении, повенчанная с Господом, и никогда не познает радости любви или материнства. Бедная девочка. Кроме того, я слыхала, что она совсем не красива, так что в Венеции, где красота значит все, она бы не жила, а существовала, да и то наполовину.
Но какой же разной может быть жизнь!
Своего ребенка я вынашиваю, словно хорошую шутку.
Меня никогда не тошнит, я ем все, что захочу, разве что в два раза больше прежнего. Меня все время переполняет радость, потому что я знаю: у меня родится мальчик. Я знаю, что уже совсем скоро мой муж почувствует, что у него опять есть родственник мужского пола и что Иоганн вернулся к нему в образе нашего малыша. Я знаю, что наш ребенок будет хорошим мальчиком, как знаю и то, что, когда он вырастет, станет достойным мужчиной.
Нося его в себе, я повадилась ходить на рынок, чтобы купить нам подходящего кота. Однажды я вернулась домой вместе с серым в полоску зверем – с розовым носиком, зелеными глазами и маленьким отвисшим брюшком. Но, самое главное, на лбу у него красуется буква «М», как у всех полосатых кошек, которых Дева Мария выбрала для того, чтобы они баюкали младенца Иисуса в колыбели. Жена рыбака, которая продала мне его, уверяла, что он отлично помогал ей ухаживать за детьми.
Теперь, когда уже стало поздно думать об этом, мне вдруг стало страшно рожать сына от мужчины с Севера. Я – всего лишь маленькая венецианка с пухлыми бедрами, но кости у меня хрупкие, как у птички. А он – высокий огромный мужчина с крепкими длинными костями. А что, если я умру, родив крупного, чудовищного малыша, который разорвет меня пополам?
Меня преследует и еще один страх: я боюсь быть матерью. Я не готова потерять себя, чтобы стать чьей-то матерью. Я боюсь, что во время родов моя душа переселится в ребенка, а я перестану существовать.