лишь одёжу унесло, но он не курица —

меч в руках, идёт на разбойника

(ветер дуй на срамота). А мы покойника

ждём, сидим под горкой, поджидаем

и удары богатырские считаем:

раз удар, два удар, три удар —

у Ильи, несомненно, есть дар!

Ох устали мы сидеть под этой горкой.

Вдруг выходят мужики вслед за Егоркой.

Что же видят? Сами не поймут:

на полянке Соловей и Илья пьют.

Пьют не воду, не живую

и жуют не ананас,

а пьют горькую, родную,

поминают плохо нас:

«Мужики, мужики, мужичочки,

тощие, худые дурачочки,

ни ума, ни мяса на костях!»

Ну мы взяли вилы и на «ах»:

ни Ильи, ни Соловья на семена не оставили.

Так обоих по реке Оби и сплавили.

Вот как было то на самом деле.

И не слушайте, что вам другие пели.

Гой еси, гой еси,

ходят слухи по Руси.

Сердце на метелицу

На метелицу сердце не стелется:

на тёмные леса,

на белые волоса

да на грусть, печаль.

«Ты меня не встречай!

Кому борозда бороздится,

кому пшеница родится,

а я на пределе терпения —

нет силе моей применения:

нет супротивничка рьяного,

поединщика нет буяного

удалому молодцу,

не ходившему к венцу!»

Век на век, день на день.

«Бередень, бередень, бередень…» —

каркает с ветки ворона.

«Она долдонит —

надо мной надсмехается.

Или чёрт чумной изгаляется?»

* * *

Ай ты, старый мужик Будимирович,

дурак же ты, гриб корзинович!

Ты б не шлялся по лесу без совести,

глянь, колтуном уже волосы.

Когда на Руси тишь да гладь,

надо дома сидеть и ворон считать:

раз ворона, два ворона, три ворона…

А до коня вороного

как дотронешься,

так умом, богатырь, ты и тронешься.

Послание Добрыни Никитича людям

Не пугалась бы ты, Русь, добра молодца,

добра молодца Добрыни Никитича:

хоть и грозен взгляд, хоть и ус в вине,

хоть и посеку то, что не по мне,

но за плутов князей я не прятался

и на бабской доле не сватался,

да словами не грешил,

а на ворога спешил!

Эх, мать-перемать,

два раза не умирать,

а один раз помру так помру —

слава вечная мне к лицу!

Слава вечная,

человечная,

не во каменных плитах отлита,

а в сердцах смутным чувством разлита:

Не ври, не воруй,

враг пришёл – так воюй!

Подвиги Соловья Будимировича

– Что смотрите, други-недруги,

чего душу мою мозолите,

рты раззявили непотребные,

пошто коней своих холите?

Одевайтися, собирайтися —

поехали силушкою мериться,

боевым духом обмениваться,

челами биться, помирать ни про что!

«Да за что, Соловей Будимирович,

над нами ты так изгаляешься —

от силушки своей маешься.

Зачем умирать нам зря,

али сила тёмна пришла?»

– Да нет, не пришла. Просто негоже

воинам по пирам сидеть —

силу молодецкую пропивати.

Надо в поле чистое лететь —

удаль молодецкую тренировати!

Приужахнулись мужики, притихли,

что было в прошлый раз вспоминают:

Соловей Будимирович

зарубил пятьдесят ребят —

вот, чорт окаянный!

– Ой не мозоль мне душу, земля-мать!

Я хочу да требу воевать!

Токо где найти ту «рать на рать»?

Если все пьют горькую сидят.

«Будимирович да наш ты Соловей,

ты присядь, поешь, попей —

пир почёстный идёт!»

*

Эх дурной, дурной мужичий род:

Соловей присядет да поест, попьёт,

захмелеет, а захмелев, осмелеет

и без боя да поножовщины

передавит, перемнёт

весь великий Новгород!

А мы хвалу ему споем,

так как в Житомире живём.

Наш воевода

– Наш воевода самый красивый!

«А народ говорит: спесивый.»

– Нашему воеводе ничего не страшно:

татара потоптал – тьма!

«Ага, и бабы ваши

от него без ума.»

– У Ильюшеньки воеводушки

руки аршинные.

«И как колодушки,

ножки не длинные.»

– Коренаст, не спорим,

зато плечист.

«И языком доволен —

уж больно речист!»

* * *

В общем, гуси-лебеди полетели,

пока хвалу воеводе мы пели.

Гуси-лебеди крылами махали,

нашу песню с собою забрали.

И разнесли по белому свету:

«Лучше Ильюшеньки нету

имени для мальчугана!»

– Беги, Ильюшенька, к маме,

вырастай большой да могучий,

и будешь ты Муромца круче!

Богатырь Алёша

А Алёша – богатырь самый молоденький!

Он по реченьке нейдёт,

идёт по броденьку.

Он и спит, что не спит,

глаз открытый свербит.

Он и матерью с отцом обласканный,

говорят они ему очень ласково:

«Береги себя, сын,

ты у нас пока один,

тебе всего лишь двадцать лет,

да и стынет твой обед!»

А как жить молодым,

когда ты несокрушим,

когда тебе лишь двадцать лет,

а в душе, как старый дед?

А «старому деду»

на то ответа нету.

Надо в поле воевать,

силу, удаль прожигать!

Надо в бой идтить,

чтоб года свои ложить

на меч да на копьё.

Сколь осталось нам ещё?

А как домой воротимся,

так не наглядимся

на башку свою седую —

молоду-молоду-молодую.

И мысли, как у ребёнка:

«Не сгорит ли родная сторонка?»

Богатырь и Сила Сильная

– Ты покуда, рыцарь, скачешь?

«Покуда умом не тронулся.»

– А куда путь держишь, не скажешь?

«На Кудыкину гору.»

– Понятно.

«Понятно, так и проваливай!»

– А ты меня идти с собой не отговаривай.

«Вот чорт чумной привязался!»

– Ты, рыцарь, сам в любви мне признался.

«Я?! Когда ж это было?»

– Сам сказал:

«Хочу, чтоб сила меня любила.»

Вот я и есть твоя Сила Могучая!

«Что за зараза скрипучая

за мной увязалась?

Хочу, чтоб ты отвязалась!»

* * *

Как сказал, так и стало:

Сила Сильная от него отстала.

Стало плохо герою сразу,

стал искать на себе заразу:

лопнул блоху, две…

«Всё не то! Что за тяжесть во мне?»

Развернулся, домой поскакал.

Забыл покуда скакал.

А дома жена с пирогами,

тесть с ремнём, да тёща с блинами.

Хорошо! Да так хорошо, что больно.

Не думал рыцарь о воле вольной

больше никогда в жизни.

Кудыкину гору не поминал -

он и так всё на свете знал.

А силищи лишней

нам отродясь не надо,

нам со своей нет сладу!

Иди, Добромир, махайся

Добромиру дома сидеть было плохо.

О «Вавиле и Скоморохах»

читать уже надоело.

Не наше бы это дело —

махать дубиной без толку.

Но если только

на рать, пока не умолкнет!

Выйдем, дубиной помашем,

домой поедем с поклажей:

копий наберём браных,

одёж снимем тканных

с убиенной дружины.

*

Ну что же вы в горе, мужчины?

Не плачьте по сотоварищам мёртвым,

они рядком стоят плотным

на небушке синем, синем,

и их доспехи горят красивым

ярким солнечным светом!

Оттуда Добрыня с приветом,

Вавила и Скоморохи.

И тебе, Добромир, неплохо

там в общем строю стоится.

*

Дома тебе не сидится?

Не сидится – бери дубину!

И про тебя напишут былину.

Как Добрыня Никитич в Ростов за пловом ходил

Дело было почему-то в Ростове.

Пошёл Добрыня туда за пловом,

там восточное блюдо научились готовить

(грех не попробовать, а попробовать стоит).

Попёрся во двор к ростовскому княже:

– Кто меня пловом обяжет?

Ну, пловом не обязали,

а повязать, повязали.

А как повязали, плачет:

– Я пожрать пришёл, а вы так, значит?

«Ах, пожрать он шёл! А мы то глядели:

гора прёт! На всякий случай оковы надели.

Развязывай его, ребята!

Плов готовь, Добрыня невиноватый.

Лиха беда – лишь начало.

Мы, ростовские, хлебами встречаем

(ну если не сразу, то позже)

и угощаем пиром почёстным!»

А у князя глаза соловелые,

щёки от вин раскраснелые,

брюхо откормлено.

И дочка княжна помолвлена

за купца непростого,

а за Тугарина-змея плохого.

Князю ой как эта женитьба не нравится!

Ведь Тугарин-змей всё время буянится:

то деревню какую спалит,

то Ростов по бокам подпалит.

Даже войско его боится,

он на зверя похож и бриться

сроду не собирается.

Дочка княжья слезой умывается.

Пока пир почёстный гудел,

да плов Добрынюшка ел,

припёрся Тугарин на праздник,

сел за стол, умял плова тазик.

Что-то Добрыню сие разозлило:

– Некрасиво так есть, некрасиво!

Отрыгнул на него Тугарин

и промеж ноженек богатырешке вдарил.

Никитич согнулся разочек,

разогнулся, разобиделся очень,

схватил змея и вертеть!

Повертел, покрутил и позволил лететь

до самого Киева-града,

до богатырской заставы, там рады

будут новой забаве бабы —

поляницы удалые (они у нас незамужние,

вам случайно не нужные?)

Как Добрынюшка змея закинул,

так проклятый век сразу сгинул.

Разгулялся ростовский люд:

«Где тут плов за так раздают?»

Князь на Добрыню Никитича не нарадуется,

сватает ему дочку свою. Тот отказывается:

– Мне б до заставы родной добраться,

богатырям помочь драться! —

говорит Добрынюшка князю,

а сам задом, задом

и бегом до Киева-града!

«Не женился чего? Такая награда!» —

друзья к Добрыне пристали.

– Э, вы невесту ту не видали:

она масенькая, с мой мизинчик.

Не влезть мне в её «магазинчик»!

* * *

Да, богатыри – это не люди!

Но о срамном мы писать не будем.

Не бывать богатырям бобылям

Не бывать богатырю без воли.

Да что ты смотришь в это поле?

Али рожь не красна,

аль весна не мила,

иль не семеро по лавкам,

то ли не при родах Клавка?

Ай и рожь золотится,

ай весна серебрится,

да и семеро по лавкам сидят.

Нарожает Клавка семерых ещё ребят!

А как ребята подрастут,

пойдут в богатыри —

час ищи их, два ищи и три ищи:

на какой заставе сидят,

во какое чисто поле глядят?

То ли рожь им больше не красна,

ой ли милая весна им не мила?

Может, семеро по лавкам да люли?

Уж лучше так,

чем страшны, сильны бобыли.

Никто не откликается

«Гой еси!» – никто не откликается.

И кажись, уже смеркается.

«Гой еси!» – домой поворачивается.

Враг, зараза, где ж он прячется?

Ты, кобыла, не думай, что тихо.

Всё одно – кругом сплошное лихо.

И что мир вокруг, ты не решай сумбурно.

Сама знаешь, люд в округе буйный!

Глянь, окрест и до крест —

крест, крест, крест…

И крестов понатыкана тьма!

Нет, не схожу я с ума,

я на татара обижен —

друже лежит недвижен,

другой друже, третий…

А по полю гуляют эти!

Вот ты, Сивка, дура дурой

с раздобревшей от сена фигурой!

А вдруг, скакать и скакать?

Магола тебе не догнать!

«Ты и сам разжирел, детина!» —

вздохнула кобыла. И в спину

подул богатырский ветер.

«Гой еси! Есть кто на свете?» —

все овраги перепрыгали.

Вражий род не курлыкает.

«Гой еси!» – поскакали.

Мужики нас догнали

и спросили строго:

– Как рубежи?

«Да как у бога

за пазухой – вроде тихо,

только слышно, как бродит лихо

по бескрайним равнинам.»

– У, богатырь, ты точно былинный —

беспокойный, как сама природа.

«И то верно, она ж наплодила уродов!»

* * *

Вот и бегай теперь —

ищи бел свет, добрую зиму.

«Гой еси!» – я камень в мир ваш кину.

Скачи, витязь

Скачи, витязь, от мытарств!

Скачи от бед на обед.

Скачи, пока конь не дрогнул.

И чего же ты там припомнил:

о царевне-королевне задумался,

о жене, о дожде? Не думал ты,

что дорога к дому так коротка!

Скачи, потому что устала рука

меч булатный держать,

устала губа клич бросать.

Для губы твоей каша наварена

не царевной – простою Варварою:

вар, вар, вар, Варвара кашу варила,

витязя любила,

любила красивого,

самого милого!

А как звать его, величать – забыла.

*

Щас вернётся к тебе милый,

память то и подправит.

А после полмира

от зла, напасти избавит!

Буян и бой

На буяна и боя не надо:

ему по полю шастать – награда!

Ивану б сеять да пахать,

к ночи до смерти устать,

омыться и спать ложиться.

Но буяну не до сна,

голова свела с ума —

надо поле объезжать,

злого ворога искать:

– Где сидит, в какой канаве,

притаился где, каналья?

Тёмна, тёмна, тёмна рать,

я иду тебя искать!

«Эй, Иван, скачи домой,

щи поспели, дети в вой!

Хватит шастать по полям,

в хоровод вернися к нам.»

– Я вам дам, село, бузить.

Воеводе тут и быть,

на посту, на боевом!

(Не пойти ли мне домой,

что полям этим будет?

Ночь простоят – не убудет.)

И отправился буянище спать —

выпить мёду и кур пострелять!

До меня доехать всё-таки надо

Ты не привык отступать,

ты не привык сдаваться,

тебе и с бабой подраться

не скучно,

но лучше

всё же на князя ехать —

руками махать и брехать:

«Один я на свете воин!»

Я и не спорю:

поезжай хоть на князя —

всё меньше в округе заразы!

Но до меня доехать всё-таки надо,

я буду рада

копью твоему и булату,

а также малым ребятам

и может быть, твоей маме.

Дай бог, жить она будет не с нами.