мысль темя пронзила. Не поленился

богатырь, взошёл на гору.

И как закричит: – Который,

который год вы сидите на рыбе?

Вы не люди, а грибы!

Не мешайте жить животине.

Знаю я остров в пучине

пустой, а сверху, как рыба.

Вот на нём вам плодиться и треба!

Развернул Добрыня кита

туда, где всё смыла волна,

и поплыли они к Сахалину,

где уже прорастала полынью

земелька после цунами;

и последние нивхи не знали

какая их ждёт беда:

люд дурной напором прёт сюда,

чтоб раскинуть свои шатры.

(Айны, это были не вы?)

Но такова была сила природы:

кит с людьми уже на подходе,

близёхонько к берегу пристаёт,

народ (хошь, не хошь) а на сушу идёт

и дивится откровенно долго:

«Как же так? Есть реки, и ёлки

прорастают особенно смело,

а фонтанов нет; не умеем

жить мы в таких условиях!»

Но кит покинул уже акваторию,

уходя в Атлантический океан,

коня богатырского подобрав.

А Добрыня махал руками обеими:

– Да ладно вам, что из дерева сделано,

то и крепче намного!

Хотя, спросите об этом у бога.

Долго ли, коротко ли рыба-кит плыла,

но до моря Белого, наконец, дошла.

Простилась со спасителем и в обратный путь —

от народа глупого отдохнуть.

Глава 5. Добрыня в гостях у деда Мороза и бабы Яги

А Добрыня Никитич в Архангельске попировав

дня эдак три, не меньше, пустился вплавь

по реке могучей, по Двине Северной,

на лодочке быстрой, белой.

И доплыл он до Устюга Великого,

а там в леса потянуло дикие

его кобылу верную:

та чует зло – проверено!

Доскакали они до избушки,

заходят внутрь, там заячьи ушки

дрожат и трясутся от страха,

и золотом шита рубаха

висит, дожидаясь хозяина.

– Неужто изба боярина? —

Добрыня светёлки обходит,

в раскалённую баньку заходит.

А там мужик чудной парится

белый, как лунь, махается

вениками еловыми.

Белки в кадушки дубовые

подливают водички горячей.

«Неужели дед Забавушку прячет?» —

подумал детина наш милый.

– Тук, тук, тут птица не проходила?

Дед Мороз (а это был он) нимало был удивлён:

– Это ж ветром каким надуло

богатыря? Ай да что ли уснула

во дворе охрана моя?

Пойду, вспугну своего медведя`!

– Медведя` покорить, конечно бы, надо,

но зима на улице, и засада

в берлоге медвежьей особая —

не страшна вам дружина хоробрая!

Усмехнулся дед Мороз: – Верно чуешь,

с тобой, гляжу, не забалуешь.

Ну проходи, добрый витязь, омойся.

А в тёмну тайгу не суйся —

там баба Яга живая,

она таких, как ты, валит

целыми батальонами

со своими друзьями злобными.

– Так вот кто спёр царёву птицу! —

ни на шутку Добрыня гневится.

Но однако

разделся, помылся и в драку

ни поспешил пуститься,

а остался столоваться, мыться.

Отдыхал богатырь так неделю.

Вот брюхо уже наел он

почти такое же, как у Мороза.

Не выдержал дед: – Воевода,

не пора ль тебе в путь пуститься?

А то царь, поди, матерится.

Делать нечего, надо ехать.

Хорошо прибаутки брехать

за столом с веселящим пивом,

но не от хмеля воин красивый,

а от дел и подвигов ратных.

Взял Добрыня свой меч булатный,

надел кольчугу железну,

пришпорил кобылу верну

и в тёмны леса галопом!

Допылил бы он так до Европы,

да на избушку Яги наткнулся;

шпионом хитрым обернулся

и айда на разведку.

Но ворон уж карчет на ветке,

бабу Ягу призывая.

И появилась кривая,

будто выросла из под земли:

– Нос, касатик, подбери!

Тебе чего от бабушки надо?

– Я, бабуля, не ради награды,

а пекусь о спасении жизни:

Забаву Путятичну, видишь ли,

злая сила, кажись, прибрала.

Ты деву-птицу не видала,

чи сама её съела в обедню?

Хоть где косточки закопала, поведай!

А сам тычет в бабулечку палкой:

не Горыныч ли это? – Жалко

было бы съесть девицу,

чернавка самой сгодится! —

отвечает служивому ведьма. —

Слезай с коня и поведай,

в баньке моей помойся,

поешь, попей, успокойся.

Беспокойно стало служаке:

вспомнил с Ягусей драки —

последствия её гостеприимства.

– Не пора ли тебе жениться? —

вдруг ласковой стала Яга

и в избушку свою пошла. —

Щас покажу тебе девку,

краше нет! Та знает припевки

все, каки есть на свете,

и лик её дюже светел.

Вошла в избу, выходит девкой,

краше нет! И поёт припевки

все, каки есть на свете.

Никитич нарвал букетик

цветов, что росли возле дома,

и дарит девице (влюблённый).

А та ведёт его в опочивальню

да срывает рубашечку сальну,

в шею вгрызается грубо

и прямо артерию рубит!

Глава 6. Сивка и старичок спасают богатыря от смерти

Вышел дух из воина … ан нет, остался.

Дух, он знает что-то, он не сдался.

А Добрыня мёртвый на полатях

лежит бездыханный. Тратит

бог на небе свои силы,

в Сивку вдул виденьице, как милый

хозяин её умирает.

Фыркнула кобыла: «Чёрт те знает

что творится на белом свете!» —

с разбегу рушит дом, берёт за плечи

Добрыню и на спину кидает,

да бегом из леса! Чёрт те знает

что в нашей сказке происходит.

Старичок на дорогу выходит

и тормозит кобылу:

– Что разлёгся ты, милый? —

и поит воеводу водицей.

«Живой никак?» – конь матерится,

обещает загрызть бабу Ёжку.

– Эх, сивка матрёшка,

не тебе тягаться с Ягою,

её Муромец скоро накроет!

А ты скачи на гору Сорочинску,

там в пещере Забава томится;

змей Горыныч её сторожит.

Тут Никитич приказал долго жить:

оклемался, очухался, встал,

поклонился спасителю и поскакал

на Сорочинскую гору.

«Так ты, казак, в бабку влюблённый?» —

ехидничает кобыла.

– Да ладно тебе, забыли, —

отбрёхивается богатырь. —

Дома поговорим.

А гора Сорочинская далёко,

намял кобыле он боки,

пока до неё доскакал.

А как доскакал, так и встал:

вход в пещеру скалой привален

да замком стопудовым заварен.

Нет, не проникнуть внутрь!

Оставалось лишь лечь и уснуть,

да ворочаясь, думать в дремоте:

«К царю ехать, звать на подмогу

дружину-другую хоробрую,

иль кликнуть киевских добрых

богатырей могучих?»

Бог выглянул из-за тучи:

«Зови ка, дружок, своего спасителя,

от смерти лютой избавителя,

старичка лесовичка;

тот поможет: есть чека

на вашу гору!»

«Ам сорри!» —

хотел сказать богатырь,

да англицский снова забыл,

а посему закричал:

– Старика бы и я позвал,

да как же его призовёшь,

где лесничего найдёшь?

«В лесу его и ищи,

в болото Чёртово скачи!»

Делать нечего, поскакал богатырь в болото,

хоть и было ему неохота.

Доскакал, а там тина и кочки,

да водяного дочки —

русалки воду колготят,

на дно спустить его хотят.

Но Добрыня Никитич не промах,

он в омут

с головой не полезет,

лесника зовёт. – Бредит! —

русалки в ответ хохочут.

Зол богатырь, нет мочи.

/Ну, злиться мы можем долго,

а река любимая Волга

всё равно не станет болотом./

Тут старичок выходит

и говорит уже строго:

– Опять нужен я на подмогу?

– Извини нас, деда, убогих,

но гора Сорочинска заперта

замком аршинным и скалою подперта.

– Ну что ж, – вздохнул лесовичок. —

На этот случай приберёг

я двух медведей великанов,

они играют на баяне

у ярмарки в Саратове,

большие такие, патлатые.

Надо нам идти в Саратов,

и забудь ты про солдатов:

гору ту медведь лишь сдвинет.

Что ж, казак, шелом надвинет

и отправится в путь:

– Токо надо б отдохнуть!

– В Саратове и погуляем:

не одну вдову там знаю…

Глава 7. Наши герои едут в Саратов за медведями

Посадил старичка на коня Добрыня

и в славен град торговый двинул.

Шли, однако, неспешно:

озёра мелкою плешью,

леса небольшими коврами,

бурны реки лишь ручейками

под копытами Сивки казались.

Вот так до Саратова и добрались,

на площадь прямёхонько припарковались,

где шумна ярмарка гудит:

народ сыт, пьян и не побит

столичными солдатами.

И бравыми ребятами

медведи пляшут на цепи.

Добрыня в ус: «Чёрт побери!»

Взбеленился богатырь,

сорвал цепи, говорит:

– Да как же вы так можете

с медведями прихожими?

Медведь, он должен жить в лесу.

Я вас, собратья, не пойму!

А косолапые замахали:

«Ой, мы цепи б вмиг сорвали,

но вот что-то от вина

разболелась голова!»

– Мужики – черти полосатые,

споили мишек! Вы, мохнатые,

идите ка в бор отсыпаться,

а мы по вдовам – разбираться…

Устыдились мужичишки саратовские,

головушки в плечики спрятали

да выкатили бочку с медком:

– Ели мало, мы ещё принесём!

И пошли мишки в бор отдыхать.

А богатырь с дедочком гулять

по вдовушкам горемычным,

к весёлым застольям привычным.

Ах, веселье – не заселье,

а надо бы и честь знать:

через год-другой устал Добрыня отдыхать;

свистнул старичка, но тот пропал куда-то.

Поплёлся богатырь один к мохнатым:

просить помощи свернуть ту гору.

«Нам работёнка эта впору!» —

закивали медведи башками

и маленькими шажками

за Добрынюшкой в путь отправились.

А Горынычу это не нравилось

(он следил за героем с небес,

у него в помощниках Бес).

Бес шепнул: «Помогу тебе, змей,

ты сперва косолапых убей!»

«Да как же я их сгублю?

Богатырь отрубит мне башку.»

«А ты дождись их привала:

толстоногие за морошкой отвалят,

в овраге ты их и спали,

лишь бы не шли дожди.»

Глава 8. Добрыня и медведи спасают Забаву Путятичну

А потапычи с Добрыней идут,

безобразно колядки ревут —

прошлую жизнь поминают.

Былинный им в отместку байки бает.

Даже Сивка бурчит: «Надоели,

лучше б народную спели!»

Ну вот и устали в дороге,

надо б сесть, поесть, поспать немного.

Лошадь щиплет мураву; былинный крячет:

уток подстрелил – наестся, значит;

медведи в лес полезли за морошкой.

Ну так вот, Никитич работает ложкой,

мишки ягодку рвут,

а Горыныча крылья несут

на косолапых прямо.

Но учуял наш конь упрямый

дух силы нечистой,

тормошит хозяина: «Быстро

хватай меч булатен и к друже,

ты им срочно нужен!»

– Что случилось? «Горыныч летит.»

– Ах ты, глист паразит! —

богатырь ругается,

на Сивку родную взбирается

и к медведям скачет,

меч булатен пляшет

в руках аршинных.

/Ну что, былинный,

последний бой впереди.

А как победишь, так гляди

где ворог, где враг притаился.

«Лишь бы воин не обленился,» —

на ветке прокаркает ворон./

Ай, на змея летит наш воин

и с размаху все головы рубит.

/A кто зло всё на свете погубит,

тот и хитру природу обманет —

сам злыднем станет.

Ай нет, пошутила./

Добрыня уселся красивый

на пень замшелый -

устал, наверно.

А мишки спасителя хвалят,

сок из морошки давят,

угощают им казака

да поют: «Оп ля-ля!»

Сивка аж слушать устала,

к поляночке сочной припала,

и фыркнула: «Ух надоели,

шли б они за ёлки, ели!»

Денька три отдохнули и в путь —

скалу надо скорее свернуть,

там Забава Путятична плачет,

обручально колечко прячет:

мужа милого вспоминает,

дитятко ждёт. (От кого? Да чёрт его знает!)

Ну вот и гора Сорочинска,

слышно как стонет дивчинка.

Мишки косолапые,

отодвинув лапами

ту скалу увесисту,

дух чуть не повесили

на ближайши ёлки, ели.

Но вернули дух – успели,

да сказали строго:

«Поживём ещё немного!» —

и пошли в Саратов плясом.

– Тьфу на этих свистоплясов! —

матюкнулся вслед Добрыня

и полез в пещеру. Вынул

он оттуда Забаву,

посадил на коня и вдарил

с ней до самого Кремля.

Оп ля-ля!

Что же было дальше?

Николай рыдал, как мальчик.

А царский трон трещал по швам —

мир наследника ждал:

– Кого родит царица?

Гадали даже птицы:

«Змея, лебедя, дитя?»

(Эту правду знаю я,

но не скажу, однако.)

А во дворце шумела драка

на пиру весёлом.

В глазах ведь каждый – ворог

у богатыря

с опохмелия!

Эпилог

Ай люли, ай люли,

зачем, медведи, вы пошли

туда, куда вас тянет?

Всё равно мужик обманет —

напоит и повяжет,

играть да петь обяжет:

«Ой люли, ой люли,

кому б мы бошку не снесли,

а за морем всё худо —

ходят там верблюды

с огроменным горбом.

Вот с таким и мы помрём!»

–

И ещё несколько маленьких былин про богатырей

–

Богатырь незнамо куда деться, я писатель и ненужность какая-то

Направо – лес, налево – дол,

рядом серый волк прошёл.

Промахнулась стрела —

угодила в зад оленя,

а рога на тебя – мигренью.

Плюнул, устал, до хаты поплёлся.

Лес стоит – не шелохнётся:

берёза шуршит и осина,

леший куда-то сгинул.

А дома ждёт домовой —

кашу варит, и как постовой,

в окно выставился и смотрит.

«Не хочу идти домой,

пусть нечисть сдохнет!» —

развернулся богатырь и в горы!

А под горами ссоры

птиц и зверья лесного.