В трёх домах от меня пустыня Негев. Лысенькая такая. Когда мы впервые встретились, я даже удивился:

— И это ты, — говорю, — пустыня?

— Пустыня, — говорит. — Только я по-русски не разговариваю. Ты меня по-бедуински спроси.

— По-бедуински, — говорю, — я, ни бельмеса.

Призадумалась Пустыня. Наморщила лысину, что ей заменяла лоб. Это бывает. Старого Януса называли двуликим, а он был просто лысый человек, лицом смотрел вперед, а лысиной оглядывался. Такие были времена. Живи да оглядывайся, чтоб сзади по голове не врубили.

Так о чём я? Ну да, наморщила Пустыня лысину и говорит:

— Ни бельмеса — это не по-бедуински. Это по-татарски.

Во даёт!

— Да ты откуда татарский знаешь? — спрашиваю. — Ты кто по образованию?

— По образованию я никто, — говорит она с такой важностью, будто по образованию она профессор. — Тут один татарин репатриировался, ни бельмеса не понимал. Ну, я и научилась.

Способная.

— И это ты так по-русски не разговариваешь! А по-какому мы с тобой говорим?

— Ну и что? — небрежно обронила она. — Я же не говорю, что никогда не разговариваю. Когда не разговариваю, а когда и разговариваю. Тут у нас одни русские живут. В смысле евреи.

— А почему русские в смысле евреи, а не евреи в смысле русские?

Пустыня задумалась. Она плохо разбиралась в национальном вопросе.

— Не морочь голову, почему да почему. Допочемукались там у себя, что здесь оказались.

— Ты не груби, — попросил я её. — Я тебе по-русски так нагрублю, что ты и бедуинский, и татарский забудешь.

— Ладно, чего раздухарился, — сказала она на слишком даже русском языке. — Давай, рассказывай, что там у тебя, а я послушаю.

И я стал рассказывать, а она стала слушать.