Но меркнет день — настала ночь;
Пришла — и, с мира рокового
Ткань благодатного покрова
Сорвав, отбрасывает прочь…
И бездна нам обнажена
С своими страхами и мглами,
И нет преград меж ей и нами…
Все-таки ночь — особое время человеческой жизни. Не надо даже привлекать статистику, чтобы убедиться: именно тогда чаще всего случается необычное. Ночью человек как бы прозревает, ему являются вещие видения, он нередко находит ответы на вопросы, которые терзали его многие годы. Поэтов озаряют бессмертные строфы, композиторов — гениальная музыка, ученых — величайшие открытия. Примеров тому множество, что позволяет говорить о ночи как о некоем временном канале, который можно назвать каналом чрезвычайных сообщений. Как к нему подключаются и почему для этого выбрана ночь — одна из загадок нашего бытия.
Я не берусь как-то объяснять ее — просто расскажу о трех случаях из своей жизни, которые подтверждают сказанное. А выводы пусть сделает сам читатель.
Литве, в 30 км от Каунаса, есть городок Ионава, уютный, красивый городок, в окрестностях которого в 1961 г. началось строительство огромного азотнотукового комбината. Я работал там на монтаже с двумя своими товарищами.
Мне пришлось много поколесить по стране и жить в разных общежитиях — как правило, неблагоустроенных, предназначенных лишь для временного обитания. В Ионаве же оно было хоть куда — с ваннами и туалетами, с газовыми кухнями на каждом этаже. Нам на троих отвели 20-метровую комнату, и мы зажили припеваючи. На стройку рабочих возили автобусами, дорога занимала не больше 20 мин, а поскольку трудовой день кончался в пять вечера, то уже самое большое через полчаса мы были дома. Мылись, ужинали, а потом занимались чем хотели — кто шел в местный ресторанчик, кто в кино, а кто — хороводить тамошних красавиц.
В тот день, о котором пойдёт речь, у нас не заладилось на работе, пришлось здорово попотеть, чтобы выполнить намеченное по графику, и мы изрядно устали. А потому, приехав в общежитие, после ужина решили немного вздремнуть. Но, видно с усталости, проспали до десяти часов. Вечер, таким образом, был потерян, и нам не оставалось ничего другого как, побродив по городу, вернуться восвояси и лечь досыпать.
Однако, как скоро выяснилось, внеурочно повалявшись, мы тем самым «перебили» сон, и теперь его не было, что называется, ни в одном глазу. Скрипя кроватными сетками, мы ворочались с боку на бок, замирали в надежде, что сон вот-вот нахлынет — увы, проходил час за часом, а ничего не менялось. Каждый чувствовал, что двое других бодрствуют, но из опасения, что вся ночь может пойти насмарку, никто не пытался начать разговор или хотя бы спросить о чем-либо. В полном молчании мы героически сражались с навалившейся бессоницей.
Справа, в простенке, оглушительно — словно они висели не в комнате, а над всем миром и отмеряли его время — тикали наши ходики, и, слушая это всезаглушающее тиканье, можно было сразу понять, что идет самый глухой час ночи (потом выяснилось, что было половина третьего).
И здесь надобно сказать еще кое о каких деталях.
Единственное, но зато широкое окно комнаты выходило на заросший кустами и деревьями берег реки Нерис, и с моей кровати была видна огромная зеленая Луна, висевшая над ними. Ее призрачный свет заливал окрестности и нашу комнату, придавая всему необычный, я бы сказал, нереальный вид.
Да не подумает читатель, что автор, дабы украсить авансцену, использует дешёвый словесный реквизит, как-то: «огромная зеленая Луна», «призрачный свет», «нереальный вид». Ничуть! Все именно так и было, и было, как полагаю, неслучайно.
К тому же мы подошли к такому месту повествования, когда как раз нужна статистика, — ведь если внимательно ознакомиться с описанием атмосферы непосредственно перед каким-нибудь исключительным природным явлением (скажем, землетрясением), то окажется, что его непременно предваряют некие «таинственные» признаки. Это могут быть необычная тишина и неподвижность воздуха, очень ощутимое чувство беспокойства или тревоги и даже… огромная зеленая Луна, поскольку катаклизмы чаще всего наблюдаются именно в полнолуние. Поэтому я не могу отбросить мысль, что состояние природы в ту ночь каким-то образом соотносилось с тем, что вскоре и произошло. Но обо всем по порядку.
Итак, мы по-прежнему лежали без сна, и напряжение обстановки достигло того предела, когда явственно ощущалось: если как-то не разрядить ее, то непременно что-то случится. Так оно, собственно, и вышло.
Только заскрипела кроватная сетка под моим другом, лежал у окна, и только он, сев, успел сказать: «Не могу больше! Надо что-то делать!», — как в комнате загорелся свет. Вспыхнула наша единственная лампочка, висящая над столом, хотя слово «вспыхнула» употреблено здесь не точно, — нет, она не вспыхнула, а медленно разгорелась, будто ее кто-то раздувал. От призрачного слабого мерцания до мощного зеленого (!) пламени. И так же медленно зеленая корона стала опадать, тухнуть и наконец померкла. Я почувствовал, как у меня зашевелились волосы на голове (сказано опять же не для красного словца, все так и было). Минуту в комнате царило молчание, потом мы разом встали, включили свет и посмотрели друг на друга. Никто не мог сказать ничего вразумительного. Мы знали лишь одно: то было посещение.
Для успокоения совести осмотрели лампочку, проводку, выключатель. Все оказалось исправным, но свет тем не менее загорался. Сам по себе, и это был факт, вещь, как мы знаем, упрямая.
Мои друзья, на глазах у которых случилось описанное, ныне живут в Москве. Это Владимир Дробышев и Анатолий Шавкута, люди довольно известные в столичных литературных кругах. Они могут подтвердить, что в моем рассказе нет ни слова выдумки.
К середине 60-х, после непрерывных 15-летних странствий по стране, я решил сменить свои многочисленные профессии и заняться исключительно литературной работой, к которой давно тянулся.
И вот в мае 1966 г. меня отправили в командировку от журнала «Вокруг света» — в город Выборг, где советские и финские строители совместно возводили мост. Как говорили тогда — мост дружбы. Но всем известно, что дорога на Выборг проходит через нынешний Санкт-Петербург, а там и до сих пор живут мои хорошие друзья, не навестить которых я не мог. Результат в таких случаях известен: я загостился в Ленинграде и лишь спустя неделю, 13 мая, приехал автобусом в Выборг.
Времени у меня оставалось в обрез, поэтому я, быстро устроившись в гостинице, поспешил на объект. Слава Богу, требовался лишь фотоочерк, но все равно пришлось провести на стройке целый день, облазить все ее участки.
В гостиницу я вернулся около 10 ч вечера, усталый донельзя. Думал только об одном: приду, чего-нибудь поем и тут же завалюсь спать. А утром с первым же автобусом уеду в Ленинград. Командировка заканчивалась, надо было возвращаться в Москву и отчитываться за поездку.
И вот я в постели. Чистые простыни приятно холодят тело. Закрываю глаза в полной уверенности, что моментально провалюсь в сон. Иначе и быть не может, веки просто слипаются от усталости.
Но проходит минута, другая, а я не могу уснуть. Поворачиваюсь на другой бок, потом на спину, прячу голову под подушку. Напрасно, спать не хочется. Делать нечего, встаю и выхожу в коридор покурить. Затем опять ложусь, и опять начинаются мучения. Хочу уснуть, всеми мыслями стремлюсь к этому, а получается все наоборот. Постоянно верчусь с боку на бок, все простыни сбиты, а подушка скомкана. Снова иду курить. Смотрю на часы над столиком дежурной. Второй час ночи. А я лег в начале одиннадцатого.
Описывать следующие два часа не стану. Скажу только, что еще несколько раз выходил курить, чем немало заинтриговал дежурную.
Около трех ночи я предпринял очередную попытку — вернувшись из коридора, лег и почувствовал, как мной, наконец, овладело состояние полусна-полуяви. Но весьма странное: вроде сплю, а вроде и нет. А главное — вдруг, ни с того, ни с сего, возникли мысли о матери. Выяснилось, что я забыл, с какого она года — то ли с 1906, то ли 1907-го.
Конечно, уже старая, думал я, но на здоровье пока не жалуется. Ждет меня из командировки, потому что обещал ей заехать на обратном пути. Надо в Ленинграде купить подходящий подарок.
Такие вот мысли крутились в голове, а затем наступило нечто совсем непонятное.
Находясь все в том же состоянии прострации, я внезапно услышал музыку. Траурную. А вслед за тем увидел похоронную процессию. Впереди нее несли гроб, и в нём я, к своему ужасу, увидел мать! Это меня настолько поразило, что я стряхнул с себя оцепенение и вскочил с кровати. Сунув в зубы сигарету, снова пошёл курить в коридор. Этот перекур был последним: в номер, я лег и уснул, как младенец. И все «заспал», не вспомнил утром ни о чем.
К обеду я уже был в Ленинграде и звонил в дверь к моим знакомым, у которых перед этим гостил целую неделю. И тут меня ждало первое удивление. Хозяйка квартиры, Елена Александровна (кстати, мать моего друга Димы Брускина, переводчика Ст. Лема), впустив меня, вдруг обняла и поцеловала. Обычно она этого не делала, просто говорила: «А-а, это ты. Ну проходи». А тут такие нежности.
— Что это с вами? — удивился я.
— Тебя Света встретила? — вопросом на вопрос ответила она. — Она поехала к тебе в Выборг.
Господи, с какой стати Диминой сестре ехать встречаться со мной в Выборг? Зачем?!
Об этом я и спросил у Елены Александровны.
— Мама попала под машину, — сказала она.
Я опять ничего не понимал.
— Какая мама?
— Какая, какая… Твоя!
И только тут я вспомнил полночное видение и все понял.
— Вчера нам принесли телеграмму из «Вокруг света». Откуда они узнали, что ты остановился у нас, — понятия не имею, — продолжала Елена Александровна.
— Я тоже, — недоумевал я. — Впрочем, какие пустяки. Что в телеграмме? Как она себя чувствует?
Несмотря на зловещие предзнаменования, я не допускал и мысли, что с матерью произошло нечто ужасное. Был уверен, что она в больнице и что как только увидит меня, дело пойдёт на поправку.
— Положение мамы тяжёлое, — ответила Елена Александровна, и голос ее звучал, как всегда, мягко и ровно, хотя, щадя меня, она скрыла правду, ибо знала, что матери уже нет в живых.
Вечером я сел в поезд и в пять утра 15 мая был в Калинине. Оттуда до моего дома было 30 км, и я доехал на такси за полчаса. Едва расплатился с шофером, как из подъезда вышел сосед, дядя Миша.
— Привет! — поздоровался я. — Как дела у матери?
Сосед посмотрел на меня с некоторым испугом.
— Какие могут быть дела, — промолвил он. — Умерла…
Я почувствовал, что ноги не держат меня…
А теперь расклад по времени.
Мать попала под машину около двух часов дня 13 мая. Травма была ужасная, и она умерла по дороге в больницу. «Сообщение» о смерти (а как еще назвать мое ночное видение?) я получил с опозданием более чем на 12 ч. Выходит, оно пришло уже от мертвой?..
Всякий, кому хоть раз снились кошмары, знает, что это такое. Испытываешь разные чувства, вплоть до смертельного ужаса, а просыпаясь, чувствуешь лишь одно — громадное облегчение. Слава Богу, это был только сон!
Мне, как и всякому нормальному человеку, кошмары тоже снятся. Но то, что я во сне увидел в году, наверное, 1982-м, не забылось и до сих пор.
А приснилось мне, что меня ужалила змея. И не куда-нибудь, не в ногу, не в руку, как могло бы случиться в действительности, а в щеку! Не помню сейчас, в какую, да это и не важно; важно другое — то омерзение, которое я ощущал, когда холодное змеиное тело прикасалось к моему лицу, те ужас и боль, какие я испытал, когда змея укусила меня. От боли я и проснулся. И ощутил прилив необычного счастья от сознания того, что происшедшее есть лишь порождение сна. Полежав некоторое время, я снова уснул, а утром не помнил ничего. С тем и уехал на работу. И вот сижу, делаю дело, и вдруг — звонок. Беру трубку. Звонит моя хорошая знакомая Светлана Москаленко, а в голосе — торопливость и тревога. Спрашивает, как я себя чувствую, не случилось ли чего. Спасибо за внимание, отвечаю, все в порядке. «Ну и слава Богу, — облегченно вздыхает она. — А то мне сегодня приснился жуткий сон. Будто тебя укусила змея».
Меня словно обожгло молнией, и я тотчас вспомнил свой ночной кошмар. Справившись с волнением, рассказал обо всем ей. А она поведала подробности своего сна. В нём было лишь одно отличие: «ее змея» кусала меня в ногу.
После работы я встретился со Светланой, и мы долго обсуждали, что же это было за знамение. Ни к чему определенному не пришли, но она, зная, что я по-ухарски отношусь к своему здоровью, посоветовала мне поостеречься.
Со здоровьем в ближайшее время никаких осложнений не произошло, но «укус» я все-таки получил. Поистине змеиный — мне «поставил подножку» в очень серьезном деле человек, которого я считал своим другом на протяжении 20 лет. Кстати, при встречах он любит лобызаться по русскому обычаю.
Последний штрих к портрету моей знакомой: годом раньше она, сама того не зная, безошибочно отыскала в романе М. Булгакова «Мастер и Маргарита» мои любимые строчки…