А в Ноттвиче в тот день не было видно зари. Над городом, как ночное беззвездное небо, лежал туман, но на улицах над самой землей воздух был чист. Ничего не стоило вообразить, что это ночь. Первый трамвай выполз из парка и двинулся к рынку. На дверях Королевского театра ветер трепал старую афишу.

По окраинным улочкам Ноттвича, тем, что были ближе к шахтам, брел старик с шестом и стучал в окна. В витрине магазина канцелярских товаров на Хай-стрит красовались молитвенники и Библии. Среди них, как увядший венок красных маков у памятника погибшим, виднелась открытка — сохранившаяся, наверно, со Дня перемирия: «Взгляните и поклянитесь павшими на войне, что никогда не забудете». В слабом свете наступившего дня вспыхнул зеленый глаз светофора, и освещенные вагоны трамвая медленно проехали мимо кладбища, мимо туковой фабрики и пересекли широкую, чистую, одетую в бетон реку. Из католического собора донесся звон колокола. Потом раздался свисток.

Переполненный поезд въехал в новое утро. На лицах пассажиров осела копоть, все спали не раздеваясь. Мистер Чамли съел слишком много сладкого, во рту появился неприятный привкус, ему хотелось почистить зубы. Он высунул голову в коридор, и Рейвен тут же отвернулся к окну и принялся разглядывать подъездные пути и груженные углем платформы. От туковой фабрики несло тухлой рыбой. Мистер Чамли метнулся в другую сторону вагона, чтобы узнать, к какой платформе прибывает их поезд.

— Простите, — извинился он, наступив Энн на ногу. Она улыбнулась про себя и тоже толкнула его ногой. Мистер Чамли свирепо воззрился на нее.

— Простите, — сказала она и стала краситься, чтобы привести себя в человеческий вид, а заодно смириться с мыслью о тесных уборных Королевского театра, керосинках, предстоящих скандалах и интригах.

— Пропустите вы меня или нет? — прошипел мистер Чамли. — Я здесь выхожу.

По отражению в окне Рейвен видел, как мистер Чамли вышел из поезда, но преследовать его не решился. Ему показалось, будто какой-то голос, донесшийся через сотни туманных миль, через бескрайние поля, где сейчас шла охота, вдруг сказал ему: «Всех, кто едет без билета...» В руках он держал полоску белой бумаги, которую ему дал кондуктор. Он открыл дверь и смотрел, как поток пассажиров течет мимо него к выходу. Ему нужно выиграть время, а бумажка в руке очень скоро поможет им опознать его. Ему нужно время, а в его распоряжении — теперь он это понял — не больше двенадцати часов. Полиция обойдет все гостиницы, все дома, где сдаются комнаты. Остановиться ему негде.

И тут, у торгового автомата на второй платформе, в голову ему пришла мысль, которая наконец столкнула его с жизнью других людей и разбила скорлупу его одиночества.

Большинство пассажиров уже ушло, но у дверей буфета какая-то девушка ждала носильщика. Он подошел к ней.

— Помочь вам поднести вещи?

— О да, если это вам не трудно, — сказала она.

Он стоял, слегка наклонив голову, чтобы она не увидела его губы.

— Как насчет сандвича? — спросил он. — Дорога была утомительная.

— А что, уже открыто? Рано ведь еще, — спросила она.

Он тронул дверь.

— Да вроде открыто.

— Это что, приглашение? — спросила она. — Вы угощаете?

Он посмотрел на нее с легким удивлением: улыбка, аккуратное личико, широко поставленные глаза. Он больше привык к рассеянным, механическим нежностям проституток, чем к такому вот естественному дружелюбию, к такому вот бесшабашному озорству.

— О да, плачу я, — отозвался он, внес ее вещи внутрь и постучал по стойке.

— Вы что возьмете? — спросил он, стоя к ней спиной при бледном свете лампы: он пока не хотел ее пугать.

— Здесь богатый выбор, — заметила она. — Сдоба, булочки, наверное с прошлого года, сандвичи с ветчиной. Я бы хотела один с ветчиной и чашку кофе. Или это вас разорит? Тогда кофе не надо.

Он подождал, пока буфетчица уйдет, а его спутница набьет рот (чтобы не могла закричать, если вздумает), и повернулся к ней лицом. Его смутило, что она не только не проявила никаких признаков отвращения, но даже улыбнулась, насколько позволял набитый рот.

— Мне нужен ваш билет, — сказал он. — Меня разыскивает полиция. Я пойду на все, чтобы получить ваш билет.

Она проглотила хлеб и закашлялась.

— Ради бога, — попросила она, — стукните меня по спине.

Он готов был выполнить ее просьбу — так она его удивила. Он не привык к нормальной жизни, и это его раздражало.

— У меня пистолет, — сказал он и добавил неловко: — Взамен я дам вам вот это. — Он положил бумажку на стойку, и она, все еще кашляя, с интересом прочла:

— Первый класс. Проезд до... Так ведь я же могу потребовать с них разницу. Мне это даже выгодно, но при чем здесь пистолет?

— Билет, — потребовал он.

— Вот.

— Итак, — продолжал он, — вы выйдете из вокзала вместе со мной. Я не хочу зависеть от случая.

— А почему бы вам сначала не съесть свой сандвич?

— Перестаньте, — сказал он. — Мне сейчас не до шуток.

— Люблю настоящих мужчин. Меня зовут Энн. А вас?

Послышался свисток поезда, вагоны двинулись, длинная полоса огней ушла в туман, вдоль платформы тянулся шлейф пара. На какое-то мгновение Рейвен потерял Энн из виду — это она подняла чашку и выплеснула ему в лицо горячий кофе. От боли он откинулся назад, закрыв руками глаза, взвыл, совсем как зверь, так ему было больно. Вот что чувствовал, наверно, и военный министр, и его секретарша, и отец, когда петля захлестнула его шею. Прижавшись спиной к двери, он искал правой рукой пистолет; люди вынуждали его творить черт знает что: он терял голову, но он сдержал себя и усилием воли превозмог боль от ожога, боль, толкавшую его на убийство.

— Ты у меня на мушке, — сказал он. — Бери чемоданы и эту бумажку. Выходи первой.

Она повиновалась. Шла она нетвердой походкой — мешали тяжелые чемоданы.

— Передумали? — спросил кондуктор. — По этому билету вы могли бы ехать до Эдинбурга. Или хотите сделать остановку?

— Да, — ответила она, — да. Именно так. — Он вытащил карандаш и стал что-то писать на этой ее бумажке. Энн пришла в голову одна мысль: надо, чтобы он запомнил ее и этот билет. Возможно, ее будут допрашивать. — Нет, — тряхнула она головой. — Пожалуй, дальше я не поеду. Останусь здесь. — И она прошла мимо него, надеясь, что теперь-то он ее все-таки запомнит.

Улочке, бежавшей между двумя рядами маленьких запыленных домов, казалось, не будет конца. Прогромыхав, скрылся за углом фургон молочника.

— Ну, теперь-то я свободна? — спросила она.

— Ты что, за дурака меня держишь? — со злостью сказал он. — Топай дальше.

— Могли бы и взять один чемодан. — Она оставила его на дороге и пошла. Рейвену пришлось взять его. Чемодан был тяжелый. Рейвен нес его в левой руке, правой сжимал пистолет.

— Эта дорога не в Ноттвич, — сказала она. — Нам надо было свернуть направо на том углу.

— Я знаю, куда иду.

— Хотела бы и я знать.

Маленьким домишкам, потонувшим в тумане, казалось, не будет конца. Какая рань! Открылась дверь, и женщина забрала оставленный молочником бидон с молоком. Через окно Энн увидела мужчину. Он брился. Ей захотелось позвать его, но он словно был в другом мире: она представила себе его тупой взгляд, представила, как он будет долго-долго соображать, пока до него дойдет, что тут что-то не так! Они все шли и шли — впереди она, Рейвен на шаг позади. Как узнать, он и в самом деле готов стрелять или только пугает? Если он может выстрелить, значит, что-то натворил.

— Вы убийца? — спросила она.

Это ее простодушие, этот шепот, в котором сквозил страх, Рейвен воспринял как что-то знакомое, близкое — ведь сам он привык к страху. Страх жил в нем двадцать лет. Это с нормальной жизнью он не мог сладить.

— Да нет, — не задумываясь ответил он. — Разыскивают меня по другому делу.

— Тогда вы побоитесь стрелять. — Она бросила ему вызов, но у него уже готов был нужный ответ — ответ, который не мог не убедить, потому что был правдой.

— Я не собираюсь сидеть в тюрьме. Пусть лучше повесят. Как повесили моего отца.

— Куда мы идем? — снова спросила она, пытаясь сообразить, как же все-таки выбраться из этого положения.

Он промолчал.

— Вы знаете эти места?

Но он уже не хотел больше говорить.

И вдруг вот он — выход: напротив магазинчика канцелярских товаров, рядом со стендом, на котором были расклеены утренние газеты, разглядывая витрину, заполненную дешевой писчей бумагой, ручками и чернильницами, стоял полицейский. Она почувствовала, как Рейвен приблизился к ней: все произошло слишком быстро, она просто не успела решиться. Они миновали полицейского и пошли посередине улицы. Теперь кричать уже поздно — до полицейского ярдов двадцать, все равно не спастись.

— Наверняка вы убийца, — повторила она тихим голосом.

Его вдруг словно прорвало, когда она повторила это слово.

— Вот тебе и справедливость. И всегда ведь так. Хорошо о тебе никто не подумает. Мне пришили кражу, а я даже не знаю, где их украли — эти деньги.

Из кабачка вышел человек и принялся протирать ступеньки мокрой тряпкой. Запахло жареным беконом. Чемоданы оттягивали им руки. Рейвен не мог сменить руку из боязни отпустить пистолет.

— Если уж кто родился уродом, — сказал он, — пиши пропало. Все начинается в школе, даже еще раньше.

— А что у вас с лицом? — злорадно спросила она.

Ей казалось, пока он говорит, еще остается надежда. Трудно, наверное, убить человека, с которым ты только что разговаривал.

— Губа, конечно.

— А что с ней?

Он удивился:

— Ты хочешь сказать, ты не заметила...

— Ах да, — понимающе сказала Энн. — Заячья губа... Я видела кое-что и похуже.

Наконец грязные домишки остались позади. Она прочитала на табличке название: «Улица Шекспира». Стены из ярко-красного кирпича с фахверком, крыши с коньками в стиле Тюдоров, двери с витражными стеклами, и названия у этих домов были соответствующие — что-нибудь вроде «Приют отдохновенья». Эти дома несли в себе даже нечто худшее, нежели убожество бедности, — это было убожество духа.

Они находились уже на самой окраине Ноттвича, где жилье строили дельцы-спекулянты: потом они продавали его в рассрочку. Энн пришло в голову, что он привел ее сюда, чтобы убить на этих истерзанных полях, тянувшихся за районом новостроек, где трава была втоптана в глину, а там, где когда-то шумела рощица, теперь торчали пни. Спотыкаясь под тяжестью чемоданов, они миновали дом с открытой дверью, куда в любое время дня мог войти покупатель и осмотреть все — от маленькой квадратной гостиной до такой же маленькой квадратной спальни и ванной и уборной на лестничной площадке. Большой плакат гласил: «Войдите и осмотрите этот дом. Он называется «Обитель уюта». Десять фунтов наличными — и он ваш».

— Вы что, собираетесь купить дом? — отчаянно пошутила она.

— У меня в кармане сто девяносто фунтов, а я не могу купить на них и коробки спичек. Говорю тебе, со мной вели двойную игру. Не крал я этих денег. Мне дал их один ублюдок.

— Вот это щедрость!

Рейвен в нерешительности остановился у «Тихой завади». Дом был только что построен — окна даже не успели помыть.

— Мне дали их за одну работенку, — пояснил он. — Я сделал ее хорошо. Он должен был заплатить мне как положено, зовут этого ублюдка Чел-мон-дели. Я его преследую.

Он подтолкнул ее к калитке «Тихой завади», они прошли по дорожке (она еще была не доделана) и завернули за угол к черному ходу. Туман здесь внезапно обрывался: казалось, они стоят на границе дня и ночи. Рассеиваясь, туман уходил длинными космами в серое зимнее небо. Рейвен навалился плечом на дверь этого крохотного, будто кукольного домика, гнилое дерево хрустнуло, и замок отскочил. Они оказались на кухне, где с потолка свисали провода, а из стены торчали трубы для газовой плиты.

— Отойди к той стенке, чтобы я мог тебя видеть. — Не выпуская пистолета, он опустился на пол. — Я устал. Всю ночь простоять в этом проклятом поезде... Я уже ничего не соображаю. Не знаю, что с тобой и делать.

— Я нашла здесь работу, — сказала Энн. — Если я ее потеряю, то останусь без гроша в кармане. Даю вам честное слово, что никому ничего не скажу, только отпустите. Только вы ведь мне не поверите, — безнадежно добавила она.

— Честное слово! Мне его уже не раз давали, — мрачно размышлял Рейвен. Он сидел в пыльном углу возле раковины. — Пока ты здесь, я на некоторое время в безопасности. — Он закрыл лицо руками и поморщился: ожог давал себя знать. Энн пошевельнулась. — Не двигайся. Буду стрелять.

— Сесть-то я могу? — сказала она. — Я тоже устала. Мне придется быть на ногах всю вторую половину дня. — И тут она вдруг представила себе, как ее еще теплое тело запихивают в шкаф. — Я оденусь китаянкой и буду петь в театре.

Но он не слушал ее, он напряженно размышлял, как ему самому выбраться из этого кошмара. Она попробовала подбодрить себя песенкой, которая почему-то пришла ей на ум, и замурлыкала ее. Песенка напоминала ей о Мейтере, о долгой дороге домой и о том, как он сказал ей «до завтра».

— Я слышал эту мелодию, — сказал он, но не мог вспомнить где: вспомнилась лишь темная ночь, холодный ветер, чувство голода и скрип граммофонной иглы. Ему казалось, будто что-то острое и холодное с невыносимой болью вонзается в его сердце. Сидя в углу, под раковиной, с пистолетом в руке, он заплакал. Он плакал беззвучно, и слезы, которые он не в силах был остановить, застилали ему глаза. Слезы, казалось, были отдельными от него живыми существами, обладавшими собственной волей. Энн, ничего не замечая, продолжала мурлыкать песенку:

И вдруг, заметив, что он плачет, оборвала песню.

— Что случилось?

— Ни шагу от стенки — пристрелю.

— Я вас расстроила?

— Тебя это не касается.

— Я тоже человек, — сказала Энн. — Вы пока не сделали мне ничего плохого.

— Ничего не случилось. Просто я устал. — Он оглядел голые пыльные доски кухни. — Надоело болтаться по гостиницам. Я бы взялся доделать эту кухню. Когда-то я учился на электрика. Я образованный. «Тихая завадь», — вспомнил он. — Звучит недурно, особенно когда ты так устал. Только вот написано неправильно: вместо о — а.

— Отпустите меня, — попросила Энн. — Можете мне поверить. Я ничего не скажу. Я даже не знаю, кто вы такой.

— Да уж куда там — поверить! — грустно усмехнулся он. — Как только попадешь в город, сразу увидишь в газетах мою фамилию и мои приметы: сколько мне лет, в какой я одежде. Не крал я этих денег, но я могу сообщить в газеты приметы человека, которого я разыскиваю: фамилия — Чол-мон-дели, профессия — шулер, жирный с виду, носит изумрудный перстень...

— Постойте, постойте, мне кажется, я ехала с ним сюда. Вот уж не подумала бы, что он способен...

— Он всего-навсего агент, — сказал Рейвен, — но если бы я его нашел, я бы уж вытряс из него, кто его хозяева...

— Почему бы вам не сдаться властям? Сообщить полиции, что на самом деле произошло...

— Великолепная мысль! Сообщить полиции, что друзья Чамли укокошили этого старого чеха. Умно, ничего не скажешь!

— Старого чеха?! — воскликнула она. Туман над районом новостроек поднялся, обнажив истерзанные поля, и в кухоньке стало немного светлее. — Это вы о том, про что сейчас все газеты пишут?

— Вот именно, — с мрачной гордостью ответил он.

— И вы знаете человека, который убил его?

— Как самого себя.

— И Чамли в этом замешан? Тогда, выходит, все ничего не поняли?

— Точно. Ничего они там не понимают, в этих ваших газетах. И никогда не поверят тому, чему надо поверить.

— А вы с Чамли все знаете. Тогда, если бы вы нашли Чамли, войны бы не было.

— Да плевать мне, будет она или нет. Я только хочу узнать, кто это ведет со мной двойную игру. И расквитаться с этим ублюдком, — глядя на нее, пояснил он.

Он заметил про себя совершенно спокойно, что она молода и красива. Как женщина она сейчас для него не существовала. Он чувствовал себя как пойманный волк, который смотрит из клетки на выросшую в тепле и уюте домашнюю собачку.

— От войны людям хуже не будет, — сказал он. — Она покажет им, что к чему, покажет, кто чего стоит. Что-что, а это я знаю. Я ведь все время на войне. — Он похлопал по пистолету. — Меня вот что волнует: что мне с тобой сделать, чтобы ты хотя бы день сидела тихо.

— Неужели вы хотите меня убить? — прошептала она.

— Если мне ничего больше не останется, — сказал он. — Дай мне немного подумать.

— Но я была бы на вашей стороне, — умоляла она, лихорадочно выискивая глазами, не найдется ли чего такого, что можно было бы швырнуть в него, чтобы спастись.

— На мою сторону никто не станет, — сказал он. — В этом я убедился. Даже тот коновал... Понимаешь, я урод. Я и не пытаюсь корчить из себя красавца. Но я образованный. Я во всем разобрался. — Он быстро добавил: — Я только напрасно трачу время. Пора.

— Что вы хотите делать? — спросила она, медленно подымаясь на ноги.

— А-а, — разочарованно протянул он, — опять испугалась. Мне нравилось, когда ты не боялась. — Направив пистолет ей в грудь, он посмотрел на нее в упор и сказал: — Не надо бояться. Эта губа...

— Да что мне ваша губа, — в отчаянии сказала она. — И никакой вы не урод. Будь у вас девушка, вы бы и думать об этом забыли.

Он покачал головой.

— Ты говоришь так потому, что боишься. Ко мне так не подъедешь. Тебе очень не повезло, что я наткнулся именно на тебя. Не бойся смерти. Все мы умрем. Если будет война, тебе все равно не выжить. Все произойдет неожиданно и очень быстро, и даже не больно будет, — сказал он, вспомнив раздробленный череп старика. Вот она смерть: убить человека — все равно что разбить яйцо.

— Вы хотите застрелить меня? — прошептала она.

— Да нет же, нет, — сказал он, пытаясь успокоить ее. — Повернись спиной к стене и иди к той двери. Тут есть, наверно, комната, где я мог бы запереть тебя часа на два.

Он смотрел ей в спину, ему хотелось сделать все чисто, чтобы ей не было больно.

— А с вами можно договориться, — сказала она. — Мы могли бы стать друзьями, если бы встретились при других обстоятельствах. Скажем, у служебного входа в театр. Кстати, вы когда-нибудь водили девушек в театр?

— Я?! — удивился он. — Нет. Да и кто со мной пойдет?

— Вы вовсе не так некрасивы, — сказала она. — По мне, так уж лучше быть с заячьей губой, чем со сплющенными ушами, как у тех парней, что воображают себя силачами. Когда они в шортах, девушки от них без ума, но до чего же у них глупый вид во фраках.

«Застрелишь ее здесь, еще кто-нибудь увидит в окно, лучше наверху, в ванной», — пронеслось у Рейвена в голове.

— Иди, иди, — сказал он. — Шагай.

— Отпустите меня, пожалуйста, во второй половине дня, — взмолилась она. — Если я не явлюсь в театр, я потеряю работу.

Они оказались в небольшом холле, еще пахнувшем краской.

— Я дам вам билет на наш спектакль, — сказала она.

— Иди, иди, — сказал он. — Поднимайся по лестнице.

— Стоит посмотреть. Альфред Блик в роли вдовы Туонки.

На лестничной площадке было всего три двери, одна из них с матовым стеклом.

— Открой вот эту дверь, — приказал он, — и зайди туда.

Он решил, что выстрелит ей в спину, как только она переступит порог. Тогда ему останется только потянуть за ручку, и ее не будет видно. Ему вспомнился тихий голос секретарши, бормотавшей что-то в агонии за дверью. Воспоминания никогда его не тревожили. Он был равнодушен к смерти. Глупо бояться ее в этом пустом холодном мире.

— Ты счастлива? — хрипло спросил он. — Я хочу сказать — ты любишь свою работу?

— Только не эту, что нашла сейчас, — ответила она. — Но не вечно же я буду работать. Или, вы полагаете, никто на мне не женится? Я все же надеюсь.

— Входи, — прошептал он. — Выгляни в окно.

Его палец был уже на спусковом крючке. Она послушно пошла вперед. Он поднял пистолет. Рука не дрожала. Она ничего не почувствует, уверял он себя. Если и нужно чего-то бояться в этом мире, то только не смерти. Она взяла сумочку, которую до этого держала под мышкой. Сумочка была причудливой, замысловатой формы, сбоку кусочек крученого стекла и хромированные инициалы Э. К. Она, видимо, собиралась подкрасить губы.

Внизу хлопнула дверь и кто-то сказал:

— Простите, что я притащил вас сюда так рано, но мне придется допоздна задержаться в конторе...

— Ничего, ничего, мистер Грейвс. Какой милый домик, не правда ли?

Энн повернулась, и он опустил пистолет. Она беззвучно прошептала:

— Входите, скорей.

Он повиновался, он ничего не понимал, он все еще готов был выстрелить в нее, если она закричит.

— Уберите, — сказала она, увидев пистолет. — С ним только беды наживешь.

— Твои чемоданы на кухне.

— Знаю. Они вошли через парадную.

— Газ и электричество подведены, — сказал второй голос. — Десять фунтов наличными, подпишите вот эту бумагу, и можете завозить мебель.

Первый голос, который почему-то вызывал у Энн ассоциации с пенсне и высоким стоячим воротничком, произнес:

— Мне же надо все как следует обдумать.

— Идемте посмотрим наверху, мистер Грейвс.

Было слышно, как двое внизу прошли через холл и стали подниматься по лестнице. Агент тараторил без умолку.

— Я выстрелю, если ты... — начал было Рейвен.

— Тише, — прервала его Энн. — Молчите. Эти деньги при вас? Дайте мне две бумажки...

Увидев, что он колеблется, она прошептала:

— Придется рискнуть.

Агент и мистер Грейвс были уже в одной из спален.

— Вы только посмотрите, мистер Грейвс, — разливался соловьем агент, — стены обиты вощеным ситцем...

— А звукоизоляция хорошая?

— Мы используем особую технологию. Притворите-ка дверь. — Дверь закрылась, и до Энн с Рейвеном донеслось приглушенное, однако вполне различимое: — И вы уже ничего не услышите в коридоре. Эти дома строились в расчете на людей семейных.

— А теперь, — сказал мистер Грейвс, — я хотел бы осмотреть ванную.

— Не двигайтесь, — пригрозил Рейвен.

— Да уберите вы его наконец и будьте самим собой.

Сказав это, Энн закрыла за собой дверь ванной и направилась к спальной. Та открылась, и агент, с предупредительностью человека, известного во всех барах Ноттвича, спросил:

— Да-да, чем могу быть полезен?

— Я проходила мимо, — громко сказала Энн, — и увидела, что дверь открыта. Я хотела пойти к вам, но решила, что вряд ли застану вас так рано.

— Для такой прекрасной юной леди, как вы, я всегда на месте, — сказал агент.

— Я хочу купить этот дом.

— Но послушайте, — возмутился мистер Грейвс, человек неопределенного возраста в черном костюме (бледное лицо и возмущенный вид его наводили на мысль о бессонных ночах и многодетной семье, ютящейся в переполненной квартире). — Вы не имеете права. Я осматриваю этот лом.

— Да, но муж велел мне купить его.

— Я пришел первым.

— Вы уже внесли деньги?

— Мне же надо сперва его осмотреть, не так ли?

— Вот, — сказала Энн, показывая две пятифунтовые ассигнации. — Теперь все, что мне остается сделать...

— Это подписать вот здесь, — закончил за нее агент.

— Погодите, — сказал мистер Грейвс. — Мне нравится этот дом. — Он подошел к окну. — Мне нравится вид из окна. — Его бледное лицо было обращено к израненным полям, тянувшимся под редеющим туманом к горизонту, где высились кучи шлака. — Совсем как в деревне, — мечтательно проговорил он. — Жене и детям будет хорошо.

— Простите, — перебила его Энн. — Вы понимаете, что я готова уплатить и подписать?

— А документы? — спросил агент.

— Я принесу их после полудня.

— Позвольте мне показать вам другой дом, мистер Грейвс. — Агент легонько икнул и извинился: — Я не привык заниматься делами до завтрака.

— Нет, — ответил мистер Грейвс, — раз не этот, вообще никакого не надо.

Бледный и обиженный, стоя в лучшей спальне «Тихой завади», он бросил вызов судьбе, а судьба, как он знал из долгого и горького опыта, всегда принимала вызов.

— Ничего не поделаешь, — сказал агент. — Этот дом вам уже не купить. Кто первым приходит, того первого и обслуживаем.

— До свиданья, — бросил мистер Грейвс, унося вместе с собой вниз по лестнице свою жалкую, узкогрудую гордыню. По крайней мере, он мог с полным основанием утверждать, что, если уж ему не досталось то, что он хотел, он не станет довольствоваться никаким заменителем.

— Идемте прямо в контору, — сказала Энн, взяла агента под руку и повернулась спиной к ванной, где остался стоять мрачный и загнанный человек с пистолетом в руке.

Они спустились вниз и вышли на улицу. Холодный пасмурный день показался ей теплым: она снова была в безопасности.